Загляни в колодец души

Теперь и Герыча жалко. И особенно Коляна. Он добрый был. Был! Страшное слово «был». Жил пацан. А теперь его нет. Был! Был веселый, отзывчивый. Но зависимый. Раб друга. И он, Алешка, подчиненный. Как любил выражаться Герыч? «Вы мои шестерки».

Кто такие «шестерки» Алешка знал, отец, то есть батя просветил: Это шныри, прислуживающие блатному. Но быть «шестеркой», значит, быть под защитой. Так оно и было. Никто трогал их, Алешку и Коляна, потому что шестерили Герычу. Это правда. Горькая, но правда. Герка любому мог накостылять.

А Герыч боялся? Алешка вспомнил, как разбил ему нос. Почувствовал же тогда, что бесстрашный предводитель банды испугался отпора. То есть, Герыч тоже был трусоват.

Не захотел Алешка больше шестерить – стал Герыча бояться.

А что в школе было бы? Герыч извел бы его. Значит, ему, Алешке, смерть Герыча выгодна.

Алешка испугался этой мысли. «Нет! Я гибели пацанам не желал! Просто надоело прислуживать!» Но надо быть правдивым самим с собой: хорошо, что нет ни Герыча, ни Коляна.

Это свобода!

Прав отец: «Говорили себе, что ты невиновен. Обязательно поверишь!» – и будет здорово.

Алешка судорожно вздохнул: «Все, что ни делается, к лучшему! Я не убивал! Я не убивал!»

Первый раз он уснул сразу, не ворочаясь, как будто потерял сознание.

Мать подошла к постели сына – он спал безмятежно, поднимая в улыбке уголки губ, прижимая к груди книгу. Осторожно вытащила ее – «Три мушкетера».

Глава 21. Селена

– Заключение получила? – Степан Иванович после обеда держался за голову и пил лекарство: на совещании отругали.

– Да. У одного – отек Квинке, у второго – ожог гортани.

– Ожог? Чем это? Паром?

– Хреном.

Александр усмехнулся, а Игорь поднял голову: «Ничоси! Вызывающе! Дерзкая девочка». Они так с начальником не разговаривали.

Степана Ивановича от непочтительности Селены покинула боль. Девушка задорно засмеялась, на щеках образовались ямочки. Парни уставились на нее, забыв, о чем шла речь.

Селена успокоилась, глянула на лица сослуживцев – вспомнила про ямочки. Сделала физиономию серьезной, нахмурила брови.

– Я не шучу, товарищ майор. Надышались бизнесмены парами хрена и вот – печальный итог.

– Та-ак, замечательно! То есть грустно. – Степан Иванович успокоился, стал перекладывать папки с одного края стола на другой. – Несчастный случай. Дело закрывай. И точка.

– Не могу. В крови – снотворное. Это убийство.

Степан Иванович подбежал к Селене, выхватил лист с заключением. Поискал очки, вернулся к своему столу, повыдвигал ящики – нашел на голове.

– Не ве-е-рите-е? – голосом обиженной малышки протянула Селена – Александр с Игорем улыбнулись.

– Не отдел, а стендап какой-то! – майор отбросил протокол. – Я пообещал начальству: сегодня закрываем! Завтра меня сожрут, косточки обглодают и выплюнут.

– За один день не слопают. – Селена посмотрела на пухлого майора и проворчала. – Только покусают. А съедят – заведем дело о каннибализме.

Александр улыбнулся, а Игорек прыснул.

– Шуточки прекратить! – майор стукнул кулаком по столу и покраснел. – Я за все в ответе.

– Не вы же снотворное подсыпали, – Селена подшивала бумаги, глаз не поднимала.

«Надо держаться. Хочет меня сломать», – она напряглась.

– А кто? Кто?! Я спрашиваю! – Степан Иванович застонал и схватился за виски. – Нажрутся хрена, запьют чем попало, а мы – разгребай!

Ни Александр, ни Игорь, ни Селена уже не могли сдерживаться, хохотали, вытирая слезы.

Дверь распахнулась. Вошел подполковник. Его кустистые брови поднялись до середины лба.

– Не понял: куда ли я попал? В цирк? Весело вам? Дело закрыли?

Глава 22. Хорватов. 26 лет назад

На завтра назначили похороны Герыча и Коляна. Алешка не находил себе места: придется идти, а не хочется.

– Надо, сынок. Вы столько лет дружили. Родителей мальчишек уважить нужно, – мать плакала несколько дней. Проговорилась: представила: был бы сын с друзьями в тот день – неизвестно, что произошло бы.

– Хорошо, что ты с ними дружить перестал, – заголосила она.

Подошел отец. Он не пил три дня. Хмурился, но не ругался. Разговаривал по-доброму. Мать прижималась к его плечу – он гладил ее по спине. Она немного успокоилась.

– Завтра все пойдем. – Отец закурил дрожащими руками. – Костюм мой готовь. Рубашку белую.

– Господи! Два гроба сразу! – мать перекрестилась и открыла шифоньер. – Сынок! А ты в чем пойдешь?

– Мне без разницы. Только не в школьной форме.

– Хорошо, хорошо. Брюки и рубашка.

Мать суетилась весь вечер, наглаживая одежду мужчинам. Долго перебирала свою. Выбрать было трудно: несколько нарядных костюмов со школьных времен, ситцевые летние платья для дома, ни одного темного.

– Тоже пойду: черный низ – светлый верх, – решила она, доставая старую юбку и бежевую блузку.

День выдался пасмурный. Небо опустилось так низко, что хотелось втянуть голову. Накрапывало.

Все шептались: «Природа оплакивает мальцов».

Испуганной стайкой стояли одноклассники. Алешка подошел поздороваться – отвернулись, сделали шаг от него.

«Я что? Должен был умереть с ними?» – чуть не закричал Алешка.

Сжал зубы. Встал в стороне.

Соседи шушукались, глядя на него.

«Что происходит? Зачем я пришел? А не пришел бы? Было бы еще хуже: словно я виноватый или убийца».

Алешка зашатался. Подошла мать, обняла за плечи: «Спокойно. Без нервов. Скоро все закончится». Она поцеловала его в висок – он отшатнулся: вдруг одноклассники увидят?

Потом не помнит, как шли за закрытыми гробами на кладбище, как учителя говорили речи, лживые, неискренние: какими хорошими были мальчики, послушными, вежливыми…

Как закапывали пацанов, как выли родители Герыча и Коляна – ничего не помнит, мать потом говорила.

***

Алешка заболел: температура, лихорадка.

Врач сказал: «На нервной почве». Прописал витамины.

Лежал целыми днями. Читал и спал, просыпался – снова читал, чтобы не думать о бывших друзьях и ничего не вспоминать.

Отец запил. Так загулял, что еле откачали. Два раза вызывали скорую. Забрали в больницу: обострилась легочная болезнь, заработанная в тюрьме.

Мать держалась: двое больных. Исхудала, постарела за эти дни. К мужу бегала по два раза в день. Ходила за животными. Вечерами сидела с Алешкой.

– Сынок! Один ты у меня. Держись. В жизни все бывает. На отца надежды никакой нет. Сам видишь.

Она плакала и сморкалась. Говорить было не о чем. Просто сидела, поправляла одеяло и смотрела на сына.

Алексей вспомнил библиотекаря. С Татьяной Петровной хоть поговорить можно было.

Он никак не мог дочитать «Трех мушкетеров».

До первого сентября оставалось два дня.

Глава 23. Селена

В родной город вернулись и Регина, и Ольга: не удалось зацепиться в областной столице.

Регину взяли в прокуратуру. Ольгу – в отделение, где служила Селена. Началась скучная взрослая жизнь: весь день на работе, а вечером… Занимайся чем хочешь.

Подруги встречаться стали чаще. А что еще здесь делать? В провинции – работа и дом, дом и работа. Из развлечений только кинотеатры и кафе.

***

Хитрая Регина стала пропадать на службе: заметила, что прокурор сидит допоздна. Пожилой, лысоватый, но разведенный. Прибегала советоваться, заваривала чай с мятой. Выслушивала рассказы о прошлом.

– Регина, он же тебе в отцы, нет, в дедушки годится, – Ольга, обеспокоенная нездоровым интересом подруги, не деликатничала, говорила в открытую. Смотрела требовательно, словно хотела вызвать совесть Регины на беседу, общаться с ней без посредников.

– Ну и что? У него есть преимущество. – Регина не кокетничала, излагала конкретно, но в глазах был смех. – У дедушки четырехкомнатная квартира в центре.

– А наследники? – Ольга неожиданно для всех тоже проявила деловую хватку, не стала ныть о любви, даже не округлила глаза.

– Я что, дурочка? Все пробила: детей нет, жена умерла, дальних родственников нет. Юрист я или кто? – Регинка достала помаду и густо накрасила губы вслепую, облизала, и только после этого посмотрелась в зеркало, осталась довольна. – Мастерство не потеряешь, не профукаешь.

Непонятно, к чему это относилось: к окучиванию прокурора или к обработке губ.

– А как же идеи феминизма? – усмехнулась Селена. – Ты же больше всех кричала: «Главное – независимость от мужчин! Всего добьюсь сама!»

– Было дело, – Регина даже не обиделась. Старушечьим голосом проскрипела: «Молодость. Эх, молодость». – В жизни нужно устраиваться.

– Переобуваешься в воздухе? А мне, что говорила: идешь в структуру, где почти одни мужики. Бабы там только для того, чтобы супруга отхватить. Держись, не будь как все.

– Думаешь, я для чего в универ МВД поступила? – Регина бросила зеркальце в сумку. Посмотрела на Селену оценивающе: она всегда видела в ней, в первую очередь, соперницу. – Я не ты. Романтика выветрилась. Не нужна мне правда. Моя задача – обеспечить себе будущее. Обеспечить – ключевое слово. Поняла?

Прозвучало это цинично и грубо. Селена не узнавала щебетунью Регинку. Притворялась? Или изменилась так быстро?

Ольга моргала, потягивала коктейль.

«Моралистка молчит. Тоже преобразилась? – Селена разочарованно разглядывала подруг. – Да, выходим на новый виток отношений».

Пауза затянулась. Никто не хотел продолжать разговор. Регина выдернула трубочку и залпом выпила коктейль. Ольга ковырялась в мороженом.

– Селеночка! – у Ольги прорезался голосок, слащавый до тошноты. – Александр за тобой ухаживает?

Селена поперхнулась. Регина постучала ей по спине.

– С чего ты взяла? – Селена внимательно окинула взглядом подругу. – Что, четвероногие уже не интересуют? Эволюционируешь, волонтерка?

– Вообще-то, я не слепая. – Ольга набрала полную ложку мороженого, но до рта не донесла: оно плюхнулось на юбку, потом на пол.

– Зрячая, но туповатая. Себя рассекретила. Что, глаз на капитана положила? – Регина кинула подруге салфетки. – Отбивать мужика нужно тихо, незаметно от соперницы, с честным видом, делая мелкие подлости.

Регина говорила серьезно.

Селене стало противно. Что больше обсудить нечего? Строили из себя независимых. А сами…

Она забыла уже о Дэне-Куколке, о борьбе с собой.

А Шурец… Александр – хороший парень. Надежный. Чем-то отца напоминает. Ухаживает? Не замечала. Может, со стороны виднее? Друг – да. Наставник – да. Заботливый и… все.

– Ну что, феминистки? – Селена откинула назад волосы, положила на стол тысячу. Подняла бокал. – За свободу от мужчин! Удачной охоты!

Она медленно встала, ожидая от подруг уговоров не уходить. Но они молчали.

Селена сглотнула горечь. Значит, не дружба это? Притворялись. Было удобно: вместе жили-выживали в общаге. А теперь… Дорожки в разные стороны. Не так себе представляла… Все не так виделось: и дружба, и служба.

У Ольги лицо покрылось неровным румянцем. Губы тряслись. Она остервенело терла пятно на юбке. Ей было обидно. Вышла из образа, в который долго входила. Сорвалась. А что? Регинке можно, а мне нет?

– Да, мне нужен парень. Мне необходим муж! – Ольга закрыла лицо руками. – Я не такая красивая, как Селена. И не такая сексуальная, как Регина. И имя у меня обычное.

– Детский сад! Дуры. Почему поругались? Из-за мужиков. Ха-ха-ха. – Регина тоже бросила на стол тысячу.

– Расплатишься, мать Тереза. Достала за столько лет своими нравоучениями. Адью.

Покачиваясь на каблуках, виляя задом, она направилась к выходу, ловя взгляды мужчин, но смотрели они только на ее ноги.

– Животные. Ни денег, ни интеллекта, – процедила она. Кому?

Селена ждала такси за углом кафе. Заметила Регину – уткнулась в телефон. Столько лет дружбы! А сейчас видеть никого из них не хотелось. Тем более говорить.

На душе было темно, погано. Хотелось плакать.

Она посмотрела в окно кафе: Ольга доедала мороженое, старательно облизывая ложечку – самообладанию волонтерки можно позавидовать.

Глава 24. Хорватов. 26 лет назад

1 сентября одноклассники в белых рубашках с небрежно закатанными рукавами стояли кучкой, отдельно от девочек. Поплевывали в их сторону, демонстрируя презрение. Искоса разглядывали округлившиеся фигуры. Отпускали непристойные шуточки.

Школьную форму уже отменили. Повседневная превратилась в джинсы, которые стирали раз в неделю, а на торжественные линейки было принято ходить по старинке: в черно-белом варианте. Шиком считалось у девчонок являться в парадной форме: темное платье, прозрачный кружевной фартук, белые гольфы поверх колготок, банты.

С цветами были только девчата. Мальчишки стояли, покачиваясь с пятки на носок, засунув руки в карманы.

Алексей отыскал своих. Классной руководительницы еще не было. Внутренне сжался, но подошел.

Разговоры сразу прекратились. Все уставились на него.

Алексей стоял, словно прокаженный, один-одинешенек, между группками девчонок и мальчишек, не делая шага ни к одним, ни к другим. Он был непривычно тихим, можно даже сказать, пришибленным. С двух сторон тянуло холодом.

Он за лето вымахал, был на голову выше приземистых, привыкших к тяжелой работе на огородах, мальчишек. Бросалась в глаза его бледность, чистые ногти – все это сразу отметили.

– Леха, ты что? Захворал? – Филя, его неизменный сосед по парте, выглядел как кубинец: загорелый до коричневого цвета, только с выжженными на солнце волосами.

– Переболел, – процедил Алексей, сплюнул сквозь зубы, как учил Герыч, и отвернулся.

– Видать, шибко, – сочувственно отреагировал Филя, взбив челку.

– Аж на мозгах отразилось, – добавил лопоухий Мишаня. – В библиотеке он болел все лето – чай пил с Татьяной.

– С Татьяной Петровной, – Алексей пригвоздил его взглядом, сжал кулаки.

– Ну, с Петровной. А я че? Ни че. – Мишаня спрятался за рослого одноклассника. Тот отвесил ему щелбан.

Больше расспрашивать желающих не было. Все помнили прошлый учебный год: многих неоднократно компания из трех друзей била. Сейчас один остался, но с виду злющий. Ну его.

Алексей наблюдал: поняли одноклассники, что он изменился, и его лучше не трогать? Неизвестно. Да и какая разница?

Со следующего дня сидел один и только за последней партой третьего ряда. Играл в молчанку, тихо, сосредоточенно наверстывая пропущенное в прошлом году. Знаний не было. Было только желание учиться. А что еще одному делать?

– Батя, мне бы репетиторов по алгебре и русскому. Можно? – решился спросить к концу недели.

– Что так? Трудно вспомнить то, чего не знал? – ехидно, вопросом на вопрос ответил отец.

– Да.

– А у нас что, лишние деньги завелись? – прищурился отец. – Где эти мешки с накопленным богатством? Покажи-ка мне.

Алексей сжал губы: не работает, пьет, еще и издевается.

– Деньги найдем. – Мать взлохматил сыну волосы, улыбнулась. – Меня как раз на работу пригласили.

Алексей удивился: мать не работала уже много лет. Неужели в школу вернется?

Она подавала на стол ловко и молча. Отец сник, поняв, что сморозил глупость.

Алексей увидел мать другими глазами: а ведь в семье она рулит! Вывозит их всех на себе: пашет и на огороде, и на рынке, содержит всех. Отца ни в чем не упрекает, а тот все болеет после тюрьмы.

Алексей недобро посмотрел на него. Ага! Болеет. И деньги у него есть. Только матери не дает. «Морозит» он их, гад. И пьет. Каждый день пьет!

Мать в школу не пошла. Устроилась мыть пол в многоэтажках, так называли четырехэтажные домах возле администрации поселка.

Дома были новые, построенные для молодых специалистов. Работать уборщицей там никто не хотел: очень грязно, постоянно пирушки, гулянки, груды мусора.

Алексей решил помогать. Мать и так была худющей, загорелой до черноты, шаталась от ветра. Выносил мусор, пол, конечно, не мыл – мать не разрешала.

– Не мужское это дело, сынок. А вот тяжести таскать – пожалуйста. Очень выручишь.

В школе мальчишки попробовали над ним подтрунивать: поломойка, мусорщик. Но быстро перестали: Филя несколько дней сиял синим носом и красными ушами – получил и замолчал. Даже не пожаловался.

Все сделали вывод: Хорват остался тем же. Только поумнел, учиться стал.

Одноклассники раздражали его своими глупыми играми, подколками. Было не смешно.

Они обитали на одной стороне пропасти, а он перепрыгнул на другую, но не допрыгнул, зацепился за край, ноги болтались.

Страшился смотреть вниз, боялся оглянуться: там осталась все бывшее и нормальная жизнь обыкновенного деревенского пацана.

Будущее казалось далеким и прекрасным без одноклассников.

Глава 25. Хорватов

Алексей ехал в машине один.

Столбы и деревья мелькали, убегали назад, а мысли почему-то мчались в прошлое, обгоняя автомобиль.

Прошлое тащило именно вперед – Хорватов забеспокоился.

Почему его постоянно перебрасывает туда? Иногда кажется, что сам хочет переместиться, вернуться, чтобы подправить. Зачем? Чтобы снова пережить все ужасы? Поступить по-другому? А как?

В школьные годы боялся каждый день. Дрожал. Вздрагивал. Понял, что такое страх.

Мало того! Увидел его! Страх сидел с ним за одной партой, на свободном стуле, свесив длинные мохнатые ноги. Хорват боялся туда рюкзак ставить.

Почему?

Чтобы страх не заорал: «Ты убийца!» Он, издеваясь, шептал каждый день:

«Убийца… Я никому не скажу… Тсс!»

Алексей был рад, что остался без друзей. Мог проговориться. Да, обязательно бы выдал тайну. А для чего тогда друг?

Матери сказать не мог. А другу бы сказал. Почему так?

Почему близкому человеку, родному, открыться страшнее, чем постороннему?

Глаза! Смотришь в глаза! С товарищем идешь рядом, взгляд – вперед, а мама смотрит в глаза.

Но понять и простить может только мама.

Нет, матери говорить нельзя. Все воспринимает острее, чем отец. Тот в глаза не заглядывал. Послушал, выпил, поспал и забыл. Или не забыл, а сделал вид. А мать убивается, плачет.

Мужчины и женщины разные. Почему?

Забыл сегодня проговорить:

– Я не убивал. Я не убивал. Я не убивал!

Странно, но постепенно свыкся с этой мыслью. Хотя и убийца. Вспомнилось: прихлопнул жирную зеленую муху, смахнул на пол и забыл. На стене остался след – мать ругалась. Заставила мокрой тряпкой пятно оттирать. А оттер – все! Ничего не было. Никого не убивал.

И отец сказал: «Не человека же убили. Недочеловека. Отбросы в землю закопали. Нет тела – нет дела.

Но не похоронили. Закидали. Как-то не по-человечески.

Эх! Если бы можно было забыть… Но не вернуть! Нет. Возвращаться не нужно. Страшно.

Забыть бы все. Не получается.

Странно: прошлое-то стало настоящим.

Он растирал виски, как будто там был ластик, стирающий неприятные воспоминания.

Всплыла мысль: «Почему убил бомжа, а чаще приходит не он?»

– Ты и меня убил… – хрипло проговорила девушка с заднего сиденья. Запахло гнилью.

Машина вильнула – лоб Хорватова покрылся бисером пота.

Сзади отчаянно засигналили.

Глава 26. Селена

Начальник говорил долго и нудно. Селена смотрела на стол: деревянные узоры словно растеклись по столешнице, закручиваясь в замысловатые розочки возле сучков.

– … Наше отделение занимает первые места по показателям. И я не собираюсь отступать на последние позиции. Ты поняла, Ярская? Что молчишь?

Вопрос прозвучал как из пропасти. Тягучий, глухой, он долго доходил до Селены.

Она посмотрела на полковника.

– Будет неправильно закрыть дело: преступник или преступники останутся безнаказанными. Это несправедливо по отношению к жертвам.

– Да какое тебе дело? К твоему сведению, эти жертвы в прошлом – бандиты! – полковник вскочил. – Упертая, ты, как твой отец!

Селена встала. Заговорила медленно, делая большие паузы между предложениями, словно опасалась, что до начальника не дойдет.

– Буду считать это комплиментом… Прошу дать еще неделю… Приведу бумаги в порядок… и закрою.

– Вот и правильно. – Начальник сел, поерзал, уютно устраиваясь. «Сработаемся. Девка умная, хваткая – толк будет». Он откинул голову на спинку кресла.

– Иди, иди. Работай, – пробормотал, еле шевеля безвольными губами. Лицо обмякло, стало спокойным.

Селена осторожно отодвинула стул, встала и, стараясь не стучать каблуками, вышла. В приемной приложила палец ко рту – тихо!

Секретарь кивнула, прыснула в ладошку, открыла пасьянс.

Глава 27. Хорватов. 24 года назад

В десятом классе собралась разношерстная публика. Добавились парни из соседнего поселка.

Алексей старался держаться особняком. Дружить ни с кем не хотелось. Потерпеть два года и – в институт. Там новая жизнь, новые друзья. А здесь – детский сад.

Он со страхом ждал уроки литературы.

Летом читал «Преступление и наказание». Как потом оказалось – единственный из класса. Роман прошли мимо – учительница Достоевского не любила. Алексей разочаровался, переживал: остались вопросы, они мучили его.

Заболел. Воспалились воспоминания.

Как Раскольников, несколько дней пролежал в лихорадке. Ныло все внутри и снаружи. До тела невозможно было дотронуться: тысячи иголок пронзали кожу, а под ней был слой холодца, который колыхался, сдвигался и ныл.

Мать сидела возле него три дня и три ночи. Меняла влажное полотенце на лбу. Оно мгновенно высыхало. Она смачивала его в воде с уксусом. Противный запах вызывал тошноту.

– Сынок, что случилось? Это опять нервы. – Мать держала его руку, убрала с груди книгу. – Ты хоть не читай пока.

Посмотрела на обложку – закусила губу.

– И книга такая… тяжелая. Зачем в школе изучать? Ты сильно впечатлительный. Может, ну ее? Потом отрывками, в кратком изложении, почитаешь?

– Ма, ты иди. Мне лучше…

Он закрыл глаза. Слезинки катились и катились на подушку.

Алексей вместе с Родионом идет по Петербургу, заходя в каждую распивочную. Спускается по многочисленным ступенькам, погружаясь в смрадную, тяжелую атмосферу. Задыхается.

«Тварь ли я дрожащая?» – спрашивает Раскольников. Взгляд у него жуткий, направленный в глубь себя, а смотрит на Алексея.

– Я точно тварь! Дрожащая, мерзостная. Ты еще не убил, а я-то убил! Я знаю, что это такое.

Родион меняется, поднимает на него свои прекрасные темные глаза, смотрит долго, удивленно: «Нет, ты не убивал…».

– Не хотел, но убил, – отвечает Алексей и сам не верит сказанному. Хлопает Родиона по плечу, снисходительно улыбается.

– Никто не имеет право на кровь. Никто! Даже не проверяй, Родион! Не ходи ты к этой Алене Ивановне. Да, старуха мерзкая, на крысу похожа со своей грязной косичкой. Но зачем убивать? Что она тебе сделала? Ты сам ей заклад принес? Сам. Твои проблемы. Она выручает людей. Хотя и жадная. Не убивай!

Родион не слушает и все считает и считает ступеньки и шаги. Алексей идет рядом.

У Раскольникова есть идея. Он охвачен этим. Сопротивляться не может. Она им руководит и толкает на страшное.

У Алексея нет никакой теории. Но он уже переступил грань. То есть тоже совершил преступление. Сам, без идеи.

Раскольников хочет проверить, кто он, к какой категории людей принадлежит. Он, Алексей, вообще ни о чем не думал.

Как сложно!

Раскольников добрый: пытается помочь пьяной девушке, отдает последние копейки семье Мармеладова. Раскольников злой: убивает старуху, ее сестру.

А он, Алексей? Добрый или злой? Скорее добрый. А драки? Это зло? Нет. Необходимость. Что доброго сделал? Ничего.

Петух посмотрел на Алексея, вывернув голову, одним глазом. Моргнул. Или подмигнул?

Топор… Топор… Почему и там, и здесь топор?

Голова петуха лежит в траве, глаза подернулись белой пленкой. Петух бегает по двору, не понимая, куда бежать, и на всякий случай делает круг.

– Зачем ты меня убил? – голосом бомжа спросил петух, завалился на бок и притих.

– За-ч-чем? За-ч-чем? – загалдели куры.

– Это не я! – хором крикнули Родион и Алексей.

– Тихо, тихо, сынок! – голосом матери произнесла лошадь, лежа на мостовой. Она приподняла морду. Влажный глаз с большими ресницами уставился на Алексея. Расширился и втянул его, неся по закручивающемуся коридору.

– Ма-ма-а! – закричал Алексей, теряя сознание от скорости, мигающих огней. – Ма-ма-а-а…

Глава 28. Селена

Селена шла по коридору, машинально кивая и улыбаясь, не различая лиц.