Загляни в колодец души

– Да? Можно попробовать, – на самом деле, она об этом мечтала. – А где Ольга?

– Наша мать Тереза сегодня на акции «Помоги братьям меньшим». Повела первокурсников в питомник. – Регина соединила ладони на уровне груди и закатила глаза. Зажала нос пальцами и продолжила гнусавым голосом:

– Спасем бездомных собачек! Сбросимся на котиков!

– В учебное время?

– Да, мероприятие студкома. Завидуешь? Пошли уже, следачка.

Глава 6. Хорватов. 26 лет назад

Мальчишки мчались, словно сдавали зачет по физре. За хлебным амбаром остановились. Дыхание вырывалось с хрипом, в горле першило, языки присушило к небу. Они стояли, согнувшись, уперев руки в согнутые колени.

– Я сдохну сейчас, – просипел Герыч.

– Я тоже, – Колян прошептал и облизал губы шершавым языком.

Алешка ничего не говорил, под ребром кололо и екало.

Вдруг Герыч повалился на землю, катаясь по пыли и сквозь слезы смеясь. Колян с Лехой испугались: крыша отъехала. Герыч, корчась, указывал пальцем на штаны Лехи: между ног расплылось мокрое пятно.

– Обо… обоссался… – простонал Герыч. – Сыкун!

Алешка опустил голову, расширил глаза, вспыхнул, морщась от боли в висках, а теплая жидкость все текла по ногам… Он оттолкнул Коляна и побежал, задыхаясь от стыда. Свернул к палисадникам, перепрыгивал через ветхие заборчики, клумбы. Налетел на бабку, поливающую цветы. Она долго вопила, посылая ему вслед проклятия.

Мать встревожилась сразу: сын влетел бледный, растрепанный. Закрылся в комнате.

– Что так рано? Говорил, вечером придешь.

Она заглянула, заметила ошалелые глаза, трясущиеся руки.

– Ма! – он умоляюще посмотрел на мать. – Не сейчас. Потом поговорим.

Закинул голову, разглядывая потолок, но слезы вылились все равно, покатились по пыльным щекам, оставляя кривые дорожки. Громко всхлипнул, вытер нос рукавом.

– Случилось что? – Мать нахмурилась. – Чем пахнет?

– Ничем. Все нормально.

Она подошла, погладила по голове: случилось!

Дверь от удара ногой распахнулась.

– Опять сопли распустил? – гнусаво спросил пьяный отец и оттолкнул мать. – Пошла отсюда!

Она вздохнула, вышла, прижав руки к животу, словно получила удар. Губы тряслись, она зажимала их зубами. Расплакалась только на кухне.

Отец плюхнулся на кровать сына – пружины ржаво застонали.

– Оте… – Алешка сказал и испугался: так говорить нельзя! – Батя! Мы человека убили!

– Кого? – голос у отца равнодушный и насмешливый.

– Бомжа…

– Кого? – он сощурился.

– Бомжа.

– Кого?!

– Дядьку… Вонючего.

– Бомжа! Не человека! Никому не нужную тварь.

Отец взлохматил редкие волосы. Закурил.

– Рассказывай!

– Он ухи попросил… Герыч его ударил.

– Жалко жратвы?

– Нет. Он ложкой грязной полез. В котелок.

– А ноешь что?

– Мы отпинали его. Посадят теперь.

Алешка заплакал горько, надрывно.

– Не хочу в тюрьму! Боюсь!

– И там люди живут, – назидательно, как учитель, произнес отец и нахмурился.

Алешка зарыдал громче.

– Куда мужика дели? – батя дергал себя за нос, глаза блуждали по комнате.

– Мы его не трогали. Только проверили, дышит или нет.

– Как? Ухо к груди прикладывали? – нервно хохотнул отец.

– Стекло к носу – не запотело…

– Кто ж из вас такой умный?

– Герыч…

– Искусственное дыхание изо рта в рот делали? – издевался отец.

– Не-ет. – Алешку чуть не стошнило.

– Ладно, не ссы, что-нибудь придумаю.

Алешка всхлипнул – прикрыл пах.

– Обоссался, что ли?

Отец оторвал его руки от штанов, полюбовался на пятно, качая головой. Открыл дверь и закричал:

– Мать! Сын у нас – сыкун. Иди, штаны забирай в стирку!

Глава 7. Селена

Регина болтала не останавливаясь. Обо всем сразу: о несправедливо поставленном неуде, о выгодно купленной сумочке, о красивых старшекурсниках… Без смысловых переходов. Без пауз. Валила все в одну словесную кучу.

Селена снисходительно слушала, изредка кивала. Получив порцию одобрения, Регина заводилась и тараторила без перерыва.

Они направлялись в новое кафе, открытое общей знакомой. Она бросила четвертый курс: выскочила замуж за бизнесмена средней руки, но красавца, правда, лысоватого и толстого. Открыла заведение «общепита», как презрительно сама называла. На самом деле, гордилась: кафе необычное, для феминисток.

«Что к чему? Супруг в наличие, а отстаивает права женщин. Хотя… Одно другому не мешает», – подумала Селена.

Регина, понизив голос, объяснила, она-то все знает: «Мужик у нее – домашний деспот, побивает ее. Кафе – укрытие для нее. Туда он фиг войдет».

– Это сепаратистский феминизм, – блеснула знаниями Селена.

– Что за хрень? – удивилась Регина.

– Стремление отстраняться от мужчин.

– А что? Есть еще какой-то? – Регина толкнула дверь.

– Да! Помадный! Это для тебя: право на сексуальность.

– Ты серьезно? И такой есть? Я записываюсь. – Она облизала ярко-красные губы.

Местечко оказалось занимательным: охранницы – две накачанные дамы, на двери – табличка: «С животными и мужчинами не входить».

Подруги прыснули. Селена представила бешенство мужского пола.

«Интересно, это законно?» – спросил внутренний юрист.

Круглые столики, ажурные стулья.

Получили меню в стильной обложке из тонкой розовой кожи. Стали толкать друг друга ногами под столом, сдерживая улыбки: пирожное «Неуклюжий самец», десерт «Женская свобода», мороженое «Ты всегда права!» И все в таком духе.

Сделали заказ из любопытства: десерт «Глаза стриптизера», коктейль «Убить Билла». «Глаза» оказались вкусными: две вишенки на взбитых сливках с вафельной крошкой, а Билла было не жалко, прикончили многослойный напиток после десерта.

– Молодец, Инка! – Регина облизала ложечку. – Резко жизнь изменила. И фамилия у нее сейчас другая.

– А ты откуда знаешь?

– На стенде для покупателей прочла: Своенравова!

– Не зря в универе МВД обучаешься, – похвалила подругу Селена и проглотила зависть. – А я не догадалась посмотреть.

Она разозлилась на себя: так опростоволоситься, а еще Регинку считала наивной. А она цепкая: сразу суть ухватила, разведку навела. Вроде такая девочка-девочка, пикми. Разговоры женские: о помаде, тряпках, мальчиках. На самом деле, прагматичная, искушенно-изощренная стервочка. В хорошем смысле.

Селена огорчилась по-настоящему, но нужно быть справедливой: подруга обскакала.

«Да, надо Регинке сказать, чтобы считала себя сексуально-позитивной феминисткой: они через сексуальность жаждут раскрепощения и независимости. А кто не хочет?» – Селена вздохнула: проигрывать она не любила.

Глава 8. Хорватов. 26 лет назад

Тусклый луч фонарика прощупывал тропинку к озеру. Алешка дрожал всем телом, идя за отцом.

Остановились. Отец поднял руку. Прислушались: тишина.

– Никого. Если бы труп нашли, менты бы уже здесь крутились. – Отец, прикрывая сигарету ладонью, прикурил от спички. – Что трясешься?

– Страшно: там мертвый. Лежит.

– А вдруг стоит? – тихо засмеялся отец.

Он закуривал за дорогу в пятый раз.

«Сам боится, – злорадно подумал Алешка. – А строит из себя».

Пришли на место.

Угли не тлели. Рыбу растащили птицы.

Отец пнул шалаш – ветхое сооружение рухнуло.

– Все. Сюда не ходить, – приказал тихо и серьезно. Он изменился: приподнял плечи, стал похож на зверька, осторожного и пугливого.

– Ясен пень, – Алешка даже представить не мог, что он здесь ночует.

– Ты точный пень: тупой как пробка, – пробормотал отец, разглядывая бомжа.

Алешка не обиделся. Смотрел на убитого: мужик лежал в той же позе, в какой они его оставили. Значит, точняк – умер. В глазах отражался свет луны.

Отец провел ладонью по лицу бомжа – веки закрылись. Алешка содрогнулся: сам бы он так побоялся сделать.

«Хорошо, батя согласился помочь», – в груди потеплело.

– В воду его? – робко спросил Алешка.

Он посмотрел на озеро: возле берега мелко, лодки нет.

– Нет, всплывет рано или поздно. Отнесем к хутору. Там есть старый колодец. – Отец снял кепку, почесал затылок.

Достал из рюкзака брезент. Перевалил на него труп. Запеленал, как куклу.

– Берись за ноги. Тащить нельзя – след останется. Понесем.

Он взвалил куль на спину. Алешка не нес, а держался за ноги бомжа, представлял: вдруг по дороге тот очнется.

Было жутко до паники внутри, но с отцом не так страшно.

– А если найдут? – спросил он тихо.

– Не каркай – не найдут. И друганам своим ни слова. Понял?

Отец еле ворочал языком. Видно, устал. Бомж был невысоким, худым. Говорят, что мертвые тяжелеют. Алешка об этом слышал, но не думал, что увидит.

– Зуб даю! – с придыханием пообещал сын.

Заброшенный хутор ему был знаком.

Они с пацанами его весь облазили. Выбили последние стекла. Говорят, что здесь жила семья, вся отравилась грибами. Место считалось гиблым, никто не захотел после беды селиться.

«Отсюда наверняка бомж и пришел, – рассуждал Алешка. – Да, с этой стороны».

На покосившемся заборе висели штаны. «Его!» Алешка вспомнил, что от мужика пахло мочой, и покраснел: не забыл свой конфуз.

«Хорошо, что темно, батя не видит мою рожу. Поржал бы. Это он любит».

Отец скинул труп возле колодца. Заглянул. Воды давно нет. Трава.

– Ну что? Был человек, да весь вышел.

– Ты говорил, что он не человек, – поправил Алешка.

– Не человек. Но тварь божья.

Он перевалил труп через полусгнившие доски стенок колодца – тюк мягко упал на росший там куст полыни.

– Ищи что-нибудь. Забросаем. – Отец направил луч фонарика к забору, прощупал землю.

Они собирали камни. Сначала крупные, потом поменьше.

Колодец казался бездонным.

Алешка устал. Дрожали ноги. Болели, ободранные руки. Но он терпел. Подкидывало торжество и возбуждение: «Не найдут! Не найдут!» Это давало силы.

– Половина только. Отдыхаем. – Отец сел на бревно, широко расставил ноги, уперся в них локтями. Его глаза лихорадочно блестели.

– Запомни, сынок: главное, верить, что это сделал не ты. Каждый день повторяй: это не я! это не я! И поверишь. Человек со всем свыкается. На зоне все сидельцы твердят, что отбывают понапрасну. Даже душегубы говорят: «Сцапали ни за что».

Алешка сглотнул противную, скользкую мысль: «Душегубцы… Я убил. Но не человека. Отброс общества. Так сказал отец. А он лучше знает!»

Внутренности царапало, они возмущались, выгоняли эту мысль. От такого смятения Алешка устал больше, чем от камней.

Домой вернулись под утро.

Мать не спала. Возилась на кухне.

Ночь отпечаталась на ее лице: веки тяжелые, глаза покрасневшие, складки возле рта.

– Ты где мальца таскаешь, изверг?

– На рыбалке. Стол накрывай.

– В земле ловили? – ехидно поинтересовалась мать. – Рыба где?

– Не твое дело. – Отец заглянул в зеркало: лицо в пыли. – Лучше налей. Посплю – помоюсь.

– На, залейся! – Мать со стуком поставила бутылку с мутной жидкостью.

Отец выпил. Голос помягчел.

– Баню к обеду протопи.

– Закусывай хоть. – Мать нервно подвинула к нему тарелку с луком и салом.

– Леша! Иди поешь, – другим тоном произнесла мать, заглядывая в комнату сына: он спал, чумазый, подергивал грязными ногами и постанывал, шепча: «Это не я! Это не я».

– Что случилось? – Мать рассматривала мужа: самодовольная ухмылка, подлые глаза… Ей захотелось его ударить и…бить, бить, бить! Она поднялась, заработала ветошкой, смахивая невидимые крошки со стола.

– Не суетись. Дырку протрешь. Все ж хорошо. Хоть раз бы со мной выпила! – потянул ее за руку к себе на колени. Она ударила его тряпкой по лицу, резко и больно. Выскочила из кухни.

– Сука! – прошипел отец. – Сука!

Залпом опрокинул стакан и бросился за женой.

Глава 9. Селена. 5 лет назад

Селена зашла в зал и замерла: на тренажере отжимался парень. Сказать, что он красив, это ни о чем. Это был бог. Нет, лучше! Греческий атлет. С римским профилем. С кубиками, вылепленными упорным трудом в зале.

Она зажмурилась. Сзади налетела Регина.

– А ты идти не собиралась! Каков, а? Увидеть и умереть! В Париж не надо ехать.

Селена ничего не ответила.

Она заявилась сегодня не в свой день: завтра подготовка к семинару.

Регинка всю неделю жужжала: «Приходи, не пож-жжалеешь! Дэн будет». Она-то ошивалась здесь ежедневно. Не из-за любви к спорту, конечно. Мечтала подцепить какого-нибудь денежного красавчика.

– Только он на тебя не посмотрит, – Регина подмигнула подруге, растянула ярко накрашенные губы и пошла к своему тренеру, виляя тощим задом.

– Больно надо, – процедила Селена, смерила парня презрительным взглядом, но сердце колотилось так, что она прижала руки к груди, чтобы успокоиться.

Сегодня не до тренировки. Она огляделась: зачем пришла? Триггернула все-таки ее Регина?

Первый раз такое. Увидела смазливое лицо и поплыла? Да, она влюбчивая. Никогда подобных мужчин наяву не видела. Только в сети. Привлекателен. Как актер. Или футболист. Главное, сделал себя сам. Важно это? Или…

Отвернулась, пошла к кулеру. Набрала воды. Жадно пила, словно гасила интерес: это увлечение ей ни к чему.

Кожа на шее загорелась – Селена резко обернулась: Дэн улыбался.

«Взглядом прожег! – Она затрепетала всем телом, чувствуя, что унять это невозможно. – Будь что будет!» Она вернулась к тренажеру.

– Я Селена. А ты Дэн?

– Мы знакомы? – Он не удивился. Голос мужественный, хорошо поставленный, а глаза…

– Уже да.

– А ты решительная. – Дэн любовался девушкой: высокая, волосы слегка волнистые. Ни грамма жира и кокетства. Она светилась изнутри. И очень серьезное лицо!

– Работа у меня такая.

– Как у Регины? Я видел: вы вместе пришли.

– Так точно. – Захлестнуло волной восторга. Страшно: понесло, просто потащило на рифы – она с радостью захлебывалась.

– Я провожу тебя сегодня. – Он не просил. Приказал? Нет, твердо сказал, как обыденную фразу.

Селена пожала плечами, отошла.

Усиленно занялась тренировкой, освобождаясь от наваждения напряжением мышц.

– Ну, подруга, ты даешь, – завистливо прошептала подошедшая Регина. – Пойдешь?

– Подслушиваешь? Завидуй молча, – отрезала Селена.

– Было бы чему, – Регина вздернулась от грубости подруги. Многозначительно ухмыльнулась.

«Странно, что Регина Дэна не окучивает. Сдалась не попробовав? На нее не похоже. Или уже получила отворот? Ладно. Плевать. Может, она Дэна просто не заинтересовала? Приятно, самооценка повышается».

После тренировки Селена стремительно собралась и, пока Регина была в душе, выскочила в вестибюль.

Дэн уже поджидал ее.

– Люблю быстрых, – он улыбнулся и взял у нее сумку.

– В прямом или переносном смысле? – она готовилась к хамству, развязности. Была готова к этому и боялась разочароваться.

– Во всех. Зайдем в кафе? Или сразу к тебе?

– Ты тоже мобильный, как американец по Конституции. Но я быстрее: к тебе. – Селена пристально посмотрела ему в глаза – он не смутился, знал, что там воронка, как ни банально это звучит: закрутит и пропадешь.

Дэн излучал, нет, посылал сигналы: «Я самец! Я альфа-самец!» Сопротивляться Селена не могла, ее затягивало. Злилась и с удовольствием тонула.

«Неужели это любовь?» – Селена словно катилась на американских горках.

«Первый раз не ночую в общаге. Никого не предупредила, даже Ольгу. Хотя…Зачем? Ей Регинка обязательно сболтнет.

Отключу телефон – мне никто не нужен. Проверим, нужна ли я кому».

Ночью увидела: Ольга звонила ей одиннадцать раз, отправила шесть сообщений с вопросом: «Ты где? Так нельзя!»

«Можно, Оля, можно. Я блокирую чувство, а оно сильнее меня. Это ненормально. Это безобразный, животный инстинкт. А я человек. Я сильная. Наверное, сильная.»

Глава 10. Хорватов. 26 лет назад

Пахло оладьями.

Рот наполнился слюной: или блины со сметаной?

Открыл глаза. Тело ломило, как после кросса на три километра.

Он с трудом сел, спустил ноги с койки. Саднило пальцы, грязные, в кровоподтеках. Ухнуло сердце: не сон – они ночью прятали труп бомжа.

Глаза увлажнились. Плакать нельзя – увидит отец, начнет орать. Если с похмелья – ударит.

Алешка подошел к окну. Отразился худой подросток: плечи, как углы, тонкие руки, длинный нос, опухшие глаза – урод!

«Я никого не убивал! Я никого не убивал! Я никого не убивал! – шептал, всматриваясь в свои глаза, осветленные солнцем. – Не помогает. Наоборот, напоминает».

Сколько времени нужно, чтобы позабыть? Сколько?

– Леша! Завтрак готов. Поднимайся!

Мать заглянула. Заметила, что сын встал, – быстро отпрянула. Прическа у нее новая: прядь закрывала половину лица. Когда успела в парикмахерскую сбегать? Под волосами мелькнуло что-то темное. «Синяк?! Батя. Скотина».

Думать о плохом не хотелось. Но как? Хорошего-то нет. Отец изредка поднимал руку на мать. Она из-за этого со школы ушла: не стоять же с фингалом перед учениками?

Отец стал выпивать после тюрьмы. Никого не убил, не ограбил. Сидел за растрату. Как говорил: «Ни за что!» Вернулся ожесточенный. Злость обычно вымещал на матери. Реже на сыне. А на ком же еще? Они всегда рядом, под рукой. Вот рукой и махал.

На работу его не взяли, перебивался подвернувшейся халтурой. Малые деньги уходили на спиртное. Мать растила овощи, продавала их и яйца. С этого и жили. Сбережения с «хороших» времен были, но отец говорил, что они замороженные. Как это, Алешка не понимал.

Он прошел на кухню. Мать стояла спиной. Быстро обернулась, поставила на стол тарелку с оладьями и вышла.

– Па… Батя! Ты маму ударил?

– За дело. Не вникай. – Отец закашлялся. – Еще раз папой назовешь, и тебе прилетит.

– Помню, – Алешка не понимал этого упертого решения отца называть его только «батей». Цену себе набивает? Тоже мне: «комбат-батяня».

– Ты… вот что. С пацанами дружбу прекращай. Меньше будете трепаться, быстрее забудете. Усек? – отец почесал грудь.

– Усек.

– Повторяешь, как вчера сговорились? Уверяешь себя?

– Да. Только не помогает.

– Время нужно. Там… – он махнул рукой в окно. – Говорю тебе: там все, кто откидывается, ну, выходят на свободу, убеждены, что они чистые. И верят в это. И ты поверишь. Лет через десять.

«Десять?» – ужаснулся Алешка.

Отец отрыл в ящике с картошкой бутылку, выпил из горла и сразу закопал. «Зачем прячет? Мать боится?» Алешке было непонятно: покрикивает, бьет, а сам трус.

– Ладно, я к себе. Почитаю.

– Вот это – правильно. – Отец выловил из банки огурец и с хрустом надкусил.

Алешка вздохнул тихо, незаметно. Неплотно прикрыл дверь, приложил ухо.

На кухню зашла мать. Заговорила тихо, оглядываясь.

– Что случилось? Натворил Лешка чего?

– Не бабьего ума дело, – отец подцепил вилкой еще один огурец.

– Говори! – она повысила голос, ударила мужа кулаком в спину.

– Поори мне еще! Урою! – отец стукнул пустым стаканом. – Налей!

– Ты чему сына учишь? Заявлю на тебя! Сядешь еще раз! – закричала мать.

Алешка упал на кровать. Закрыл уши руками.

Все рухнуло, словно основу вытащили из-под карточной башни. Родители ругаются из-за него.

Алешка долго плакал, кусая кулак, чтобы не рыдать в голос: отец услышит – будет хуже.

«Это не я! Это не я! Это не я».

Под дверью кухни сидела мать, зажимая нос передником. Плач был безмолвный и потому страшный, звериный. Внутренний. Она глотала крик, не давая выбраться, и он оседал в сердце черной, густой кашицей, переваливался через край, заполняя ее всю.

Глава 11. Селена. 5 лет назад

– Молодец, подруга! – Регина говорила одобрительно, а смотрела завистливо. – Дэн – лучшее, что на сегодня есть. Правда, …

– Хороший парень, – перебила Ольга, сделала свои круглые глаза более круглыми и вздохнула. – Красивый! Завидую. Все тебе завидуют. Правда, Регина?

«Добрая, но ехи-и-дная, – отметила Селена, смешинки вспыхнули в глазах – она пригасила их веками. – Ждут! Их главное интересует: интим был или нет? И уверены: осталась на ночь – значит, был».

– Девочки, только между нами: ничего не было. Ведь вас это интересует? – Селена наблюдала за подругами: Регина вскинулась, открыла рот, слизнула помаду, не зная, что сказать. Ольга подняла брови, заморгала закрученными ресницами, делающими ее похожей на корову.

– Переночевали и – ничего?! – у Регины некрасиво изменилось лицо: ревность вперемежку с недоверием исказила губы, сместила их влево. – Врешь!

– Ничего-о? – протянула Ольга и опять часто-часто заморгала, изображая недоумение.

– Ни-че-го! – отчеканила Селена, наслаждаясь эффектом. – Это была, как говорил мой отец, проверка на вшивость.

– В смысле? – отпрянула Регина. – Какие вши?

– Это как? – Ольга почесала голову.

– Дурочки! Известное выражение, штамп: провокация с целью проверки.

– И что ты проверила?

– Что ему от меня нужно: постель или дружба?

– И? – Регина смотрела неотрывно, как змея.

– Дружба в постели, – засмеялась Селена.

– Точно! – Ольга захлопала в ладоши.

Регина застыла, не веря.

– А вы как думаете? Ему я интересна? Да он, не сомневаюсь, статистику ведет: сколько девочек у него в постели побывало. Звездочки на одном месте рисует.

– Какие звездочки? – Ольга покраснела от возбуждения.

– Пятиугольные. В кино видела: сбивает летчик вражеский самолет – на борту рисует знак…

– Дэн рисует? – Ольга пыталась разжечь воображение – не получилось. – Ты видела где?

Селена молчала, разглядывая добрую, но недалекую подругу: ну и дура!

– Ты, Ольга, совсем ку-ку? – сдержаться было трудно. Селена вздохнула: еще и пояснять приходится. – Это образное выражение.

– Ну ты прямая, – добавила Регина. – Пресная, как суп в столовке.

Селена не стала ждать ответа Ольги, которая задохнулась от возмущения, продолжила:

– По-моему, ему интересен только он сам. Типичный нарцисс: два часа мылся, натирался благовониями…

– Да, от него так пахнет… – Ольга закатила глаза, ноздри зашевелились.

– Нефиг принюхиваться! – оборвала Регина. – Ты точно прямая, как коридор в универе.

– Второе: тридцать минут разглядывал себя в зеркало. Короче, вел себя как… – Селена подбирала слово.

– Куколка! – Выпалила Регина. – у него прозвище «Куколка!»

– Одна я не знала?! – У Селены вспыхнули щеки.

Глава 12. Хорватов. 26 лет назад

Лето заканчивалось.

Алешка сидел дома. Читал. Это занятие ему неожиданно понравилось: отправляешься в другой, выдуманный мир, путешествуешь, наслаждаешься свободой от своих проблем.

Библиотекарша радовалась, как ребенок, когда он приходил. Рассказывала веселые истории, громко смеялась – в читальном зале, кроме них, никого. Поила чаем, нахваливала: Алешка – единственный, кто брал книжки летом.

– Вы рассудительный и целеустремленный юноша, – восторгалась она.

Приятно, что обращалась к нему на «вы». Он распрямлялся, выше поднимал голову.

Татьяна Петровна была сухонькой, с узкими плечиками, с косыночкой, прикрывающей морщинистую шею. Много знала. Правильная речь лилась плавно, завораживала.

Поправляя очки в большой роговой оправе, библиотекарша подбирала ему книги, но не навязывала, предлагала выбрать на свой вкус. Мягко одобряла. Обращалась с ним, как со взрослым.

– Вы пейте чай. Он с мятой. – Подвигала к нему тарелочку то с леденцами, то с сухариками. – Вы скрасили мне это лето!

– С вами интересно беседовать, – говорила Татьяна Петровна, хотя он помалкивал, только слушал, кивая и впитывая каждое слово.

Алексей приходил домой какой-то светлый, с осознанным взглядом. Мать радовалась: сын стал серьезным, задумчивым. Не шляется с непутевыми друзьями.

Что же с ним произошло? Или пора пришла – повзрослел?

– Сынок! Обед готов!

– Иду! Что сегодня? – Алешка взял ломоть черного хлеба, посыпал солью, принюхался.