Загляни в колодец души

Елена Гулкова

Загляни в колодец души

Глава 1. Селена. 7 лет назад

Селена одернула короткую юбку, ускорила шаг.

Парни шли за ней молчком.

«Ничего. Дом близко», – она успокаивала себя, с ужасом сворачивая в подворотню. – Может, пройдут мимо?»

Не прошли.

Селена прикусила дрожащую губу: парни приближались, доносилось пьяное дыхание.

– Ножки ничего, – услышала она и похолодела: голос развязный, неприятно писклявый.

– Аппетитная девочка, – басовито откликнулся второй. – Кудряшечка.

У Селены противно ёкнуло слева под ребром.

До парадной оставалось сто шагов – она это знала точно: с подругой на спор загадывали. Селена тогда легко выиграла. А сейчас…

В окнах их квартиры горел свет – ждут!

От стены дома отделилась темная фигура и голосом отца скомандовала: «Быстро ко мне!»

Селена побежала, жалея, что на каблуках.

Позади раздался топот и на плечо упала тяжелая, влажная ладонь.

– Куда? – Бугай рванул ее к себе, обхватил талию и прижался. – Отвали! Девчонка наша!

Он прижимался к ней все сильнее, липкими губами чмокая в шею, чем-то твердым тыкаясь ниже спины.

Селена оцепенела.

Время увязло в теплом воздухе. Движение всего остановилось, потом стремительно ускорилось: отец бросился к Селене, тощий парень, с узкими плечами и длинной шеей, выкинул руку с ножом, стал ловко вертеть пальцами, бугай пятился, таща Селену за собой.

Она открыла рот в немом крике, руки ослабли, ноги подкосились.

– Быстро отпустил ребенка! – у отца охрип голос. – Я работник внутренних дел.

– А я думал, внутренних органов, – худой противно закашлялся вперемежку со смехом.

– Мент! – дошло до бугая – зарычал. – Мочи-ы-ы его!

У тощего дернулся кадык, он сглотнул, перестал вращать нож и бросился вперед.

Селена вскрикнула – голос прорезался, пронзительный и жуткий: «Помоги-и-те!»

Отец неуловимым движением уложил доходягу – голова стукнулась об асфальт глухо, словно пустая, нож отлетел в сторону.

Бугай отшвырнул Селену, метнулся к отцу и сразу отскочил – отец схватился за правый бок и рухнул рядом с парнем. Шкафообразный бандит сграбастал тощего, приподнял, на секунду замер: увидел остекленевшие глаза и красную лужу возле головы подельника.

– Ментяра! Су-у-ка!

Он отпрянул, уронил тощего, мертвая голова еще раз подпрыгнула проколовшимся мячом. Бугай вскочил и побежал, широко расставляя ноги и покачиваясь.

Селена подползла к отцу. Колени и ладони саднило. Кружилась голова.

Отец лежал на боку, зажимая рану руками. Сквозь пальцы сочилась кровь. Он не мигая смотрел на дочь и молчал. Он молчал!

– Папа! Больно? – Селена боялась дотронуться до отца. – Скажи…

Что делать? Что-о?! Она беспомощно оглядывалась.

– Уби-и-ли! – запоздало взвыла баба Нюра с первого этажа – свидетель всех происшествий двора.

Скорая. Сирены. Сослуживцы отца. Бледная помертвелая мать. Больница. Ожидание возле операционной…

Селена сквозь пелену все видела, но ничего не понимала.

Хотела пить. Сухие губы потрескались.

Отвечала на вопросы – никому не нужные, бессмысленные сейчас. Обессилев, замолчала.

Лежала, отвернувшись лицом к стене, внутри рос ком горечи, тяжелый, каменный, неподъемный. Он выпихивал из горла клокочущие рваные рыдания.

– Ты. Ты. Ты ви-но-ва-та, – тикали часы.

– Ты-ы. Ты-ты. Ты винова-а-та-а, – выла сигнализация во дворе.

– Все из-за тебя! – без слов кричала мать. Глаза, потухшие, воспаленные, смотрели мимо дочери. Мокрые ресницы слиплись шипами, как будто держали осаду.

Обидно. Страшно. Справедливо.

Глава 2. Хорватов. 33 года назад

– Сынок! Клевера нарви! – крикнула мать, белыми от муки руками открыв окно на кухне, – запахло сдобой.

– Пирожки с повидлой? – шестилетний белокурый мальчуган выглянул из-за собачьей будки.

– С повидлом. Яблочным. – Мать улыбнулась, поправила косынку. – Беги-беги. Корзину возьми!

Алешка послушно побежал в дощатый сарай, выбрал большую плетенку.

За деревянным забором на лужайке суетились шмели, пчелы. Клевер сочный, ярко-зеленый, уже зацвел розовыми головками. Мальчик рвал его большими пучками. Корзина наполнилась весело.

– Цыпа, цыпа! – позвал он, раскидывая траву по двору.

Рыжеватые и рябые несушки заволновались, кинулись ее разгребать.

Из курятника выскочил огненный петух, наклонил голову с высоким гребешком, и одним глазом уставился на ребенка.

Алешка побежал.

«Что я ему сделал?» – размышлял он потом, просыпаясь ночью в холодной испарине.

Петух вскочил ему на спину, вцепился когтями в плечи, клюнул в голову несколько раз.

Мальчик бежал, теплая кровь сбегала змейкой, окрашивая белую майку. Петух спрыгивать не собирался.

– Ма-а-ма! – Алешка громко заревел только возле дома. – Ма-а-ма!

Мать высунулась в окно, побледнела, выскочила на крыльцо, издала низкий протяжный вопль раненого зверя и кинулась хлестать петуха полотенцем.

Он нехотя отступил: спрыгнул с Алешки, но не сбежал, а ходил кругами, высоко поднимая ноги.

Мать схватила первое, что попало под руку, – грабли, загнала драчуна в сарай.

Внесла Алешку в дом, уложила на кухонный диванчик лицом вниз, промокнула царапины на плечах, пристроила полотенце к ране на голове.

Сын не плакал. Бледно-голубоватый, он лежал с закрытыми глазами и по-щенячьи скулил. Не от боли – от несправедливости. Бессильная жалость к себе боль заглушала.

Из магазина вернулся отец. Мать злобно прищурилась, брови сошлись к переносице.

– Затарился? Когда ж ты напьешься уже?

– Цыц! Мое дело!

Он установил замызганную сумку на стул – звякнули бутылки.

– Что тут у вас? – лицо презрительно искривилось. – Подрался?

– Петух проклятый! Подкараулил. – Мать говорила, как бы сама себе, на мужа не смотрела. – Стоило ждать!

Не выдержала – сорвалась, надсадно закричала:

– А если бы глаз зацепил?! Просила тебя: заруби его! Безмозглая птица! Не собака – не перевоспитаешь!

– Умолкни! Нечего девку из пацана лепить!

Стянул с головы сына полотенце. Оглядел рану: кровь уже остановилась. Мать щедро залила глубокие царапины зеленкой.

Отец поскреб щетину.

– Ерунда! – он сплюнул на пол. – Вставай! Пошли.

– Куда? – мать повисла на руке отца. – Пусть полежит.

Отец, худой, но сильный, жилистый, оттолкнул ее, схватил сына и рывком поднял с кровати.

– Пошли-пошли…

У мальчика закружилась голова. Он поморщился, но ничего не сказал: батю злить нельзя, отлупит ремнем.

Возле двери отец наклонился, взял топор. «На что?» – Алешка испугался, обреченно переставлял дрожащие ноги, но не отставал.

– Ты что задумал? – взвилась мать. Отец пятерней пихнул ее в лоб, захлопнул перед ней дверь и навесил замок.

– Отпусти ребенка! – мать закричала, забилась, бросилась к окну.

На крыльце отец толкнул мальчика на ступеньки, а сам отправился в курятник, вышел, держа петуха за ноги. Тот вопил, поднимая голову и хлопая крыльями.

Алешка оцепенел. Отец сдернул его с крыльца, сунул в руку топор.

– Держи! – он ухмылялся, говорил твердо-равнодушным голосом.

Вложил в маленькую ладонь рукоять и сверху сжал своей. Шмякнул петуха на пень.

Драчун ударился головой и замолчал.

Алешка округлил глаза: его рука вместе с отцовской поднималась все выше и выше. Пришлось встать на цыпочки. Топор резко опустился – голова петуха покатилась по траве.

– Отбегался, тварина, – весело сказал отец. – Суп сварим.

Петух скинул свое тело с чурбана и забегал по двору.

Куры с открытыми клювами, моргая, наблюдали за своим предводителем. Он носился, как пьяный, мотал шеей.

Кровь брызгала во все стороны, стекала по золотым перьям красавца двора.

Алешка закатил глаза и повалился на землю.

Мать, скинув герань, рванула створки рамы, выпрыгнула в окно и бросилась к сыну.

Глава 3. Селена. 7 лет назад

Отец последний раз ночевал дома. В буквальном смысле – последний.

Селена только сейчас поняла, почему люди не любят это слово, болезненно реагируют на фразу: «Кто последний?» – в этом обреченность, безнадежность. Ответишь: «Я последний» – вынесешь себе приговор.

Гроб, обитый бархатом и черными кружевами, стоял посреди гостиной. Вокруг неподвижно сидели женщины в черных платках и головных повязках. Молчали. Неотрывно смотрели на лицо покойного: восковое, строгое.

«Покойник от слова «спокойный»? – Селене в голову лезла какая-то ерунда. Она не хотела думать об отце как о мертвом.

Все казалось нереальным. Черно-белое кино. Немое. Выразительное в мимике и жестах.

У женщин шевелились бесцветные губы, живущие сами по себе. Глаза застыли, даже не моргали, выражали то ли тоску, то ли безразличие. Скорее всего, потаенную радость: эта беда не у них. Руки смиренно лежали на коленях или теребили носовые платки, готовые вспорхнуть к глазам в любой момент.

Бабушка, мать отца, вздохнула и вдруг надрывно всхлипнула, словно открыла заслонку, дала выход горю.

Женщины оживились, глаза наполнились влагой. Они дружно поднесли платочки к лицам.

Бабушка широко открыла рот, вдохнула, задержала дыхание и не заплакала, тихонько выпускала воздух, как будто сдувалась, – все перестали шмыгать носами, притаились.

Селена посмотрела на мать: прямая, серьезная, она сидела на краешке стула, вглядывалась в лицо мужа. Брови изогнулись, спрашивая: «Ты как? Почему лежишь?» Ждали ответа. Отец не отвечал, губы сжал так крепко, что они казались ломаной линией.

«О чем я думаю? Отец мертв! Мертв из-за меня!»

Селена тоненько завыла.

Женщины радостно подхватили, заголосили вразнобой. Потом по неведомой команде, словно надорвавшись, замолчали – Селена проглотила вой.

На часах – десять вечера. Пожилая соседка зашла, наклонилась к уху матери, что-то прошептала.

– Пойдемте, перекусим, – Мать встала, чуть не сказала: «дорогие гости», оборвала себя, но неуместная фраза неловкой птицей почему-то вылетела и зависла.

Женщины вскочили, засуетились, как провожающие на вокзале, быстро покинули комнату. Загалдели, заговорили сразу обо всем. Прошли на кухню.

«Неужели они сейчас будут пить чай? Есть булочки?» – Селена почувствовала приступ тошноты: пахло чем-то химическим, неживым: лекарством со вкусом смерти.

У гроба остался только один человек – бабушка.

– Иди к остальным. Хочу быть с сыном наедине, – чужим голосом приказала она.

– Хорошо, – ответила Селена и содрогнулась: «Хорошо?! Хорошо уже не будет. И она гонит меня, как мать. Никто никогда не простит меня».

Бабушка потянулась к гробу, накрыла руки сына своей рукой. Наклонилась и стала что-то горячо шептать, кивая, в чем-то соглашаясь. Поправила ему галстук, прическу, тщательно уложенную, волосок к волоску, и покрытую лаком.

Селена долго пятилась, глотая слезы. Болезненная обида разливалась в груди, подогревалась горем: «Все меня презирают! Гонят! Я всегда буду виноватой! Всегда!»

Наружная дверь была распахнута. Она выскочила на лестничную площадку, наткнулась на крышку от гроба – вскрикнула и вернулась.

Зашла в свою комнату. Тростин, старый друг отца, обнимал мать, целовал в висок. Они не отпрянули. Только замерли.

– Заходи. – Тростин бережно уложил мать на диван. – Ей плохо. Полежит немного. А ты посиди.

Он укрыл мать пледом и вышел. На лице – ни тени смущения.

«Что это было? Почему она не оттолкнула его?» – Селена задала вопрос себе, недоумение быстро пропало.

Мать лежала на спине. Нос заострился. Под закрытыми глазами – темные круги.

– Мам?

Не ответила – спит или притворяется? Селена легла рядом, обняла мать. Хотелось тоже уснуть. Потом проснуться – а все растаяло! Как страшный сон. И папа живой…

Но заснуть не смогла. Мать перевернулась набок, скинув руки дочери.

– Мама, мама… – зашептала Селена. – Мне холодно и страшно…

«Скоро полночь. Жуткое время. Почему? Никогда об этом не думала. Граница сегодня-завтра? Как мы теперь? Без отца? В квартире, где он ночевал последний раз? Только не он, а его тело? Тело не человек. «Что?» – труп. Неодушевленное. Души нет. Она улетела. А почему слово «мертвец» – «кто?». Он ведь не живой…».

Нагромождение мыслей, глупых и неуместных, придавило Селену. Какое отношение эти слова имели к отцу, всегда веселому, доброму, спокойному?

Без пяти минут двенадцать мать проснулась и сразу села, уставилась в окно, перевела взгляд на часы, испугалась, вскочила, кинулась в гостиную.

«Боится, что без нее вынесут?» – предположила Селена.

Ночь перешла в следующий день.

Отец шагнул в бесконечную темноту: откроет глаза, а там… ничего нет!

Селена села в кресло, поджала ноги, уснула.

Кто-то укутал ее мягкой бабушкиной шалью, руки у него пахли табаком.

Тепло и уютно. Качает на зефирных облаках… Отец улыбается. Запускает змея, он бьется о струи воздуха, прорывается ввысь… Отец закидывает голову, азартно хохочет, дергая веревку.

– Селена! Вставай! Скоро выезжаем, – он трясет ее за плечо.

– Куда, папа? – она потянулась, улыбнулась и откинулась к стенке: прямо на нее смотрели неподвижные серые глаза. – Дядя Коля?

– На кладбище, – приземлил ее Тростин. – Через тридцать минут.

Селена держалась до момента выноса тела из гостиной. Острая мысль молнией заскочила в мозг: «Все! Я никогда его не увижу!» Она взвыла и кинулась на гроб. Ей еле разжали пальцы. Держали, пока отец не покинул квартиру. Дали успокоительное. Подтолкнули к выходу.

– Иди, дочка, вниз. Автобус подошел. – Соседка выпроводила Селену. – А я пол помою.

Она поправила темную ткань на зеркале. Зашептала:

– После покойника обязательно помыть нужно. Чтобы не вернулся…

– Он и так не вернется! – шепотом прокричала Селена и побежала вниз.

***

Как хоронили отца, помнила смутно, картинками.

Много людей. Кто они такие? В форме – ясно: с работы. Привычные лица – соседи, подруги матери. Незнакомые представительные мужчины и женщины.

– Администрация города… – шушукались старушки, тыкая указательными пальцами вверх.

Ее одноклассники. Лица встревоженные. Каждый с двумя гвоздиками. Мальчишки держат их вниз головой, чтобы не заметили надломленные бутоны.

Подошла классная руководительница, всегда сухая и холодная, обняла Селену. Держала за руку. Говорила правильные слова, которые скользили мимо, не зацепившись, улетали вдаль. Вместе смотрела им вслед: «Надо держаться. Впереди экзамены. Ты сильная. Он должен тобой гордиться».

Прощание.

Все обращались к отцу. Говорили долго и настойчиво, словно внушали что-то.

– Он не слышит! – молча кричала Селена.

Тростин держал за талию мать. Она покачивалась. Тонкая, в черном платье, с черной повязкой на голове. Кожа на лице прозрачная. Ни слезинки.

Бабушка с глазами, потерявшими цвет, повисла на руках двух одинаковых женщин, усталых и тусклых.

Лоб отца холодный. Целовать страшно до замирания сердца.

Селена, как и все до нее, сжала его руки, сложенные на груди и почему-то связанные белой лентой.

Молотки звонко застучали по гвоздям, вбивая их в крышку гроба.

Все.

Комки черной земли полетели на бордовый бархат.

Караул трижды выстрелил в небо. Голубое-голубое. Прозрачное.

Над кладбищем взвилась стая ворон и с громким криком скрылась в лесу.

На черно-рыжем холмике – пятна красных, розовых и белых гвоздик.

Селена уткнулась в них: пахнут просто травой.

Ее подняли с колен крепкие руки.

– Па-па-а!

Глава 4. Хорватов. 26 лет назад

– Подъем! – Алешка растолкал спящих приятелей. – Брюхо прилипло к спине. Рыба ждет!

– Да-а-а… – потянулся конопатый Колян, запустил руку в голову и разворошил копну соломенных волос. – Лопать хочется.

– Отвали! – Герыч, худой, темноголовый, как спичка – вспыхивал мгновенно. – Я подрыхну еще. А вы ловите.

Он натянул одеяло на голову и засопел. Бесстрашный и отчаянный, он приказывал – они выполняли.

Колян медленно вылез из шалаша и, почесываясь, побрел в кусты.

Вчера они заснули поздно. Точнее, легли сегодня, часа в два ночи. Травили анекдоты, пугали друг друга страшилками, вздрагивали от каждого шороха, смеялись. После боялись поодиночке по нужде выходить.

Уснули, когда заболели от смеха щеки.

Ни с кем Алешке не было так хорошо, как с ними: веселые, надежные – друзья навеки.

Поклялись даже: «Дружить до гроба!»

Вспомнили: в фильмах договор кровью скрепляют. Порезали пальцы, приложились ранками.

Жутковато, зато как в кино.

***

… Прошлым летом они его спасли.

Он тонул. По-настоящему: ногу свело судорогой. Пошарил по трусам – булавки нет. Не кричал. Только руками по воде бил, словно придумал новый стиль плавания.

Герыч смеялся. Но увидев очумелые глаза друга, бросился к нему. За ним – Колян. Вытащили, размяли ногу.

– Хорошо, искусственное дыхание делать не нужно, – засмеялся Колян.

– Говорили тебе, дурню, булавку нацепить. Верное средство при судороге, – Герыч уколол ногу Алешки своей булавкой. И правда, полегчало. Или растирание помогло.

– Да есть она! – Колян показал на резинку Алешкиных трусов. – Вон, болтается. Обгадился и забыл!

Алешка, покрытый гусиной кожей, дрожал и кашлял. Отплевывался: дно озера – глинистое, вода невкусная, желтая.

Герыч накрыл его одеялом, пообещав вечером выписать лекарство – затрещину от тупости.

Колян, обжигая пальцы, принес в алюминиевой кружке чай.

***

До рези в животе хотелось есть.

Здесь они уже третий день, припасы закончились, осталась только соль в спичечном коробке и луковица. Спасти могло озеро и колхозное поле.

– Леха! Сбегай, картохи накопай, – скомандовал Колян, закинув удочку. Он считал себя вторым после Герыча.

– Сам сбегай. Тоже мне, командир полка. – Алешка сел рядом. Высокий, широкоплечий, но спокойный, он к власти не рвался.

– Ла-а-дно, – Колян насаживал червя. – Будем без картошки варить. Посмо-о-трим, что Герыч скажет, когда проснется.

– Ладно, схожу.

Ссориться с Герычем не хотелось. В нос давал запросто.

Алешка оглядел колхозное поле: до горизонта. Подкопал несколько кустов: картошка молодая, но крупная, с тонкой розоватой кожицей. Сложил ее в майку, поморщившись: мать ругать будет, что растянул.

Вернулся к озеру.

Герыч разводил костер. Колян чистил рыбу.

«Неужели я так долго ходил?» – Алешка готовился к взбучке, придумывал отмазку: мол, картоху еле нашел, копал руками, а земля сухая, дождей давно нет.

– Прикинь? Сколько Колян натаскал! – у Герыча было отличное настроение, улыбался – хороший знак: день будет удачным.

В ведре плескался улов – рыбин двадцать.

Алешка начал чистить картофель, все лучше, чем рыбу.

Вода закипела. Сначала кинули мелочевку. Разварилась – ошметки выловили и выбросили в озеро: для прикорма. Запустили рыбу покрупнее. Следом картофель, лук.

Герыч попробовал: «Соль забыли! А так – ништяк! Минут пять еще».

От аромата ухи закручивались кишки.

– Эх! Хлебушка бы еще! – простонал Колян.

– У меня сухари есть! – вспомнил Алешка и кинулся в шалаш.

Затрещали камыши: кто-то продирался сквозь плотные заросли.

Мальчишки насторожились.

Вылез бородатый мужик и – сразу к костру.

– Пацаны! – нетрезвый оклик прозвучал грубо.

– Че надо? – Герыч вскочил и сжал кулаки.

– Пожрать дадите? – пожилой худосочный мужчина был помят, разбита бровь. От него воняло перегаром и мочой. – Водки налью!

Он пошарил в грязном мешке и достал полупустую чекушку.

– Пошел ты! – Герыч цыкнул сквозь зубы.

– Давай угостим его? Немного. – Алешка посмотрел на друга: начинает белеть от злости.

– Миска есть? – у Герыча заходили желваки.

Бомж достал обросшую старым жиром и грязью ложку и полез в котелок.

– Я так. Похлебаю.

Герыч задохнулся, ногой выбил ложку из рук бомжа. Мужик ударил его мешком. Получив ответный удар под дых, бомж упал, хватая губами воздух.

– Ты что, малой? Совсем…– охая, старик грязно выругался, и получил удар ногой в голову.

– Бей его! – на Герыча было жутко смотреть: глаза покраснели, губы искривились.

Он остервенело пинал несчастного мужика. Тот руками царапал землю, вырывал траву. Встать не смог.

Подключился Колян: он бил мужика по ногам толстой веткой, испуганно поглядывая на друзей…

У Алешки потемнело в глазах, что-то горячее разлилось в голове, он двинул мужику в бок ногой, увидел одобрение на лице Герыча – все, больше ничего не помнил. Бил, бил, бил… Очнулся, когда Колян оттаскивал его в сторону.

– Хватит! Хватит!

– На тебе! – Герыч пяткой ударил старика в голову.

Он дернулся и затих.

Бомж не шевелился. Изо рта вытекла струйка крови с пеной, нос отъехал в сторону и покраснел, открытые глаза с тоской смотрели в небо.

– Не дышит. – Колян поднес ладонь к губам мужика. – Не дышит, пацаны!

– Не ори! – Герыч побледнел.

Алешка удивился: он не говорил, а шептал.

– Найдите стекло.

– Нет! – Алешка дернулся, представив, как Герыч острым осколком перерезает горло бомжу. Хотя у него нож есть…

– Дурак! Дыхание проверим, – возмущенно крикнул Герыч.

«Понял, о чем я подумал?» – Алеша покраснел.

Колян вспомнил о мусорной куче возле деревьев. Побежал, спотыкаясь и падая. Вернулся с грязной бутылкой.

Герыч разбил ее о камень. Поднял крупный осколок. Поднес к носу бомжа – не запотел.

Потемнело, то ли в глазах, то ли в мыслях. Трава посерела. День казался пасмурным. Воздух и озеро застыли.

– Валим! – Герыч сказал, как выдохнул. Пнул ногой котелок, уха потушила костер, на углях съежились аппетитные кусочки рыбы.

– Шмотки забирайте! Все!

Глава 5. Селена. 7 лет назад.

Селена открыла личный кабинет абитуриента: сегодня придет сообщение о зачислении. Ни волнения, ни трепета. Знала, что поступит. Наступило безразличие: какая разница, что там впереди? Надо смириться: никакой психологии – прощай, мечта. Убедила себя – только университет МВД.

Уведомления не прилетело.

«Вечером проверю,» – Селена прислушалась: в квартире тихо. Мать, как всегда, ушла. Она старалась не оставаться с дочерью наедине. После похорон отца они практически не разговаривали, так, «доброе утро», «спокойной ночи».

Селена наблюдала за матерью. Снежная королева с замороженным сердцем. С мерзлыми глазами. Вынудила дочь из льдинок собирать слово «семья», а выдала семь кусочков безжизненной воды. Упустила из виду: «семь» – не гарантия любви.

Безрадостная действительность: совместное проживание матери и дочери удовольствие никому не доставляло – они были в тягость друг другу.

Может, это и к лучшему.

Кого обманываю? К «лучшему»? Так жить невозможно! Скорее бы уехать! Получу подтверждение из универа – возьму билет на поезд! Прощай, мама! Прощай, родной дом. Здравствуй, общага! – Селена обвела комнату взглядом. – Через сколько лет я перестану вспоминать, что ушла на дискотеку без разрешения? Разве забудешь? Вернуть бы время! Отец остался бы жить!

Мать и ее заморозила: в сердце шевельнулся осколочек льда, тоненький такой, хрупкий, но очень острый.

***

– Таким образом, подведем итоги: для обнаружения металлических предметов в тайниках в процессе осмотров мест происшествия и обысков применяются переносные рентгеновские установки, имеющие небольшую мощность, поэтому при просвечивании стен большой толщины (для кирпича – 40 – 50 см, для бетона 25 – 30 см) можно использовать и установку с радиоактивным изотопом большой активности…

Голос лектора, занудный, убаюкивающий, сделал свое дело: Селена поморщилась и зевнула.

Скукота.

Глаза закрывать нельзя: препод заметит, на экзамене вывернет наизнанку – она приложила ко лбу козырьком ладонь и задремала, шевеля ручкой… Все это можно и в интернете прочитать. Интересно, а в реальности с установками обыскивают? В кино ни разу не видела. Представила, как с рентгеновским аппаратом за спиной бродит по чужой квартире. В резиновом фартуке. Смешно. Шапочки из фольги не хватает…

– Пойдем! Что сидишь?

Селена вздрогнула: подруга толкала ее. Лектор ушел, они остались в аудитории вдвоем.

– Извини. Задумалась.

– О чем ты все время размышляешь? – Регина растянула красные губы, показывая безупречные зубы. Она все время улыбается! Легкая на подъем, стремительная и хищная, она походила на стрекозу.

Селена улыбнулась в ответ. Хорошо, что Регинка такая! А то я бы с ума сошла.

– Слушай! Тебе волосы нужно выпрямлять, а то как пудель. Сегодня этим и займёмся, – Регина подергала кудри – Селена поморщилась.