Смерть вне сезона

— Главный корпус открывайте, — ответил Нестеров. — Это крыло остаётся закрытым.

— Люди будут спрашивать.

— Скажите, что идёт проверка.

— Это разрушит репутацию.

— Тело в вашем корпусе уже случилось. Репутация не заменит факты.

Когда все разошлись, Вера осталась у двери номера. Солнечного света не прибавилось; море за окном было одного цвета с небом. На столе остались светлые круги от чашек. Они почти совпадали по размеру, хотя сами чашки были разными.

— Что видишь? — спросил Лев.

— Что кто-то вымыл ложку, но не вытер. Возможно, хотел убрать след лекарства или вкуса. Возможно, просто пил чай и не любит грязную посуду.

— Невский любил чистоту?

— Чемодан сложен аккуратно. Но тарелка с хлебом оставлена. Графин пустой, раковина сухая. Привычка не складывается.

— Может, мыл не он.

— Может.

— Две чашки означают гостя?

— Не обязательно. Человек мог пользоваться двумя. Белая для чая, зелёная для воды.

— Анна говорит, что дала воду в белой.

— Анна сначала угадывала. Надёжно только то, что она принесла таблетку из своей укладки и утверждает, что видела, как Невский её проглотил.

— Веришь?

— Я не знаю.

Лев кивнул, словно это был правильный ответ.

Вера заметила на подоконнике рядом с радиоприёмником маленький прямоугольник без пыли. Там недавно лежал предмет размером с записную книжку. Она указала на него Нестерову. Фотограф снял место.

— Телефон? — предположил Лев.

— Телефон нашли у тела, — сказал Нестеров. — Может быть, футляр очков.

Футляр приложили, не касаясь подоконника: он оказался уже и длиннее. Блокнот со стола тоже не подходил.

— Ещё одна отсутствующая вещь, — сказал Лев.

— Пока свободное место, — поправил Нестеров.

Вера подумала о пузырьке, которого не было на тарелке, и о чистом прямоугольнике. Отсутствие легко превращалось в улику, если очень хотелось найти пропажу. Но Невский собирал чужие тайны и назначал им цену. Человек с такой привычкой редко держал единственный экземпляр рядом с чашкой.

В коридоре зазвонил телефон Савельева. Управляющий ответил вполголоса, но пустое крыло усиливало звук.

— Нет, встречу не отменяйте, — сказал он. — Перенесите в административный корпус. Папку я принесу сам.

Нестеров вышел из номера.

— Какую встречу?

Савельев убрал телефон.

— С подрядчиком. Я говорил.

— Название фирмы?

— «Берег-Строй».

— По какому вопросу?

— Ремонт.

— Тот самый, где четыре человека снимают один плинтус и увозят мусор до чистого пола?

— У нас несколько объектов.

— Папка какая?

— Сметы.

— Принесёте сюда.

— Это коммерческие документы.

— Я пока прошу добровольно.

Савельев посмотрел на часы. Настенные часы в коридоре сняли, и взгляд остановился на чистом пятне.

— Я принесу после завтрака.

— Сейчас.

Лев пошёл с ним.

Вера спустилась на первый этаж. Анна сидела на лавке у теплолечения и писала объяснение. Рядом стояла белая санаторная чашка с кофе. Женщина держала её обеими руками, не касаясь маленькой ручки.

— Анна, — сказала Вера.

Та подняла глаза.

— Что ещё?

— Невский держал белую чашку так же?

Анна посмотрела на свои пальцы.

— Не помню.

— Это хороший ответ.

— Не учите меня отвечать.

— Не буду.

Вера отошла. На стойке вахты лежал журнал, открытый на строке о несчастном случае. Рядом в прозрачном пакете виднелся предварительный лист Павла. Два документа пытались рассказать одну и ту же простую историю: человек упал, его нашли, всё закончилось.

Наверху упаковывали две чашки, которые этой истории не противоречили. Они всего лишь делали её тесной.

Через стеклянную дверь было видно, как из главного корпуса выходит повариха с пакетом мусора. Она остановилась у контейнера, поправила платок и посмотрела на полицейскую машину. Потом заметила Веру и помахала.

Вера узнала её не сразу. Галина Петровна работала в «Прибое» ещё при её отце.

— Верочка! — крикнула она через двор. — Ты когда приехала?

Сержант не позволил ей подойти к закрытому корпусу. Галина Петровна обиделась и крикнула громче:

— Скажи Анне, зелёную чашку пусть вернёт в буфет! У нас их всего шесть, на директора берегли!

Анна замерла над объяснением.

Нестеров медленно спустился по лестнице.

— Значит, не чашка Невского, — сказал он.

Анна поставила белую чашку на лавку.

— Я не брала её.

— Повариха думает иначе.

— Она всем приписывает пропажи.

— Тогда выясним, кто взял. И когда.

За дверью Галина Петровна продолжала что-то объяснять сержанту, размахивая пакетом. Вера смотрела на Анну. Та больше не казалась испуганной. Теперь она была зла — не на полицейских и не на Невского, а на маленькую зелёную чашку, которая отказалась оставаться чужой.

Глава 5. Дом, который ждал

К полудню дождь стал мельче, но не закончился. Он висел над Бережным водяной пылью, оседал на воротах, на голых ветках айвы, на жестяном почтовом ящике с выцветшей цифрой восемь. Вера открыла калитку и услышала, как за домом хлопнула дверь мастерской.

Кира приехала раньше неё.

Во дворе стоял белый фургон прачечной. Задние дверцы были распахнуты, внутри лежали пустые корзины для белья и два рулона прозрачных мешков. На крыльце дома темнели мокрые следы маленьких резиновых сапог. Кира всегда покупала обувь на размер меньше, чем следовало, и потом жаловалась, что в Бережном никто не умеет делать нормальную колодку.

Вера задержалась у почтового ящика. В щели торчали счёт за электричество, реклама пластиковых окон и сложенное вдвое извещение. Она достала всё разом.

— Там ничего важного, — сказала Кира из-за дома. — Я проверяла в понедельник.

Она стояла под навесом мастерской, держа в одной руке связку ключей, в другой — молоток. На ней был синий рабочий халат прачечной поверх свитера. Волосы собраны на затылке кое-как, на щеке белела полоска пыли.

— Ты взломала дверь? — спросила Вера.

— Пока только сняла доску.

После похорон они заколотили одно из окон мастерской. Стекло треснуло ещё весной, отец прикрыл его картоном и сказал, что заменит, когда потеплеет. Потеплело, потом снова похолодало, а картон так и остался. Теперь Кира отодрала верхнюю планку. Ржавая шляпка гвоздя торчала из дерева.

— Я просила меня дождаться.

— Я дождалась. Три недели.

— Я приехала четыре дня назад.

— А папа умер три недели назад.

Кира положила молоток на подоконник. Сделала это без стука, осторожно, и от этой осторожности Вере стало тяжелее, чем от упрёка.

— У меня была передача дел, — сказала она. — Я не могла бросить работу в один день.

— Могла. Просто не бросила.

— Ты хочешь сейчас поссориться или открыть мастерскую?

— Открыть мастерскую. Ссориться можно внутри, там суше.

Замок на двери был старый, навесной, с серой дужкой. Среди ключей отца нашлись три похожих. Первый не вошёл, второй провернулся наполовину, третий застрял. Кира молча протянула Вере баночку машинного масла. Отец держал её на полке возле двери столько лет, сколько Вера себя помнила. На жестяной крышке сохранился след его большого пальца, чёрный и блестящий.

После масла второй ключ повернулся.

Дверь подалась на ладонь и остановилась. Изнутри что-то упиралось в порог.

— Не дёргай, — сказала Кира. — Там рубанок мог упасть.

Они нажали вместе. За дверью протяжно заскребло. Щель стала шире, и Вера увидела ножку табурета. Отец подставлял его на ночь, хотя запирал мастерскую. В детстве это казалось ей тайной мерой против настоящих воров. Потом она поняла: табурет просто мешал двери распахиваться на ветру, когда замок забывали закрыть.

В мастерской пахло древесной стружкой, железом и старым табаком. Отец бросил курить девять лет назад, но запах остался в стенах и в сером пальто, висевшем на гвозде. Под потолком тянулась паутина. На верстаке лежала незаконченная оконная рама, прижатая струбцинами. В пазу застыла тонкая завитушка стружки, словно хозяин вышел на минуту помыть руки.

Вера включила свет. Лампа мигнула дважды и загорелась.

— Электричество я не отключала, — сказала Кира. — Здесь обогреватель. Если отсыреет инструмент, половину можно выбросить.

— Я оплачу.

— Я не про деньги.

Кира сняла с крючка два хлопчатобумажных фартука. Один протянула Вере.

— Что делаем?

— Сначала бумаги. Потом инструмент. Хорошее продадим или отдадим училищу. Личное оставим. Мусор выбросим.

— Ты уже всё решила.

— Кто-то должен был.

В углу стоял высокий шкаф, который отец сделал из корабельных досок. Дверца не закрывалась из-за разбухшего края. В верхней части хранились коробки с крепежом, в нижней — папки, старые квитанции и тетради в клетку. Кира вытащила на середину пола два пластиковых ящика.

— В этот оставить. В этот выбросить. Если сомневаешься, клади на верстак.

— У тебя в прачечной так же?

— В прачечной люди подписывают мешки. Поэтому я знаю, чьи вещи вернутся, а чьи будут лежать без имени до весны.

Вера присела перед шкафом. Первая папка называлась «Дом». В ней лежали чеки на шифер, схема водопровода и гарантийный талон на насос, который сломался пять лет назад. Вторая — «Кира». Свидетельство об окончании курсов, договор аренды первого помещения прачечной, вырезка из районной газеты с фотографией Киры возле новой стиральной машины.

Кира увидела название и отвела взгляд.

— Он хранил всё подряд.

— Не всё.

— Что ты имеешь в виду?

Вера не ответила. Третья папка была подписана её именем. Внутри нашлись копия диплома, старое направление в ординатуру, открытка из областного центра и билет на поезд двенадцатилетней давности. Отец сохранил даже его: Бережный — Ладожин, вагон семь, место двадцать девять.

Кира взяла билет двумя пальцами.

— Тот самый?

— Наверное.

— Ты уехала ночным.

— Утренним.

— Для меня было ночью. Я тебя провожала в четыре сорок.

Вера помнила пустой перрон, жёлтые фонари и Киру в короткой куртке, из которой она выросла ещё в школе. Не помнила, чтобы сестра плакала. Наверное, потому что не смотрела на неё после объявления посадки.

— Папа не пришёл, — сказала Кира.

— Мы поссорились.

— Вы не поссорились. Ты сказала, что больше не хочешь его видеть. Он стоял у окна до рассвета.

— Откуда ты знаешь?

— Я была в доме, Вера. Это ты уехала.

Кира положила билет на верстак, в стопку сомнительного. Вера хотела вернуть его в папку, но не стала.

Они разбирали молча. Квитанции уходили в мешок, фотографии и письма — в ящик. Отец записывал расходы на оборотах календарей: доска, петли, краска, Кира — двести, Вера — посылка. Вера нашла пять почтовых чеков на своё имя. Даты разделяли годы. Она помнила только две посылки: варенье из инжира и тёплые носки, слишком толстые для городской обуви.

Телефон завибрировал в кармане фартука. Звонил Лев.

Вера вышла под навес.

— Я не на месте осмотра, — сказала она вместо приветствия.

— Уже хорошо. Нестеров попросил уточнить, когда ты сможешь официально выйти на замещение.

— В понедельник, как было оформлено.

— Зуев уедет сегодня вечером. До понедельника район прикроет областной дежурный.

— Значит, правильно.

Лев помолчал.

— Ты расстроена, что тебя не пустили продолжать?

— Я расстроена, что ты спрашиваешь об этом как участковый.

— Как участковый я должен спросить другое. Савельев утверждает, что зелёную чашку мог принести любой гость из буфета. Повариха говорит, что набор стоял в запертом шкафу и ключ был у неё и у управляющего.

— Это вы мне сообщаете или проверяете, не побегу ли я искать шкаф?

— Сообщаю, потому что ты свидетель и Нестеров разрешил держать тебя в курсе тех обстоятельств, которые касаются твоих наблюдений. И проверяю.

— Не побегу.

— Где ты?

— В мастерской отца. С Кирой.

— Тогда не буду мешать.

Вера посмотрела через открытую дверь. Кира стояла спиной и снимала папки с нижней полки.

— Лев, Невский раньше работал в «Прибое» снабженцем. Ты знаешь, где он жил после увольнения?

— Пока устанавливаем.

— Это обычный вопрос о человеке, не осмотр места.

— Обычные вопросы тоже дают показания. Если вспомнишь что-то своё — позвони. Не расспрашивай людей от нашего имени.

— Я поняла с первого раза.

— Ты поняла. Мне важно, чтобы ты согласилась.

— Согласилась.

Он отключился. Вера ещё секунду держала телефон у уха, слушая тишину.

— Участковый? — спросила Кира.

— Да.

— Тот, с которым ты в школе разбила окно в кабинете химии?

— Он разбил. Я стояла рядом.

— Конечно.

— Мы нашли чашку из директорского набора в номере погибшего.

— Я не спрашивала о деле.

— Я знаю.

— Ты всё равно ответила о деле.

Кира опустилась на корточки перед нижним ящиком. Там лежали перевязанные шпагатом письма. На верхнем конверте рукой матери было написано: «Мише в рейс». Мать умерла, когда Кире было девятнадцать, Вере двадцать пять. После неё отец перестал выходить в море и устроился плотником в санаторий. Говорил, что насытился дорогой. Вера тогда считала это слабостью. Теперь ей впервые пришло в голову, что он просто не хотел оставлять Киру одну.

— Ты сердишься, что я приехала поздно, — сказала Вера.

— Я не сержусь.

— Ты с утра перечисляешь, где меня не было.

— Это не гнев. Это учёт.

— Людей нельзя учитывать как мешки с бельём.

— А исчезать можно?

Вера сняла фартук и повесила на спинку стула.

— Я не исчезла. У тебя был мой номер.

Кира рассмеялась коротко и без веселья.

— Да. И у папы был. Он звонил тебе по воскресеньям в семь. Если ты не брала, говорил: «Занята». Если брала, рассказывал про погоду, чтобы не спросить, когда ты приедешь. После каждого звонка он ставил телефон на зарядку, хотя там было восемьдесят процентов. Будто следующий разговор мог случиться раньше.

— Я приезжала.

— На два дня. В гостиницу.

— В доме не было места для разговора.

— Разговору не нужна отдельная комната.

— Иногда нужна.

— Тебе всегда нужна была дверь, которую можно закрыть.

Вера почувствовала знакомое желание уйти. Оно начиналось не в ногах, а где-то под рёбрами: сначала становилось трудно дышать, потом любой выход казался разумным решением. В областной больнице она научилась пользоваться этим. Если разговор заходил дальше фактов, можно было сослаться на вскрытие, заседание, срочный звонок. Здесь ссылаться было не на что.

— Ты хочешь, чтобы я извинилась? — спросила она.

— Нет.

— Тогда чего?

— Чтобы ты не делала вид, будто у тебя не было выбора.

Кира достала ещё одну папку. На обложке стояла дата, написанная отцовской рукой: «Ноябрь». Год был тот самый.

Внутри лежали больничные выписки, газетная заметка о гибели семнадцатилетнего Дениса Круглова и копия заключения, которого Вера не видела двенадцать лет. Она узнала номер дела раньше, чем прочитала фамилию.

В мастерской стало слышно, как вода капает с края навеса в жестяное ведро.

— Откуда это у него? — спросила Вера.

— Не знаю.

— Ты знала, что папа хранил документы?

— Я знала, что он после твоего отъезда ходил к Павлу.

— Когда?

— Часто. Первые месяцы — раз в неделю.

— Почему ты мне не сказала?

Кира выпрямилась.

— Как? Позвонить в больницу и попросить судебного медика к телефону? Сказать, что папа с твоим наставником снова обсуждают мёртвого мальчика, из-за которого ты запретила произносить их имена?

— Можно было написать.

— Можно было прочитать мои письма.

Вера посмотрела на неё.

— Я читала.

— Первые два. На третье ответила открыткой с видом площади. Четвёртое вернулось: адресат выбыл.

Этого Вера не помнила. Она трижды меняла съёмные комнаты в первый год, потом получила общежитие при больнице. Коробка с письмами долго стояла под кроватью, а после переезда исчезла. Вера считала, что оставила её у хозяйки.

Кира протянула ей сложенный лист. Бумага пожелтела по краям. На сгибе проступило коричневое пятно от столярного клея. Адресата на письме не было, только дата и подпись Павла.

Вера развернула лист.

«Михаил Андреевич, я ещё раз посмотрел материалы по Круглову. Вера права в одном: время после первичного осмотра указано увереннее, чем позволяют признаки. Я не должен был просить её убрать замечание из рабочего экземпляра до обсуждения с заведующим. Но исправление сейчас поднимет вопрос не только обо мне. Дежурная бригада подписала карту, отделение уже ответило семье, районная комиссия приняла вывод. Прошу вас убедить Веру не подавать отдельное возражение до общей встречи. Я дам ей доступ ко всем материалам и внесу уточнение сам, если это можно сделать без разрушения службы».

Ниже, другим нажимом, было приписано:

«Она считает молчание согласием. Объясните ей, что иногда это отсрочка».

Подпись была несомненно Павла: короткая петля в первой букве фамилии и длинная черта под датой.

Вера прочитала письмо ещё раз. Потом третий.

— Он дал это отцу, — сказала она.

— Или отправил.

— Конверта нет.

— В соседней папке могут быть конверты.

— Папа ничего мне не сказал.

— Сказал.

— Нет.

— Вечером перед твоим отъездом он просил тебя подождать до понедельника. Ты ответила, что не позволишь им купить ещё три дня.

Вера помнила кухню. На столе стояла сковорода с остывшей рыбой. Отец сидел возле окна и тёр большим пальцем край клеёнки. Он действительно просил подождать. Не объяснял почему. Она решила, что Павел уговорил его помочь.

— Если письмо уже было у него, он мог показать.

— Ты дала ему возможность?

— Он мог положить передо мной.

— А ты могла не уезжать до рассвета.

— Кира, в заключении было указано время, которого Павел не мог доказать. Из-за него версия семьи выглядела невозможной. Я написала замечание, а он попросил убрать его из рабочего экземпляра. Это не семейная ссора.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто я уехала из каприза?

— Потому что ты не подала возражение.

Слова прозвучали тихо. Вера опустила письмо.

— Откуда ты знаешь?

— Папа ждал. Он говорил, что ты отправишь бумагу в область и тогда придётся отвечать по правилам. Потом пришёл ответ на его запрос: отдельного возражения от тебя нет. Ты уже работала в Ладожине.

— Кто показал ему ответ?

— Павел.

— И они обсуждали меня за спиной.

— Они пытались понять, что ты сделала.

— Я отказалась подписывать итоговое заключение.

— В деле была твоя подпись?

— Нет.

— Значит, для тебя всё закончилось.

— Я потеряла работу.

— Ты нашла другую через неделю.

— Ты не знаешь, чего мне это стоило.

— Знаю. Ты рассказывала о ночных сменах, чужом городе, комнатах. Ты не знаешь, чего это стоило другим. Семья мальчика получила бумагу, которой не верила. Павел остался с тем же заключением. Папа остался с мыслью, что помог тебе уехать от ошибки, а не исправить её. А я осталась с папой, который каждый ноябрь открывал эту папку.

Вера положила письмо на верстак. Пальцы дрожали, и она прижала их к холодному дереву.

— Я собиралась подать возражение.

— Когда?

— После того как устроюсь. Мне нужен был доступ к копиям и консультация. Я не хотела написать эмоциональную жалобу, которую вернут по форме.

— И?

— Потом дело передали в архив. Павел прислал мне сообщение, что семья отказалась от дальнейшей проверки. Я решила, что поздно.

— Ты решила за них?

Вера не ответила.

За стеной мастерской прошуршали шины. Машина проехала по мокрой улице и остановилась где-то у магазина. Обычный дневной звук вернул комнате размеры. Верстак, шкаф, лампа, две женщины в пыльных фартуках. Письмо не стало новее оттого, что его нашли.

— В заключении мог быть правильный общий вывод, — сказала Вера. — Ошибка касалась времени. Я не знала, изменило бы возражение причину смерти.

— Сейчас в санатории тоже дело только во времени?

Вера посмотрела на сестру.

— Не сравнивай.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь материалов.

— Я знаю тебя. Ты приехала ночью и с тех пор говоришь о чужой подписи до осмотра так, будто двенадцать лет ждала именно эту бумагу.

— Чужая ошибка не исправляет мою.

— Вот теперь ты назвала её своей.

Кира села на табурет. Злость из её лица ушла, оставив усталость.

— Я не хочу сделать тебе больно, Вер.

— Получается убедительно.

— Я хочу закончить то, что папа не успел. Дом, мастерскую, эту папку. Я не могу ещё двенадцать лет хранить всё так, будто вы оба завтра договорите.

Вера снова взяла письмо. Павел признавал, что время указано увереннее, чем позволяли признаки. Не ошибку в одной цифре — способ, которым уверенность появилась в документе. Он просил отсрочку и обещал исправить сам. Вера тогда услышала только просьбу молчать. Возможно, потому что именно это он и просил, как бы ни называл.

— Отец ответил ему?

— Ищи.

Они вернулись к папкам. Теперь Кира не командовала, а Вера не спорила с каждой стопкой. Конверт нашёлся в коробке из-под гвоздей. Письмо Павел передал лично: адреса не было, на обороте отец записал карандашом «П. приходил 18-го». Рядом стояло «В. уехала 20-го».

Ответа не было. Зато под больничными бумагами лежала ученическая тетрадь. Отец записывал в ней имена людей, с которыми говорил: Павел, заведующий больницей Князев, мать Дениса — Лариса Круглова, фельдшер скорой помощи. Возле каждого имени — дата и одно-два слова. Не показания, не содержание разговоров, только след попыток.

Последняя запись была сделана через девять месяцев после отъезда Веры: «П. сказал: поздно менять без нового основания. Вера не отвечает».

— Я отвечала, — сказала Вера.

— Может быть, не на тот вопрос.

В глубине шкафа обнаружилась ещё одна папка, уже без подписи. В ней были документы санатория: пропуска, наряды на ремонт, старые ведомости. Отец работал в «Прибое» почти десять лет, и бумаги не выглядели важными. Кира хотела положить их в мешок, но Вера остановила её.

— Сначала просмотрим даты хранения. Здесь могут быть персональные данные.

— Сжечь?

— Передать санаторию по описи или уничтожить так, чтобы нельзя было восстановить. Я уточню.

Она перелистнула несколько листов. Ведомость на замену рам в жилом корпусе. Заявка на доски. Список ключей мастерской. Между ними — старая фотография коллектива у главного входа. Отец стоял во втором ряду. Рядом с ним был Невский, моложе, с чёрными волосами и папкой под мышкой. На обороте отец написал фамилии.

— Невского ты знала? — спросила Вера.

Кира взглянула на снимок.

— Видела в прачечной года три назад. Он приносил куртку.

— Говорил, где живёт?

— Нет. Ругался из-за пятна, которое нельзя было вывести.

— Часто приходил?

— Один раз ко мне. Раньше виделись в санатории, когда я забирала бельё.

Вера положила фотографию обратно.

— Мне нельзя тебя расспрашивать по делу от имени полиции.

— А от имени сестры?

— Если ты вспомнила что-то сама, нужно сказать Льву или следователю. Не мне.

Кира прищурилась.

— Научилась.

— Пытаюсь.

— Тогда я сама позвоню. Он однажды забирал бельё не из корпуса, а из старого дома персонала за котельной. Это было прошлой зимой. Я решила, что Савельев разрешил ему там ночевать.

— Ты видела, как он входил?

— Видела, как вышел с пакетом белья. Остальное расскажу участковому, чтобы ты не нарушила границы.

В голосе Киры слышалась насмешка, но телефон она достала сразу. Лев ответил, судя по её лицу, после первого гудка. Кира назвалась и сказала, что хочет сообщить, где видела Аркадия Невского прошлой зимой. Потом вышла под навес.

Вера осталась одна у верстака.

Она сложила письмо Павла, но не вернула в папку. Сфотографировать его было легко. Ещё легче — спрятать в сумку и решить, что семейная бумага не относится к нынешнему делу. Павел снова оказался рядом с документом, в котором время звучало увереннее фактов. Совпадение ничего не доказывало. Но письмо доказывало другое: Вера уже однажды увидела несостоятельную уверенность, возмутилась и ушла, оставив официальную страницу нетронутой.

Кира вернулась.

— Лев приедет через полчаса. Сказал ничего не искать специально.

— Правильно.

— Что с письмом?

— Оно твоё не меньше, чем моё. И папино.

— Папе уже всё равно, где оно лежит.

— Нам не всё равно.

Вера достала прозрачный файл из ящика с канцелярией, вложила письмо и тетрадь отца. На листе бумаги написала: «Найдено в мастерской Михаила Ланского, нижний шкаф, папка без названия», поставила дату и время. Подписалась.