Смерть вне сезона

— Снимали? — спросил он.

— Нет.

— Трогали?

— Нет.

— Умница.

Он сказал это часам, не ей.

Лев вызвал фотографа из районной группы. Пока ждали, Зуев начал внешний осмотр. Вера стояла у стены и не вмешивалась. Теперь место принадлежало ему. От этого было легче ровно минуту.

Анна Корецкая сидела в бывшем кабинете теплолечения. Перед ней остывал чай в бумажном стакане. Когда Лев позвал её для объяснений, она вышла, сжимая телефон обеими руками.

— Я уже всё сказала.

— Теперь по порядку, — ответил он. — Когда вы видели Невского живым?

— Вечером. Около восьми.

— Где?

— В его комнате. Принесла таблетки.

— Какие?

Анна назвала препарат и дозу. Вера отметила, что ответ прозвучал быстро, без поиска в памяти.

— Назначение есть в карте? — спросила она.

Анна посмотрела на неё.

— Должно быть.

— Карта где?

— У меня в медпункте.

— Невский был официальным пациентом санатория?

— Он был постояльцем.

— Это не одно и то же.

— Игорь Викторович сказал, что документы оформят.

— Когда?

— Не знаю.

Лев вернул разговор к вечеру. Анна утверждала, что Невский был раздражён, жаловался на шум ремонта и требовал переселения. В двадцать два тридцать она пошла на обычный обход. Свет у лестницы горел. Тело она увидела из коридора, подошла, проверила признаки жизни и позвала Савельева.

— Почему не скорую? — спросил Лев.

— Потому что он был мёртв.

— Это вы установили?

— Я фельдшер пятнадцать лет.

— Тогда почему в журнале появилась причина смерти?

Анна опустила глаза.

— Я не писала причину смерти.

— Здесь написано «после падения с лестницы» и «несчастный случай». Почерк ваш?

— Мой. Но слова Игоря Викторовича.

— Руку он вам не держал.

Анна провела большим пальцем по краю телефона.

— Всё выглядело очевидно.

Вера увидела, как женщина старается не смотреть в конец коридора. Не на тело — на часы.

— Который был час, когда вы его нашли? — спросила она.

— Я сказала: около половины одиннадцатого.

— По чему вы определили?

— По телефону.

— Покажите последний вызов перед тем, как вы позвали Савельева.

Анна разблокировала экран. Лев переписал время. В двадцать два сорок три она звонила управляющему. До этого в журнале вызовов был пробел почти на два часа.

— А на часы над лестницей вы смотрели?

— Нет.

— Они висели там вечером?

— Наверное.

— Не «наверное». Вы проходили под ними, когда несли таблетки?

— Я шла другой лестницей.

— Когда увидели Невского, часы заметили?

— Нет.

Она ответила слишком резко и тут же добавила:

— Там человек лежал. Я на человека смотрела.

Это было разумно. Разумные ответы тоже могли быть неправдой, но Вера не стала давить. Страх Анны имел направление, однако пока было непонятно, чего именно она боялась.

Из двора донёсся шум двигателя. Через минуту в служебную дверь постучали. Лев пошёл открывать и вернулся не с фотографом, а с Павлом Ратмановым.

Павел вошёл без шапки, в старой кожаной куртке. За двенадцать лет он похудел, лицо вытянулось, а брови остались такими же густыми и чёрными. Вера вспомнила его над секционным столом: руки неподвижны, пока ординаторы суетятся; голос тихий, поэтому всем приходится замолчать.

Он увидел её сразу.

— Значит, всё-таки приехала.

— Ты тоже.

— Телефон разрядился. Сосед сказал, у дома полиция спрашивала.

Лев посмотрел на его пустые руки.

— Вы должны быть в Краснодаре.

— Поезд завтра утром. Отпуск с понедельника, я просто передал дела заранее.

— Кому?

Павел кивнул на Веру.

— Ей.

— Я приняла дела по электронной почте, — сказала она. — Не дежурство.

— А приехала на место.

— Меня попросили сохранить его до приезда Зуева.

Из глубины коридора донёсся голос эксперта:

— Ратманов, раз явился, не мешай. Иди к вахте.

Павел улыбнулся одним уголком рта.

— Михаил Петрович не меняется.

— Людям это только кажется, — сказала Вера.

Он всмотрелся в неё внимательнее.

— Соболезную насчёт Андрея.

— Спасибо.

— Я приходил.

— Мне сказали.

Оба понимали, что говорят не о похоронах. Двенадцать лет назад Павел тоже приходил — к ней в ординаторскую, с папкой по делу подростка. Просил не торопиться с отдельным мнением, дождаться комиссии. Вера дождалась. Потом уехала, а отдельного мнения так и не написала.

Павел расстегнул куртку и достал сложенный лист.

— Я осматривал Невского днём. Савельев просил зайти: тот жаловался на сердце. Ничего срочного не увидел. Здесь предварительная запись.

Вера не взяла бумагу.

— Почему она у тебя в кармане?

— Не успел подшить. Ты же знаешь, как здесь работают.

— Я помню, как здесь объясняют отсутствие документов.

Павел протянул лист Льву. Тот развернул его на стойке вахты. Вверху стояли фамилия Невского, дата рождения и несколько строк осмотра. Ниже была приписка: «Смерть ориентировочно наступила в 22:30 в результате травмы при падении». Под строкой — подпись Павла.

В коридоре стало слышно, как щёлкает одна из ламп.

— Вы составили это днём? — спросил Лев.

— Осмотр составил днём. Приписку сделал, когда мне позвонила Анна.

— Она звонила вам?

— С рабочего номера.

— Во сколько?

— Не помню. Около одиннадцати.

— Телефон был разряжен.

— Разрядился после разговора.

— Вы приехали только сейчас.

— Я живу на другом конце посёлка и сначала пытался завести машину.

Вера склонилась над листом, не касаясь его. В графе времени осмотра стояло 21:50. Чернила выглядели одинаково, но это ничего не значило: одной ручкой можно написать и через час.

— Ты был здесь в девять пятьдесят? — спросила она.

— Нет. Это время, когда Анна сообщила об ухудшении.

— В строке написано «осмотр».

— Форма старая. Другой графы нет.

— Тогда ты должен был написать словами, что получил сообщение. А не ставить время осмотра, которого не было.

Павел вздохнул.

— Вера, не устраивай экзамен в коридоре. Человек упал. Анна описала положение, отсутствие признаков жизни. Я зафиксировал предварительно, чтобы утром не восстанавливать по памяти.

— Ты зафиксировал причину и время смерти до осмотра тела.

— Ориентировочное время.

— До осмотра.

— Ты сама ещё его не осматривала полностью.

— Поэтому ничего и не подписала.

Савельев услышал голоса и снова вышел из кабинета.

— Павел Сергеевич, наконец-то. Объясните им, что тут произошло. У нас в главном корпусе люди. Если они проснутся и увидят полицию, завтра все уедут.

— Сколько гостей? — спросил Лев.

— Семеро.

— Раньше вы говорили «последние гости». Я думал, один или двое.

— Семь — это и есть последние. Сезон закончен.

— Комиссия к кому приезжает?

Савельев посмотрел на Анну.

— Никакая комиссия не приезжает. Встреча с подрядчиком.

— Подрядчик по ремонту?

— По хозяйственным вопросам.

— Название фирмы?

— Я предоставлю утром.

Павел положил ладонь на лист, словно хотел забрать его у Льва.

— Не надо раздувать. Михаил посмотрит и скажет то же самое. Падение, несчастный случай. Здесь половина лестниц опасная.

— Уже посмотрел, — раздался голос Зуева. — И пока сказал только то, что человек умер.

Он подошёл к вахте, снял перчатки и заметил бумагу.

— Это что?

Павел убрал руку.

— Предварительная запись.

Зуев прочитал приписку, затем посмотрел на часы над лестницей.

— Время откуда?

— Со слов фельдшера.

— Я такого времени не называла, — сказала Анна.

Все повернулись к ней.

— Что? — спросил Павел.

— Я сказала, что нашла его без двадцати одиннадцать. Я не говорила, когда он умер.

— Ты сказала, что тело ещё тёплое.

— Я сказала, что в коридоре жарко.

Павел замолчал. Вера увидела на его лице не растерянность, а досаду человека, чей аккуратно сложенный предмет развернули не с той стороны.

— Двадцать два тридцать показывают часы, — сказал Лев. — Почти.

— Двадцать два тридцать одна, — поправила Вера.

Зуев снял очки.

— Павел, ты определил время смерти по остановившимся настенным часам?

— Я их не видел.

— Тогда совпадение.

— Видимо.

— Плохое слово для документа с подписью.

Павел повернулся к Вере.

— Ты ведь понимаешь, что это предварительная бумага. Она никуда не пошла.

— Она уже здесь.

— Я исправлю формулировку.

— Исправишь после осмотра, отдельной записью, с объяснением. Не заменишь лист.

— Ты мне указываешь?

— Нет. Я говорю, чего не стану подтверждать как твоя заместительница.

Савельев повысил голос:

— Что значит «не стану»? У нас семь пожилых людей в корпусе. Им нельзя волноваться. Если полиция оцепит территорию, пойдут слухи. Один умерший человек превратится в закрытие санатория.

Вера посмотрела на него.

— Один умерший человек уже превратился у вас в строчку журнала.

— Он не «один умерший человек». Он жил здесь из милости. Мы помогали ему.

— Поселив в закрытом корпусе?

— В главном не было подходящей комнаты.

— При семи гостях?

Савельев сжал губы.

— У Невского были особые обстоятельства.

— Какие?

— Личные.

— Его или ваши?

Лев встал между ними не телом, а голосом:

— Игорь Викторович, возвращайтесь в кабинет. Утром дадите полное объяснение. Сейчас вы мешаете осмотру.

— Я позвоню в администрацию района.

— Позвоните. Телефон на столе, разговору никто не препятствует.

Савельев ушёл. Дверь он закрыл осторожно, и эта осторожность прозвучала громче хлопка.

Зуев сложил предварительный лист в прозрачный пакет.

— Это остаётся у полиции.

Павел нахмурился.

— На каком основании?

— На том, что бумага относится к умершему и содержит вывод до осмотра. Потом решите, оригинал это, черновик или литературное произведение.

— Там моя подпись.

— Именно.

Лев подписал пакет и попросил Павла расписаться на клапане. Тот сначала отказался, затем всё же взял ручку.

Вера следила за его рукой. Павел всегда писал быстро, соединяя последние буквы в одну наклонную линию. Сейчас он вывел фамилию медленно, отчётливо, будто чужой почерк мог отменить чужую бумагу.

— Где медицинская карта Невского? — спросил Зуев.

— В медпункте, — ответила Анна.

— Принесёте вместе с Львом. Ничего не вынимать, страницы не добавлять. Если карта не оформлена — несите всё, что есть.

Анна поднялась. Павел шагнул к ней, но Лев оказался рядом раньше.

— Я провожу.

Они ушли через служебную дверь. Павел смотрел им вслед.

— Она напугана, — сказал он.

— Здесь все напуганы, — ответила Вера.

— У Анны мать после инсульта. Работа единственная. Не надо делать её крайней из-за неудачной записи.

— Я её крайней не делаю.

— Ты никогда не умела вовремя остановиться.

Вера почувствовала старую злость — не горячую, а точную, как боль от нажатия на давний шрам.

— Двенадцать лет назад я как раз остановилась вовремя. Для всех, кроме умершего мальчика.

Павел побледнел.

— Не здесь.

— Согласна. Здесь другой умерший.

Зуев сделал вид, что проверяет содержимое чемодана. Вера была ему благодарна и одновременно сердилась, что он слышал.

Павел застегнул куртку.

— Я останусь до конца осмотра.

— Останешься у вахты, — сказал Зуев. — И вспомнишь точное время звонка Анны.

Через сорок минут фотограф закончил с лестницей и часами. Их сняли со стены в присутствии Льва. На обратной стороне корпуса лежал тонкий слой пыли, но вокруг крышки батарейного отсека поверхность была протёрта. Батарейка оказалась на месте.

— Села? — спросил Лев.

Фотограф осторожно вынул её и передал Зуеву.

— Проверим отдельно.

Вера посмотрела на крючок. Металл блестел, на резьбе не было ни ржавчины, ни строительной пыли. Старые отверстия справа были забиты серой крошкой.

— Кто-то готовил стену, — сказал Лев.

— Или просто перевешивал часы, — ответила Вера.

— Ты опять защищаешь простую версию?

— Я защищаю порядок. Сначала действие: часы сняли со старого места, отверстия замазали, сделали новое крепление. Потом вопрос зачем.

— Чтобы поставить время смерти.

— Возможно.

— Ненавижу это твоё слово.

— Оно дешевле судебной ошибки.

К рассвету тело увезли. Лестница осталась пустой, и без человека у нижней ступени вся сцена выглядела иначе. Тапок, очки и часы лежали в отдельных пакетах. Простая картинка распалась на предметы, каждый из которых требовал собственного объяснения.

Анна вернулась с папкой. В ней нашлись лист назначений, несколько результатов старых обследований и незаполненный договор на проживание. В строке о вечерней выдаче лекарства стояла подпись Анны. Времени не было.

— Почему карта у вас, если Невский жил в другом корпусе? — спросил Лев.

— Все карты хранятся в медпункте.

— Кто имеет ключ?

— Я, Павел Сергеевич и дежурная сестра главного корпуса.

— Савельев?

— У него общий комплект от помещений.

Павел стоял у окна, глядя во двор. Когда Лев попросил его ещё раз назвать время разговора с Анной, он сказал: двадцать два сорок семь.

— Через четыре минуты после её звонка Савельеву, — заметил Лев.

— Вероятно, он и велел ей позвонить мне.

— Рабочий телефон медпункта покажет исходящий вызов?

— Если журнал не очищен.

Анна подняла голову.

— Я не звонила вам из медпункта.

— Значит, Савельев звонил, — сказал Павел.

— Вы сказали: Анна.

— Я мог перепутать. Ночь, человек умер.

Вера ничего не сказала. Ошибка могла быть обычной. Но Павел сначала помнил голос Анны, её слова и даже описание температуры тела, а теперь не помнил, кто звонил.

Зуев закрыл чемодан.

— Окончательные выводы будут после исследования. До тех пор никаких причин смерти вслух, в журналах и особенно по телефону знакомым. Вера, ты со мной до машины.

Во дворе дождь ослаб. Небо над морем стало светло-серым, и здания санатория проступили из темноты: облупленные стены, пустые балконы, заросшая дорожка к пляжу.

Зуев открыл багажник.

— Ты понимаешь, во что входишь?

— В отпуск Ратманова.

— Не шути. Павел написал время не с потолка. Либо видел тело раньше, либо ему его назвали. Оба варианта плохие.

— Есть третий. Он увидел часы раньше меня.

— И соврал, что не видел.

— Поэтому этот вариант тоже плохой.

Зуев поставил чемодан в машину.

— Я сообщу руководству, что ты присутствовала как врач до моего приезда и ничего не перемещала. Но с понедельника всё это станет твоей работой. Если хочешь отказаться от замещения, делай это сегодня.

— Почему я должна отказаться?

— Потому что Ратманов твой бывший наставник. Потому что у вас старая история. И потому что в маленьком посёлке расследуют не событие, а всех знакомых сразу.

Вера посмотрела на окна закрытого корпуса. Крайнее окно второго этажа теперь было видно ясно. За ним висела светлая занавеска. В комнате никто не двигался.

— Если я откажусь, история никуда не денется.

— Зато у тебя сохранится удобная причина не знать продолжения.

Он сел за руль и захлопнул дверь.

У служебного входа Павел курил, прикрывая огонёк ладонью. Савельев говорил по телефону возле котельной. Анна сидела в машине Льва. Трое живых держались друг от друга на расстоянии, будто пустой двор уже поделили невидимые границы.

Вера достала блокнот. Под вчерашними строками записала:

«Предварительный лист: 22:30, подпись Павла, до осмотра. Источник времени меняется. Анна отрицает, что называла его. Савельев требует сохранить спокойствие гостей».

Потом добавила:

«Проверить звонки. Не подтверждать документ».

Она закрыла блокнот. В доме отца её ждали холодный суп и закрытая мастерская. До понедельника оставалось два дня, но работа уже началась — не по приказу и не по расписанию, а с отказа поставить подпись там, где кто-то оставил для неё удобное место.

Глава 3. Сухой дождь

Когда Зуев попросил перевернуть тело, с подошвы правого ботинка посыпался песок.

Его было немного — две тёмные щепотки на сером линолеуме. Но песок оказался влажным. Несколько крупинок слиплись у каблука, одна прилипла к белому краю масштабной линейки, которую фотограф положил рядом. Вера увидела это с другого конца коридора и не двинулась с места.

Теперь любое её движение замечали. Павел стоял у вахты, сложив руки на груди. Савельев то уходил в кабинет, то снова появлялся в дверях. Анна сидела в бывшем теплолечении, но дверь оставалась открытой. Лев разговаривал по телефону с дежурным следователем и поглядывал на Веру так, будто заранее слышал вопрос, который она ещё не задала.

Зуев поднял глаза.

— Ланская, ты что увидела?

— На правой подошве мокрый песок.

— Я тоже не ослеп.

— На левой почти нет.

Зуев посветил фонариком, затем велел фотографу снять обе подошвы отдельно. На левой застряли сухая серая пыль и тонкое сосновое семечко. Правая была темнее по краю, словно Невский наступил в мокрое место только одной ногой или вторую поставил уже на чистую поверхность.

— В прихожей номера мог натоптать, — сказал Павел.

Вера повернулась к нему.

— Ты был в его номере?

— Днём.

— Там песок?

— В санатории у моря везде песок.

— Везде — это не место.

— А мокрый — это не убийца, — ответил Павел.

Зуев распрямился.

— Оба правы и оба мешаете. Песок упакуем. Коридор снимем. Потом будете спорить на улице.

На улице шёл дождь, но коридор оставался сухим. Это было первое, что Вера заметила ещё ночью: у служебного входа лежал резиновый коврик, на нём — следы сапог фотографа и Зуева, появившиеся уже после оцепления. Дальше вода не прошла. Старые окна закрывались неплотно, однако под рамами не было ни луж, ни потёков. Крытая галерея соединяла лестничный корпус с главным зданием, и последние гости могли пройти сюда, не ступая под дождь.

Лев закончил разговор и подошёл к Зуеву.

— Следователь будет к семи. Просит ничего не вывозить до его приезда, кроме тела, если вы считаете, что ждать нельзя.

— Я считаю, что мёртвому от ожидания хуже не станет, а живым станет, — сказал Зуев. — Но до семи управимся. Обувь отдельно. Одежду отдельно. Песок не стряхивать.

— Это и без напоминания ясно, — отозвался Павел.

Зуев посмотрел на него поверх очков.

— Если бы здесь всем всё было ясно, у меня не лежал бы на вахте лист с причиной смерти, написанной раньше осмотра.

Павел отвернулся.

Лев жестом позвал Веру к окну. За стеклом ветер гнал дождь почти горизонтально, но на подоконнике с внутренней стороны лежала ровная пыль.

— Ты здесь как кто? — спросил он тихо.

— Как человек, который заметил песок.

— Это не должность.

— С понедельника я замещаю Ратманова.

— Сегодня суббота.

— Формально уже воскресенье.

— Формально ты не назначена по этому случаю. Осмотр ведёт Зуев. Проверку веду я до приезда следователя. Ты сохранила место, за что спасибо. Дальше не надо делать вид, будто вопрос решается календарём.

Вера посмотрела на его мокрый рукав. Лев успел несколько раз выйти во двор и вернуться, но ни одного следа дальше коврика не оставил.

— Хорошо. Тогда вопрос от свидетеля. Откуда на ботинке Невского мокрый песок, если его нашли в сухом коридоре, а дорожка к корпусу закрыта?

— Почему ты решила, что дорожка закрыта?

— Савельев сказал. И ворота я видела из машины: на цепи.

— Вот теперь это вопрос, а не заключение.

Он говорил без раздражения, и от этого Вере было неприятнее. В школе Лев точно так же исправлял чужие ответы у доски: не насмехался, просто отделял то, что человек знал, от того, что ему хотелось знать.

— Проверим дорожку, — сказал он. — Ты останешься здесь.

— Почему?

— Потому что я не беру свидетеля искать подтверждение его собственной версии.

— У меня нет версии.

— Тогда тебе будет легко подождать.

Лев попросил фотографа после коридора выйти во двор. Савельева вызвал к себе и потребовал схему территории, ключи от калиток и список тех, кто имел доступ к закрытому крылу. Управляющий принёс связку с пластмассовыми бирками. На одной маркером было написано «МОРЕ», на другой — «КОТ.», на третьей надпись стёрлась.

— Морская калитка закрыта с первого октября, — сказал Савельев. — После штормов ступени скользкие. Проход запрещён.

— Кто закрыл?

— Завхоз.

— Имя?

— Пётр Алексеевич Сивцов.

— Где он?

— В отпуске. Уехал к дочери в Майкоп.

— Второй ключ есть?

— Это единственный.

Лев снял бирку «МОРЕ» со связки и положил ключ в пакет.

— А цепь снаружи открывается этим ключом?

— Да.

— Значит, человек, который запирает калитку снаружи, остаётся у моря?

Савельев нахмурился.

— Там навесной замок можно развернуть через решётку. Рука проходит.

— Покажете.

— Сейчас?

— Дождь вас смущает?

— Меня смущает, что вы превращаете несчастный случай в обыск.

— Пока я прошу открыть свою калитку. Для обыска у меня были бы другие слова.

Савельев надел плащ поверх пиджака. Вера заметила, что плащ новый, тёмно-зелёный, без единой капли до того, как он вышел под дождь. Она запомнила это и тут же рассердилась на себя. Запоминать всё подряд было старой привычкой, а привычка легко притворялась полномочием.

Лев ушёл с управляющим и фотографом. Зуев продолжил работу. Он не задавал Вере вопросов, но через несколько минут протянул ей чистый бланк.

— Запиши, где стояла, когда впервые увидела обувь, и что именно сказала. Без выводов.

— Лев велел мне ждать.

— Вот и жди с пользой. Свидетель тоже умеет писать.

Она села за стойку. На бланке было напечатано название районного отдела, которого уже три года не существовало. Вера указала время, место, расстояние до тела, положение правой стопы и видимые тёмные крупинки у края подошвы. Написала: «После изменения положения тела с подошвы правого ботинка отделилось небольшое количество влажного песка». Слово «влажного» подчеркнула, потом зачеркнула линию: подчёркивание выглядело как попытка подсказать, чему придавать значение.

Павел остановился рядом.

— Ты всегда так писала. Будто каждое слово потом будут судить отдельно.

— Иногда так и происходит.

— Ты приехала дом продавать или меня проверять?

— Дом разбирать. Тебя не планировала.

— А получилось удобно.

— Мне — нет.

Павел посмотрел на лист перед ней.

— Песок мог остаться с дня. Невский ходил к морю. Подошва рифлёная, там держится грязь.

— Мог.

— Ночью сыро. Конденсат, влажный пол, что угодно.

— Могло быть.

— Тогда почему ты смотришь так, будто поймала кого-то на лжи?

Вера положила ручку.

— Потому что ты предлагаешь объяснения быстрее, чем мы успеваем задать вопрос.

— Я здесь работаю. Я знаю место.

— Тогда скажи, где именно Невский мог одной правой ногой наступить во влажный песок, а левой принести сухую пыль и семечко.

Павел помолчал.

— На краю дорожки. Одной ногой в лужу, другой на бетон.

— Хорошо. Где эта дорожка?

— Вера, я не обязан играть с тобой в экзамен.

— Не обязан.

Она снова взяла ручку. Павел ушёл к окну и встал спиной к коридору.

Зуев закончил осмотр около пяти утра. Тело перенесли на каталку и закрыли. Когда колёса проехали мимо вахты, одно заскрипело, другое оставило тонкую влажную дугу от входного коврика. Вера проводила каталку взглядом и увидела, как Савельев возвращается со двора без Льва. По нижнему краю его плаща налипли светлые брызги.

— Калитка закрыта, — сообщил он. — Цепь на месте. Я же говорил.

— Лев где?

— Спустился к морю с другой стороны. Решил осматривать склон.

— Один?

— Фотограф с ним. Мне велели вернуться.

Савельев снял плащ и повесил на спинку стула. Вода быстро собралась на полу. Песка под его ботинками не было — только тёмные следы чистой резины.

Вера дописала объяснение и отдала Зуеву. Тот прочёл, кивнул и вложил лист в прозрачный файл.

— Теперь домой, — сказал он.

— Я дождусь Льва.

— Зачем?

— Он задавал вопрос о моём положении в деле.

— И ты хочешь ответить до завтрака?

— Хочу понимать, что могу делать дальше.

— Дальше ты можешь принять у меня материалы в понедельник, если приказ о замещении настоящий. Сегодня можешь быть свидетелем. Или дочерью, которая наконец разберёт отцовский дом. Выбор большой.

— А если к понедельнику всё назовут несчастным случаем?

Зуев застегнул чемодан.

— Тогда в понедельник ты читаешь основания и либо соглашаешься, либо пишешь возражение. Не устраиваешь второе следствие в кармане пальто.