Смерть вне сезона

— Лист Павла уже пытался стать основанием.

— Не стал. Потому что ты его увидела, Анна заговорила, а Туманов не поленился упаковать бумагу. На сегодня этого достаточно.

Зуев поднял чемодан и добавил:

— Профессионализм — это не когда ты везде успела первой. Это когда после тебя другой человек может проверить, что ты сделала.

Он ушёл вслед за каталкой. Павел задержался у двери.

— Ты ведь понимаешь, что Михаил всё равно не назовёт время до исследования?

— Понимаю.

— Тогда мой лист ничего не меняет.

— Ты хотел, чтобы менял.

Павел застегнул куртку.

— Я хотел, чтобы утром не началась деревенская охота на виноватого. Невский упал. Анна нашла. Игорь перепугался. Ничего сложного.

— Тебе звонила Анна или Игорь?

— Я уже ответил.

— Ты ответил дважды по-разному.

— Потому что ночь и потому что вы задаёте одно и то же шестью способами.

— Обычно это помогает услышать один правдивый ответ.

Он толкнул дверь, но на пороге обернулся.

— Двенадцать лет в городе не сделали тебя добрее.

— А двенадцать лет здесь не сделали тебя точнее.

Павел вышел. Вера сразу пожалела о последней фразе. Не потому, что она была жестокой, а потому, что была удобной. Такие фразы завершали разговор, не приближая к факту.

Лев вернулся через двадцать минут. На нём был чужой жёлтый дождевик, слишком широкий в плечах. Брюки ниже колен потемнели от воды. Фотограф нёс камеру под курткой и ругался на ступени.

— С моря проход есть, — сказал Лев Савельеву. — Цепь закрыта, замок рабочий. На дорожке ветки и слой хвои. Явных следов прохода не видно, но дождь шёл несколько часов. Утром вызовем специалиста.

— То есть никто там не ходил, — сказал управляющий.

— Я сказал другое.

— Вы только что сказали, что следов нет.

— Я сказал, что явных следов не видно. Не переводите мои слова на удобный вам язык.

Вера невольно улыбнулась. Лев заметил.

— Что смешного?

— Ничего. Узнала школьную интонацию.

— А я узнал человека, которому велели ждать и который всё-таки допросил половину коридора.

— Я никого не допрашивала.

— Ратманов вышел злой. Значит, либо допрашивала, либо поздоровалась.

Савельев посмотрел на них с раздражением.

— Если вы закончили встречу выпускников, я могу закрыть корпус?

— Нет, — сказал Лев. — До приезда следователя помещения остаются закрыты. Ключи передадите мне. В главном корпусе предупредите персонал: никто не входит сюда и ничего не убирает.

— Здесь семь пожилых людей. Им нужен завтрак, процедуры, тепло.

— Главный корпус работает. Этот — нет.

— Котельная управляется отсюда.

— Вы говорили, что котельная в пристройке.

Савельев на секунду замер.

— Щит управления здесь. Автоматика старая.

— Покажете следователю.

— Вы специально ставите санаторий на грань закрытия.

— Нет. Я специально не позволяю утром вымыть коридор, где ночью умер человек.

Савельев снял ключи с пояса и положил на стойку. Металл звякнул громче, чем требовалось.

Когда управляющий ушёл, Лев повернулся к Вере.

— Теперь ты тоже уходишь.

— Сначала скажи про песок.

— На морской дорожке песок мокрый.

— Цвет?

— Светлый, с мелкой ракушкой.

— На подошве тёмный.

— На подошве он смешан с грязью. Сравнивать глазами в коридоре бессмысленно.

— Где ещё мокрый песок?

— На пляже, у стройки, возле теплотрассы, в детской песочнице, если она здесь есть. Посёлок стоит на песке.

— Но не этот коридор.

— Не этот коридор.

Вера ждала продолжения. Лев снял жёлтый дождевик, свернул мокрой стороной внутрь и положил в пластиковый таз у двери.

— На закрытой дорожке хвоя лежит ровно, — сказал он. — Если Невский прошёл там вечером, до сильного дождя, что-то могло остаться. Если после начала дождя — тоже могло, но вода многое смыла. Калитку можно открыть и закрыть с обеих сторон. Замок чистый, без ржавчины. Им пользовались после первого октября или хотя бы смазывали.

— Савельев соврал, что проходом не пользуются.

— Возможно. Или завхоз открывал его для работы. Или кто-то ходил к морю тайком. Это не одно и то же.

— Сними с замка следы.

— Специалист снимет.

— До семи два часа. Савельев может сказать, что ему нужен доступ к котельной, и выдать другой ключ.

— Ключи у меня. Калитку сфотографировали. Пост у входа поставлю.

— Хорошо.

— Не «хорошо», Вера. Ты сейчас отдаёшь указания человеку, который отвечает за сохранность места, хотя сама в деле свидетель. Это не мелочь.

Она опёрлась ладонями о стойку.

— Ты хочешь, чтобы я молчала, когда вижу риск?

— Я хочу, чтобы ты называла риск и позволяла тому, кто отвечает, принять решение.

— Разница в одном глаголе.

— Разница в последствиях. Если я ошибусь, это будет моя ошибка в материалах проверки. Если ты полезешь за замок сама, хороший адвокат потом спросит, почему свидетельница искала именно там и что успела потрогать до фиксации.

— Я ничего не трогала.

— Пока.

Слово задело сильнее, чем должно было. Вера выпрямилась.

— Ты считаешь, что я способна подложить улику?

— Нет. Я считаю, что ты способна испортить настоящую улику, потому что уверена, будто осторожнее остальных.

В коридоре заскрипела лампа. За окнами посерело: ночь не закончилась, но темнота стала тоньше.

— Это из-за старого дела? — спросила Вера.

— Я старого дела не видел.

— В посёлке его все видели, не открывая папки.

— Именно поэтому я говорю о нынешнем. Ты приехала вчера. Сегодня уже стоишь между экспертом, бывшим наставником и человеком, которого знала в школе. У тебя здесь отец умер, сестра злится, дом закрыт. Ты можешь быть лучшим медиком в крае и всё равно не быть нейтральной.

— Нейтральных людей не бывает.

— Бывают проверяемые действия.

Она вспомнила слова Зуева и поняла, что они с Львом либо сговорились, либо просто работали дольше неё в месте, где каждому приходилось доказывать не только правоту, но и порядок, которым к ней пришли.

— Тогда зафиксируй моё сообщение, — сказала Вера. — Влажный песок на правой подошве не объясняется местом обнаружения. Сухой коридор, закрытая дорожка, отсутствие мокрых следов между входом и лестницей. Требуется установить маршрут Невского до смерти и сравнить образец с доступными участками территории.

Лев достал блокнот.

— Уже лучше. Только «не объясняется» замени на «происхождение не установлено».

— Почему?

— Потому что завтра уборщица покажет дырку в крыше, которая капает ровно в один тапок, и твоя фраза станет глупой.

— Здесь нет тапка.

— Вот за это тебя и любят.

— Кто?

— Не знаю. Я двенадцать лет не проводил опрос.

Он записал её сообщение почти дословно, дал прочитать и попросил расписаться на полях. Вера поставила подпись и дату.

— Теперь граница понятна? — спросил Лев.

— Я сообщаю наблюдение. Ты решаешь, что с ним делать. Зуев исследует то, что относится к его работе.

— Да.

— А если вы ничего не делаете?

— Требуешь письменного отказа или обращаешься выше. Не лезешь ночью в закрытый корпус.

— Я уже в закрытом корпусе.

— Поэтому формулировка такая точная.

Он оторвал лист из блокнота, вложил в папку и впервые за ночь выглядел не сердитым, а усталым.

— Иди домой, Вера. Здесь до семи ничего нового не случится.

— Это ты обещаешь как участковый или как школьный друг?

— Как человек, который поставит у двери сержанта с плохим настроением.

У служебного входа действительно появился сержант. Он сидел в машине, грел руки о бумажный стакан и смотрел на санаторий с личной обидой. Лев объяснил ему, кого впускать. Вера вышла под навес.

Дождь ослаб. За оградой тянулась пустая улица, дальше шумело море. В свете фонаря асфальт блестел, а полоса земли вдоль забора превратилась в кашу. Вера присела, не сходя с бетонной ступени. Здесь песок был почти чёрным от перегноя и мелких сосновых игл. Она не тронула его.

На стоянке оставались четыре машины: полицейская, фургон фотографа, серебристая «Лада» Савельева и тёмный универсал Павла. Машина Павла стояла носом к выезду. На коврике у водительской двери лежала светлая россыпь, которую дождь уже размывал.

Вера сделала шаг к стоянке и остановилась.

Ей достаточно было позвать Льва. Это и была граница — не запрет видеть, а обязанность не превращать увиденное в своё владение.

— Туманов, — сказала она.

Он показался в дверях.

— Что ещё?

— У машины Павла светлый песок. Со стороны водителя. Дождь смывает.

Лев не спросил, почему она смотрела. Позвал фотографа, велел сержанту никого не выпускать со стоянки и только потом подошёл к краю навеса. Они стояли рядом, не сходя на мокрый асфальт.

— Похож? — спросила Вера.

— На песок, — ответил он. — Этого пока достаточно.

Павел вышел из корпуса через минуту. Увидел камеру у своей машины и остановился.

— Теперь что?

— Где вы были вчера вечером до звонка? — спросил Лев.

— Дома.

— Машиной пользовались?

— Днём ездил в магазин.

— К морю?

— Нет.

— К санаторию?

Павел перевёл взгляд на Веру.

— Нет.

Фотограф снял песок крупным планом. Под светлой россыпью виднелся узкий отпечаток подошвы, наполовину залитый водой. Он был меньше ботинка Невского и мог принадлежать кому угодно.

— Машину пока не трогайте, — сказал Лев.

— На каком основании?

— На основании вашей добровольной помощи проверке. Если не хотите — дождёмся следователя и решим иначе.

Павел сжал губы.

— Я никуда не уезжаю.

Он вернулся под навес, но не в корпус. Встал у стены рядом с Верой.

— Довольна?

— Нет.

— Ты всегда говорила это так, будто недовольство доказывает честность.

— А ты всегда путал спокойствие с невиновностью.

Павел посмотрел на стоянку.

— Песок из магазина. Там ремонтируют вход.

— Скажи Льву.

— Я тебе говорю.

— Я больше не собираю твои объяснения.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Быстро выстроила границы.

— Мне помогли.

На рассвете дождь прекратился. С крыши ещё капало, море гудело за пустыми корпусами, и санаторий казался кораблём, который сел на мель и продолжал по привычке освещать палубы. На ступенях служебного входа вода блестела. Внутри, за стеклянной дверью, пол оставался сухим.

Вера смотрела на эту резкую черту и думала о правом ботинке Невского. Человек мог принести морской песок из десятка мест. Мог наступить в него за час до смерти или утром. Мог не пройти ни одного шага по коридору самостоятельно.

Последнюю мысль она не сказала вслух. Пока это была не улика, а дверь, которую слишком легко открыть раньше времени.

Глава 4. Комната с двумя чашками

Следователь приехал в семь двадцать, когда в главном корпусе «Прибоя» начали накрывать завтрак.

Его звали Сергей Нестеров. Он был моложе Веры лет на десять, носил короткую куртку без капюшона и говорил так, словно каждую фразу сначала сокращал про себя. Лев встретил его у служебного входа. Они просмотрели фотографии, объяснения и предварительный лист Павла, после чего Нестеров разрешил открыть номер Невского.

Веру он выслушал отдельно.

— Вы кем приходитесь умершему?

— Никем.

— В санатории работаете?

— С понедельника замещаю районного судебного медика. Сегодня официально не дежурю.

— Почему оказались здесь?

— Участковый попросил сохранить место до приезда дежурного эксперта.

Нестеров посмотрел на Льва.

— Просил?

— Просил, — подтвердил тот. — Я не мог одновременно держать вход, персонал и лестницу.

— Что трогали?

Вера перечислила. Дверную ручку через салфетку — только чтобы закрыть корпус до приезда группы. Ничего возле тела. Часы не снимала. Документы не брала. К песку не подходила.

— В номер входили?

— Нет.

— Тогда и сейчас не входите.

— Не собиралась.

Нестеров задержал на ней взгляд, будто решал, считать ли ответ дерзостью. Потом кивнул.

— Постойте в дверях. Если увидите то, что связано с медициной, скажете. Один раз. Дальше решу я.

Лев отвернулся, скрывая улыбку.

Номер Невского находился на втором этаже закрытого крыла. По документам ремонт здесь начался шесть недель назад, но следов работы почти не было. У стены стояли три мешка сухой смеси, поверх них лежала чистая газета. Плинтусы сняли только возле лестницы. На дверях сохранились латунные цифры, а на ковре — светлые прямоугольники там, где раньше стояли кресла.

Комната номер двести четырнадцать открылась ключом Савельева. Управляющий уверял, что дубликат лежал в сейфе и никто им не пользовался. Нестеров спросил, откуда тогда у Анны доступ к постояльцу.

— У Невского был свой ключ, — ответил Савельев. — Он открывал ей.

— А уборка?

— В закрытом крыле уборки не было.

— Постель сама менялась?

— Невский не хотел персонал в комнате. Брал бельё у горничной.

— Очень самостоятельный постоялец.

— Он жил здесь раньше. Знал порядок.

— Какой порядок? Без договора, без уборки, без записи в обычном реестре?

Савельев поджал губы.

— Игорь Викторович, — сказал Нестеров, — если каждый мой вопрос вы будете принимать за обвинение, мы закончим к следующему сезону.

В комнате пахло яблочным табаком, хотя пепельницы не было. Односпальная кровать застелена серым покрывалом. На подоконнике стоял дорожный радиоприёмник, рядом лежали очки в жёстком футляре. Чемодан был раскрыт на табурете: две рубашки, свитер, носки, всё сложено аккуратно. На столе — шахматная доска размером с тетрадь, блокнот, тарелка с засохшей коркой хлеба и две чашки.

Одна чашка была санаторная: толстый белый фарфор, выцветшая синяя волна по краю. Вторая — тонкая, тёмно-зелёная, с золотой ручкой. Они стояли по разные стороны стола. В белой на дне остался бурый чайный ободок. Зелёная казалась чистой, но на внутренней стенке блестела прозрачная капля.

Между чашками лежала чайная ложка. Она была мокрой.

— Окно закрыто, батарея тёплая, — сказал фотограф. — За ночь сама не высохла бы только под водой.

— Вы фотографируйте, — ответил Нестеров. — Сохнуть я позову специалиста.

Вера стояла за порогом. Отсюда было видно, что у белой чашки лежал разорванный пакетик чая, у зелёной — ничего. Сахарница закрыта. На тарелке рядом с хлебом темнела круглая отметина, будто там недавно стоял маленький пузырёк.

— Анну позовите, — сказал Нестеров.

Лев ушёл. Савельев остался у стены коридора и вдруг заинтересовался мешками смеси.

— Зелёная чашка из санатория? — спросил Нестеров.

— Нет. У нас все белые.

— Чья?

— Невского, наверное.

— Вы видели её раньше?

— Я не проверяю посуду гостей.

— Он гость или неучтённый жилец?

— Я уже объяснил.

— Нет. Вы дали несколько названий одному человеку. Объяснение будет, когда они совпадут.

Анна поднялась на второй этаж вместе с Львом. За ночь она переоделась: вместо медицинского костюма на ней были джинсы и длинный серый свитер. Волосы оставались влажными после душа. Увидев открытую дверь, она остановилась.

— Зачем меня сюда привели?

— Узнать чашки, — сказал Нестеров.

— Какие?

Он пропустил её к порогу, но не позволил войти. Анна посмотрела на стол.

— Белая наша.

— Зелёная?

— Не знаю.

— Вы вчера заходили в эту комнату?

— Да. Около восьми. Я уже говорила.

— Что принесли?

— Таблетку и воду.

— В чём воду?

Анна моргнула.

— В чашке.

— В какой?

— В белой. Наверное. Я не помню цвет каждой чашки.

— Невский пил чай?

— До меня пил.

— Один?

— В комнате никого не было.

— Вы видели вторую чашку?

— Нет.

— Чайную ложку мыли?

Анна посмотрела на мокрый металл.

— Нет.

— Лекарство растворяли?

— Оно в таблетке. Он запил водой.

— Пузырёк приносили?

— Какой пузырёк?

Нестеров указал на круглую отметину на тарелке, не заходя в комнату.

— Здесь что-то стояло.

— У Невского были сердечные капли. Он мог поставить.

— Название?

Анна назвала препарат. Вера знала его: обычное средство, которое многие пожилые люди носили по привычке, хотя серьёзную проблему оно не решало.

— В карте есть назначение? — спросил Нестеров.

— Нет. Это его собственное.

— Где пузырёк?

Анна оглянулась, будто он мог стоять на шкафу.

— Не знаю.

— Когда вы уходили, чашка с водой где была?

— На столе.

— Пустая?

— Да.

— Вы её не забрали?

— Нет.

— Ложку не мыли?

— Я уже сказала: нет.

Её голос стал громче. Нестеров не повысил своего.

— Кто вошёл после вас?

— Не знаю.

— Невский кого-то ждал?

— Он никого не ждал.

— Откуда вы знаете?

Анна сжала рукава свитера в кулаках.

— Он хотел, чтобы я ушла. Значит, не хотел гостей.

— Это не значит.

— Для него значило. Он любил заставить человека стоять в дверях, пока сам сидит. Показывал, кто здесь хозяин.

Нестеров сделал короткую запись.

— О чём вы говорили?

— О лекарстве.

— Сколько времени?

— Минуты три.

— Он был раздражён из-за ремонта?

Анна посмотрела на Веру. Именно это она говорила ночью.

— Да.

— Из-за какого шума?

— Что?

— Вы сказали участковому: Невский жаловался на шум ремонта. Здесь ремонт не идёт. Мешки не вскрыты, инструмента нет. Какой шум он слышал?

Савельев вмешался:

— Днём рабочие снимали плинтус.

— Я Анну спрашиваю.

— Плинтус, — сказала она. — Стучали.

— В восемь вечера?

— Раньше. Он говорил о дневном шуме.

— Кто работал?

— Не знаю.

Нестеров повернулся к управляющему.

— Список рабочих и время ухода.

— Я принесу.

— Не вы. Туманов с вами сходит.

Лев кивнул. Савельев не двинулся.

— Сейчас?

— Сейчас.

Когда они ушли, Анна прислонилась к стене.

— Вы думаете, я его отравила?

— Я думаю, в комнате две чашки, — сказал Нестеров. — Вы говорите, что видели одну. Ложка вымыта после того, как вы ушли, если вы говорите правду. Мне нужно узнать, кто пил из второй.

— Зелёная могла стоять в шкафу.

— Могла. Тогда кто поставил её на стол?

— Невский.

— Зачем?

— Я не знаю, зачем он делал половину вещей.

— А вторую половину знаете?

Анна побледнела.

— Это что значит?

— Пока вопрос.

Нестеров велел фотографу снять шкаф до открытия. В верхнем отделении стояли три белые чашки с синими волнами, две тарелки и стеклянный стакан. Зелёной пары не было. В нижнем лежали пакеты с чаем, сахар, пачка сухого печенья и бутылка минеральной воды. Бутылка закрыта, заводское кольцо цело.

— Чем он запил таблетку? — спросил Нестеров.

Анна подошла ближе к двери.

— Вода была в графине.

На тумбочке стоял пустой стеклянный графин. Внутри оставалась узкая влажная дорожка.

— Вы налили из него?

— Да.

— Куда потом поставили чашку?

— На стол. Я говорила.

— Белая чашка с чайным следом или зелёная чистая?

Анна закрыла глаза на секунду.

— Белая. Кажется, белая.

— Если в ней был чай, вы налили воду поверх?

— Она была пустая.

— Но не чистая.

— Невский не жаловался.

Вера увидела, как Анна ищет безопасный ответ и каждым новым словом делает его менее безопасным.

— Можно один медицинский вопрос? — спросила она.

Нестеров кивнул.

— Таблетку вы достали из своей упаковки или из упаковки Невского?

— Из своей. Из укладки.

— Голыми руками?

— В блистере. Я выдавила ему на ладонь.

— Он проглотил при вас?

— Да.

— После воды пожаловался на вкус?

— Нет.

— Кашлял?

— Нет.

— Значит, вы видели, как он держал чашку. Какую?

Анна резко посмотрела на неё.

— Белую.

Теперь ответ прозвучал уверенно.

— Какой рукой?

— Правой.

— За ручку?

— Да.

— На белой ручка маленькая. Он продел палец или держал корпус?

— Я не помню.

— Тогда цвет вы тоже могли восстановить не из памяти, а потому, что белая чашка выглядит подходящей.

Нестеров поднял ладонь.

— Достаточно. Анна Викторовна, не угадывайте. Если не помните — так и говорите.

Анна отступила от двери.

— Я принесла лекарство и ушла. Всё.

— Во сколько ушли?

— Около восьми пяти.

— Кто видел?

— Никто. На этаже никого не было.

— Камеры?

— В закрытом крыле отключены, — сказала она.

— Откуда знаете?

— Савельев говорил.

— Когда?

— Когда поселил сюда Невского.

Это была первая фраза, после которой Нестеров не задал вопрос сразу. Он посмотрел в блокнот, затем на Анну.

— Вы присутствовали при заселении?

— Я оформляла медицинскую карту.

— Значит, знали, что он живёт здесь неофициально.

— Знала, что договор ещё не подписан.

— И знали, что камеры отключены.

— Это не преступление.

— Я не называл преступлением.

Анна прикусила губу.

— Можно мне уйти?

— В главный корпус. Из санатория пока нет.

— Я не задержана.

— Нет. Но вы свидетель. Мне нужно закончить осмотр и ещё раз с вами поговорить. Если хотите уехать, сообщите куда.

Она ушла, стараясь не смотреть на Веру.

В комнате начали упаковывать посуду. Каждую чашку брали отдельно. Ложку сначала сняли крупно, потом поместили в маленький пакет так, чтобы мокрый металл не касался бумаги с надписью.

— Почему ложка важна? — спросил фотограф.

— Пока она просто чистая, — сказал Нестеров.

— И мокрая.

— И мокрая.

Вера посмотрела на раковину в крошечной ванной. На белом фаянсе не было заметных брызг. Полотенце висело ровно, его нижний край был сухим. В сливе блестела вода, но это ничего не доказывало: сифон не обязан высыхать.

— Раковину снимите, — сказала она.

Нестеров поднял голову.

— Почему?

— Если ложку мыли здесь недавно, могли остаться брызги или частицы. Если не здесь, значит, её принесли мокрой или мыли в другом месте.

— В ванной были?

— Нет. Вижу от двери.

Нестеров жестом позвал фотографа.

— Снимите до воды и реактивов. Слив тоже.

Вера больше ничего не сказала. Лев вернулся с папкой и молча встал рядом с ней.

— Получается? — спросил он.

— Что?

— Один раз сообщить и не войти.

— Удивительно легко, когда человек слушает.

— Запомню упрёк.

В списке рабочих было четверо. Все расписались об уходе до семнадцати часов. Возле одной фамилии время исправили с «18:10» на «16:10»; поверх единицы прошлись другой ручкой. Савельев объяснил это ошибкой прораба.

— Плинтус они снимали? — спросил Нестеров.

— Да.

— Где инструмент?

— Увезли.

— Мусор?

— Убрали.

— Очень аккуратный ремонт.

— Я требую порядка.

— Кроме документов на жильца.

Савельев промолчал.

На столе под шахматной доской обнаружили сложенный пополам листок. Нестеров развернул его пинцетом. На бумаге были записаны четыре фамилии и суммы без обозначения валюты. Рядом с фамилией «Корецкая» стояло «15» и дата следующей недели. Ниже — буква «С» и номер приложения.

Анну позвали снова. Увидев лист, она перестала спорить.

— Это не то, что вы думаете.

— Я пока ничего не думаю, — сказал Нестеров. — Что означает пятнадцать?

— Не знаю.

— Почему ваша фамилия?

— Потому что он записывал людей. Он всех записывал.

— За что вы должны были ему пятнадцать?

— Я не должна.

— Тогда что должно было случиться на следующей неделе?

Анна посмотрела на Савельева. Управляющий стоял у окна, но отражение в стекле выдавало, что он следит за разговором.

— Я хотела забрать одну бумагу, — сказала она.

— Какую?

— Старую справку.

— О чём?

— Это касается моей матери.

— Ваша мать жива?

— Нет.

— Тогда кого вы защищаете?

Анна долго молчала.

— Себя.

Нестеров записал ответ.

— Невский требовал деньги?

— Он говорил, что хранение чужих тайн стоит денег.

— Вы принесли их вчера?

— Нет.

— Договаривались о встрече?

— Нет. Я принесла таблетку.

— И сразу ушли.

— Да.

— Кто сидел напротив него за второй чашкой?

Анна посмотрела на зелёный пакет с упакованной посудой.

— Когда я пришла, второй чашки не было.

— Теперь вы уверены?

— Да.

— Почему раньше говорили, что не помните?

— Потому что боялась, что вы решите про меня. Теперь всё равно решили.

— Я решу после проверки. Страх не возвращает память.

— Иногда возвращает.

Она сказала это почти с вызовом.

Нестеров велел Льву взять у Анны письменное объяснение о справке и договорённостях с Невским. Савельеву — предоставить журналы доступа, список персонала и документы по проживанию. Управляющий спросил, можно ли наконец открыть процедуры.