Смерть вне сезона

Кира наблюдала за ней, скрестив руки.

— Это для полиции?

— Пока для нас. Если письмо понадобится в связи с нынешней проверкой, будет ясно, откуда оно взялось. Если не понадобится, мы всё равно не будем через год спорить, кто и где его нашёл.

— Так ты извиняешься?

— Так я перестаю надеяться на память.

Кира взяла ручку и поставила рядом свою подпись.

— Для начала сойдёт.

Они открыли окно, сняли остаток доски и вынесли к фургону первый мешок мусора. Дождь почти прекратился. На соседской крыше появилась чайка, стряхнула воду с крыльев и закричала в сторону моря.

Когда подъехал Лев, в мастерской уже можно было пройти от двери к шкафу, не переступая через коробки. Он выслушал Киру под навесом, записал её слова о старом доме персонала и уточнил, кто ещё мог видеть Невского. Потом посмотрел на прозрачный файл на верстаке.

— Это относится к сообщению?

— Нет, — сказала Вера. — К старому делу. Но Павел там тоже есть.

Лев не потянулся к письму.

— Ты хочешь приложить его к нынешней проверке?

— Я хочу сначала понять, обязана ли сообщить о конфликте и прежнем эпизоде Нестерову до выхода на замещение.

— Это разумно.

— Не хвали. Просто дай его номер.

— У тебя уже есть.

— Тогда останься свидетелем звонка.

Кира прислонилась к дверному косяку. Вера набрала Нестерова. Он ответил сухо, представился, хотя номер видел.

Вера назвала себя и сказала:

— Я нашла письмо двенадцатилетней давности от Павла Ратманова моему отцу. Оно касается другого заключения и спорного определения времени смерти. Я не утверждаю, что это связано с Невским. Но до начала замещения считаю нужным сообщить о прежнем конфликте полностью.

Нестеров задал три вопроса: где найдено письмо, кто присутствовал, забирала ли Вера его из дома. Получив ответы, велел не передавать оригинал Павлу и не обсуждать с ним содержание до отдельного разговора.

— И ещё, — сказал он. — Туманов передал сообщение вашей сестры. Дом персонала официально пустует четыре года. Завтра проверим, кто им пользовался. В санатории утверждают, что Невский жил только в закрытом крыле последние две недели.

— Значит, до этого он мог жить рядом.

— Значит, мы проверим. Не вы.

— Поняла.

Она закончила разговор и положила телефон рядом с письмом.

Кира смотрела на неё уже без насмешки.

— Трудно было?

— Да.

— А что именно?

Вера оглянулась на отцовскую мастерскую. На оконной раме остался незавершённый паз. На стене висел его серый плащ. В папке лежал билет, по которому она когда-то уехала, уверенная, что расстояние само превратит отказ в поступок.

— Назвать молчание тем, что я сделала, — сказала она.

Кира кивнула и подняла с пола следующую коробку.

— Тогда не стой. Дом сам себя не разберёт.

Глава 6. Последний постоялец

Дом персонала стоял за котельной, где санаторный парк уже переставал притворяться парком. Стриженые кусты кончались у ржавой сетки, дальше начинались мокрые заросли бузины, штабеля старых труб и узкая дорожка, по которой давно не проходила уборочная машина. К полудню дождь ослаб, но ветер тянул с моря мелкую водяную пыль. Она ложилась на куртки, на планшет Нестерова, на красную ленту, которой Лев перегородил тропу.

Вера остановилась перед лентой. Её пригласили не искать следы, а объяснить, могла ли обстановка в доме повлиять на состояние человека, которого нашли у лестницы. Разница звучала тонко, пока не приходилось держать руки в карманах и ждать, когда фотограф закончит с дверью.

Кира стояла рядом с Львом и показывала, откуда прошлой зимой видела Невского.

— Я приехала за бельём около семи утра, — сказала она. — Фургон поставила здесь. Он вышел не из котельной, а из этого дома. Нёс два серых пакета. Один разорвался снизу, торчала простыня с голубой полосой.

— Вы уверены, что это был он? — спросил Нестеров.

— Он потом пришёл ко мне ругаться из-за пятна на куртке. Лицо я запомнила.

— Дата?

— Точную не назову. После первого снега, до Нового года. У нас тогда сломалась большая сушильная машина. Я найду накладные по ремонту, там будет неделя.

Савельев, стоявший под выступом котельной, тихо вздохнул. Он пришёл в тонком городском пальто, словно рассчитывал провести на улице пять минут. На плечах уже темнели мокрые пятна.

— Это не тайна, — сказал он. — Аркадий иногда ночевал здесь. Я собирался сообщить, когда меня нормально спросят, а не поставят перед опечатанной дверью.

Нестеров повернулся к нему.

— Вчера вы сообщили, что Невский жил в закрытом крыле последние две недели. До этого, по вашим словам, он приезжал по делам.

— Так и было. Ночёвки были редкими.

— С какой даты?

— Не помню. Дом не жилой в обычном смысле. Здесь дежурили ремонтники, когда рвало теплотрассу.

— А Невский ремонтировал теплотрассу?

— Санаторий был ему должен.

Ответ прозвучал слишком готово. Савельев, вероятно, повторял его про себя с того момента, как Кира позвонила Льву.

Фотограф отступил от двери. Замок был новый, блестящий, с тремя узкими царапинами вокруг скважины. Лев попросил Савельева передать ключ.

— У меня нет, — сказал тот. — Комплект у завхоза.

— Завхоз говорит, что комплект у вас.

— Значит, в сейфе администрации. Я не обязан носить ключи от каждой развалины.

— Кто менял замок?

— Не знаю.

Нестеров записал ответ, не поднимая головы. Савельев посмотрел на Веру, словно она могла подтвердить, что люди действительно не помнят замки. Она смотрела на дверь.

Завхоз принёс связку через десять минут. К нужному замку подошёл ключ с белой пластиковой биркой. На ней выцветшими чернилами было написано «ДП-2», а поверх более свежим маркером — «архив». Лев открыл дверь и первым вошёл в тесный тамбур.

Пахло мокрой штукатуркой, холодной золой и чем-то домашним — жареным луком, который давно выветрился, но остался в занавесках. Электричество работало: под потолком загорелась слабая лампа. Слева была кухня, прямо коридор с четырьмя дверями. На стене висел календарь позапрошлого года, раскрытый на ноябре.

— Ничего не трогаем, — сказал Нестеров. — Сначала общий осмотр.

Вера осталась у порога. Из кухни были видны кружка на подоконнике, пустая банка из-под кофе и маленькая плитка. На сушилке стояла тарелка. Не склад, не аварийная ночёвка ремонтников. Кто-то устроил здесь жильё, пользуясь вещами ровно настолько, чтобы их можно было быстро собрать.

В дальней комнате обнаружилась застеленная кровать. Матрас продавился с одной стороны. На спинке стула висела мужская рубашка, в шкафу лежали три одноразовые бритвы, пачка носков и гостиничный набор с эмблемой «Прибоя». У стены стоял электрический обогреватель, подключённый через оранжевый удлинитель.

Лев нашёл на столе квитанцию из магазина. Бумага выцвела, но дата читалась: восемь месяцев назад. Куплены хлеб, батарейки, растворимый кофе и корм для кошек.

— У него была кошка? — спросил Лев.

— Здесь ходит рыжая, — ответил завхоз из коридора. — Полсанатория её кормит.

— Невский тоже?

— Видел пару раз.

— Когда?

Завхоз потёр ладонью небритую щёку.

— Летом. Может, весной.

Савельев переступил с ноги на ногу.

— Я сказал: он иногда останавливался. В этом нет преступления.

— Мы пока считаем ночёвки, — сказал Нестеров. — До преступления дойдём отдельно.

На кухонном шкафчике были приклеены полоски малярной ленты. На одной Невский записал номер диспетчерской электросетей, на другой — дни вывоза мусора. Третья содержала четыре цифры и букву «С». Фотограф снял каждую запись.

Вера смотрела на обогреватель. На решётке собралась пыль, но вокруг ножек пол был чистым. Его двигали часто. Возле кровати стояли домашние тапки, стёртые под пятками. Если Невский появлялся здесь изредка, он удивительно тщательно готовился к случайностям.

Нестеров подошёл к ней.

— Что вам нужно увидеть для ответа на мой вопрос?

— Температуру в комнатах, лекарства, продукты и всё, что указывает на длительное пребывание. Но я не буду открывать шкафы.

— Откроем при вас.

В ванной нашли упаковку средства от давления, начатую зимой, и такую же свежую, выданную три недели назад. Фамилия на аптечной наклейке совпадала. Вера попросила отдельно зафиксировать даты, количество оставшихся таблеток и условия хранения. Она не считала дозы вслух и не делала выводов о приёме: упаковки могли лежать здесь, пока Невский жил в другом месте.

В кухне за дверцей обнаружились крупа, соль, дешёвый чай, две пачки макарон. На банках Невский писал месяц открытия. Самая ранняя пометка была сделана одиннадцать месяцев назад.

— Это уже не «иногда», — сказала Кира.

— Вы свидетель, — напомнил Нестеров. — Оценку оставьте нам.

Кира прикусила губу, но кивнула.

Савельев воспользовался паузой.

— Хорошо. Он жил здесь дольше. Санаторий не нёс расходов, кроме света. Аркадий когда-то поставил нам оборудование и не получил всю сумму. Денег не было. Предыдущий директор разрешил пользоваться комнатой до расчёта.

— Какое оборудование? — спросил Лев.

— Насосы для бассейна. Или фильтры. Это было до меня.

— Вы управляете санаторием шесть лет.

— Долг старше.

— Документы?

— В архиве.

Лев посмотрел на бирку ключа, где поверх «ДП-2» было написано «архив».

— В каком именно?

Савельев не ответил сразу.

— В административном. Здесь архивом называли комнату, потому что собирались перенести старые папки. Не перенесли.

— Кто оплачивал электричество?

— Санаторий. Отдельного счётчика нет.

— Кто выдавал бельё?

— Он брал списанное.

— Кто стирал?

Савельев посмотрел на Киру.

— Видимо, прачечная.

— Моя прачечная работает по накладным, — сказала Кира. — От Невского была одна частная куртка. Постельное он ко мне не сдавал.

— Значит, стирал сам или пользовался санаторной машиной. Я не слежу за каждой простынёй.

Вера услышала прежнюю ноту: управляющий говорил о мелочи, пока вопросы не складывались в порядок. Отдельный дом, свет, бельё, лекарства, запас еды, новый замок. Не одолженная койка, а жизнь, которую кто-то годами не вносил в книги.

В кладовке Лев нашёл два серых мешка для белья с голубой полосой. На одном сохранилась пришитая бирка корпуса номер три, закрытого три года назад. Внутри лежали чистые наволочки и полотенца. Кира узнала мешки, но не стала утверждать, что видела именно их зимой.

— Такие были во всех корпусах, — объяснила она. — Голубую тесьму ставили на бельё для взрослых отделений. Детское было с зелёной.

— Кто имел доступ к запасам? — спросил Нестеров.

— Раньше кладовщица. После сокращения — завхоз и управляющий.

Завхоз кашлянул.

— Невский сам был снабженцем. Он знал, где что лежит.

— Ключи у него были?

— Старые могли остаться. Замки не везде меняли.

Нестеров велел записать перечень помещений, которые Невский мог открывать прежними ключами. Савельев возразил, что это займёт неделю и остановит подготовку к сезону.

— Сезон закончился, — сказал Лев.

— Следующий начинается не сам собой.

В спальне фотограф поднял с пола листок, застрявший между стеной и тумбочкой. Это была отрывная часть внутренней ведомости. Верх отсутствовал, остались строки с месяцами и цифрами. Внизу стояла подпись, похожая на фамилию Невского, и круглый след от мокрой чашки.

— Что это? — спросил Нестеров у Савельева.

Тот надел очки, не приближаясь к листку.

— Не вижу.

— Подойдите. Руками не трогайте.

Савельев прочитал строки.

— Похоже на расчёт коммунальных расходов.

— Вы сказали, он ничего не платил.

— Я сказал, санаторий не нёс расходов, кроме света. Возможно, он возмещал часть наличными.

— Кому?

— Предыдущему директору. Завхозу. Бухгалтеру.

— Предыдущий директор умер четыре года назад.

— Тогда бухгалтеру.

— Здесь стоят месяцы текущего года.

Савельев снял очки и вытер стёкла краем рубашки.

— Значит, мне. Я не помню каждую мелкую сумму.

Лев перестал писать и посмотрел на него.

— Вы трижды изменили объяснение за минуту.

— Потому что вы спрашиваете о хозяйственной мелочи так, будто я обязан хранить её в голове. Невский мог сам составить этот лист. Он любил считать чужие деньги.

— Оригиналы ведомостей где?

— В бухгалтерии.

— Уже опечатанной после вчерашнего осмотра?

— Вы опечатали кабинет, не всю бухгалтерию.

Нестеров попросил Льва связаться с бухгалтером и обеспечить выдачу кассовых книг, ведомостей по электричеству и списанию белья. Потом повернулся к Вере.

— Ваш предварительный ответ?

— Дом пригоден для постоянной ночёвки, если человек терпит холод и сырость. Лекарства и продукты показывают, что Невский пользовался им в разные месяцы. Точнее скажут чеки, сроки покупок и другие записи. С медицинской стороны я пока не вижу объяснения, зачем скрывать проживание.

— А с немедицинской?

— Это не мой ответ.

Лев едва заметно кивнул. Савельев усмехнулся.

— Очень удобно. Все задают вопросы, никто не обязан отвечать.

Вера посмотрела на него.

— Вы обязаны отвечать не мне.

В крайней комнате мебели почти не было. Под окном лежали свёрнутые рекламные плакаты старого сезона, на стене темнел прямоугольник от снятой полки. Фотограф заметил у плинтуса прозрачный уголок. Лев подсветил фонарём и извлёк длинной лопаткой пластиковую карточку.

Это был гостевой пропуск «Прибоя». Фамилия стёрлась от влаги, зато номер сохранился. Срок действия закончился два года назад. На обороте стоял штамп администрации и подпись Савельева.

— Такие пропуска печатали пачками, — сразу сказал управляющий. — Подпись могла быть факсимиле.

— У вас было факсимиле? — спросил Нестеров.

— Кажется.

— Кто им пользовался?

— Секретарь.

— Как её зовут?

— Тогда работала Лебедева. Или Жукова. Кадры поднимут.

Лев сверил номер с фотографией списка, который получил в администрации утром. Пропуск значился выданным не Невскому, а мастеру подрядной организации на три дня. Фамилия мастера была другая.

— Номер один, человек другой, — сказал он.

— Ошибка при печати.

— Или чужой пропуск.

— Невский был снабженцем. У него оставались коробки старых карточек.

Вера заметила, как Савельев согнул большой палец и провёл ногтем по боковому шву брюк. В первый вечер он так же стоял возле лестницы, когда говорил, что часы всегда висели на новом месте. Жест ничего не доказывал. Но теперь она знала, где его искать, когда звучал неудобный вопрос.

Осмотр продолжался больше трёх часов. Из дома вынесли пакеты с бумагами, упаковками и полотенцами. Каждую вещь называли вслух, прежде чем запечатать. Вера дала краткое письменное объяснение и отдельно указала, что не осматривала содержимое до действий следственной группы.

Когда они вернулись в административный корпус, бухгалтер Марина Белова уже ждала в приёмной. Невысокая женщина с короткой стрижкой держала две толстые папки так, будто боялась, что их отнимут.

— Я ничего не уничтожала, — сказала она вместо приветствия. — Игорь Леонидович велел поднять старые долги, я подняла.

Савельев снял мокрое пальто.

— Я велел сотрудничать.

— Вы велели найти договор Невского за две тысячи четырнадцатый и ведомость взаимозачёта. Их нет.

— Значит, архив потерял.

— Архив не теряет документы выборочно.

Нестеров попросил всех пройти в бывшую комнату совещаний. Вера осталась снаружи: бухгалтерские показания не требовали её присутствия. Она села на подоконник в конце коридора. За стеклом качались голые ветви, а между ними серело море.

Кира принесла два бумажных стакана из автомата.

— Один кофе, второй то, что автомат считает чаем. Выбирай.

— Чай.

— Значит, мне повезло.

Они сидели молча, пока за дверью перелистывали папки. Через двадцать минут вышел Лев и протянул Вере лист в прозрачном файле.

— Не улика для твоего осмотра. Просто посмотри на даты. Нестеров разрешил.

Это была распечатка движения гостевых пропусков. Номер найденной карточки использовали семь раз после того, как подрядчик якобы сдал её. В графе фамилии стояли прочерки, в примечаниях — «технический». Последняя отметка сделана три недели назад, когда Невского официально заселили в закрытое крыло.

— Кто вносил записи? — спросила Вера.

— Учётная запись управляющего. Савельев говорит, пароль знала секретарь.

— Та, чью фамилию он не помнит?

— Нынешняя. Он уже уточнил.

— А старый долг?

— В книгах нет долга Невскому. Есть долг фирме, где он работал, но его закрыли восемь лет назад поставкой путёвок для сотрудников. Подпись о полном расчёте стоит на акте.

— Подлинность проверите.

— Проверим. Савельев теперь говорит, что был ещё личный долг прежнего директора.

Кира фыркнула в стакан.

— Удобный должник. Спросить нельзя.

Лев посмотрел на неё.

— Это мы тоже запишем, если понадобится.

— Не понадобится. Я умею молчать, когда надо.

Вера повернула распечатку к свету. Семь проходов за два года не доказывали постоянного жилья, но подтверждали, что присутствие Невского не было тайной для системы. Его не забыли вписать. Для него придумали отдельный способ появляться без имени.

— Почему его переселили в закрытое крыло? — спросила она.

— Савельев говорит, в доме стало холодно.

— Обогреватель работал.

— И выбивал пробки. По его версии.

— А по журналу электрика?

Лев улыбнулся без веселья.

— Ты всё-таки расследуешь.

Вера вернула лист.

— Я спрашиваю, потому что вчера видела свет в крайнем окне второго этажа. Если переселение связано не с холодом, причина может относиться к тому, зачем Невский оказался в корпусе.

— Это уже записано. Журнал электрика изымают.

Дверь совещательной открылась. Савельев вышел первым. Без пальто он казался меньше, но двигался быстро. Увидев распечатку в руках Льва, остановился.

— Вы показываете внутренние документы посторонним?

— Вера Ланская дала объяснение о наблюдении в день обнаружения тела, — сказал Нестеров из дверей. — Я разрешил ознакомить её с датами в пределах вопроса. Если хотите подать жалобу, я укажу порядок.

— Я хочу, чтобы санаторий не разорвали на части из-за человека, который годами жил за чужой счёт.

— По вашим словам, вы сами разрешали ему жить.

— Из-за старого обязательства.

— Которое меняется каждый раз, когда находится новый документ.

Савельев подошёл к окну. Во дворе сотрудники следственной группы грузили опечатанные пакеты в машину.

— Вы не знали Невского, — сказал он. — Он приходил с одной бумагой, получал уступку, потом находил другую. Прежний директор действительно был ему должен. Потом Аркадий превратил это в право на комнату. Потом потребовал пропуск. Потом захотел поселиться в корпусе, потому что там теплее. Если отказать, он обещал устроить проверку. Я не скрывал преступника. Я терпел человека, который умел делать неприятности.

— Какие бумаги он показывал? — спросил Нестеров.

— Старые акты, жалобы, нарушения. Половина ничего не стоила.

— А вторая половина?

Савельев обернулся.

— Любое хозяйство можно закрыть, если проверять его в ноябре. Трещина, просроченный огнетушитель, не та подпись. Вы сами видите состояние зданий.

— Где бумаги?

— У него.

— В комнате нашли только один лист с фамилией Корецкой и суммой.

— Значит, спрятал.

— Или вы уже забрали.

— Это обвинение?

— Вопрос.

Савельев снова провёл ногтем по шву брюк.

— Нет.

Нестеров дал ему прочитать протокол опроса. В коридоре стало тихо, слышно было, как автомат внутри себя перемешивает пластиковые стаканы. Вера подумала о зелёной чашке из директорского набора в комнате Невского. Савельев признавал долгие переговоры и уступки, но пока не встречу в день смерти. Каждое новое признание оказывалось ровно на один шаг позади найденной вещи.

Бухгалтер вышла с пустыми руками. Папки остались у Нестерова.

— Марина, — окликнул её Савельев, — кто имел доступ к моей учётной записи?

Она не остановилась.

— Вы и тот, кому вы говорили пароль.

— Секретарь знала.

— Секретарь менялась трижды. Пароль не менялся. Он был названием вашего катера и годом рождения сына. Это знала половина администрации, потому что вы диктовали его через открытую дверь.

— Вот видите, — сказал Савельев Нестерову. — Любой мог внести пропуска.

— Да, — ответил тот. — Поэтому мы проверим, с какого компьютера их вносили.

Савельев замолчал.

Вера допила остывший чай и встала. Её работа здесь закончилась. У дверей она задержалась возле стенда с планом санатория. Дом персонала был обозначен маленьким серым прямоугольником без номера. От него к закрытому корпусу шла служебная дорожка мимо котельной и прачечного проезда. К морю она не выводила.

— Лев.

Он подошёл.

— Что?

— В доме на тапках и полу был обычный серый песок с дорожки. На правом ботинке Невского — тёмный влажный. Я не сравниваю образцы, только напоминаю: длительное жильё здесь не объясняет тот песок возле тела.

— Записал ещё ночью.

— Хорошо.

— Тебе трудно не повторять?

— Мне трудно надеяться, что важное уже записал кто-то другой.

Лев посмотрел на неё внимательнее, но о письме Павла не спросил.

— Сегодня записал я, — сказал он.

На улице Кира открыла фургон и бросила Вере сухое полотенце. Они сели, не включая двигатель. Через ветровое стекло был виден дом персонала. На двери теперь висела пломба, а на окне дальней комнаты белел номер пакета.

— Он там жил, — сказала Кира. — Не гостил.

— Да.

— И Савельев знал.

— Знал достаточно, чтобы его пропускать без имени.

— Почему ты говоришь так осторожно, когда всё ясно?

Вера вытерла волосы.

— Потому что ясно пока только это. Невский жил здесь давно. Санаторий позволял ему обходить обычный учёт. Объяснение про долг не совпадает с бухгалтерией. Но из этого не следует, что Савельев его убил.

— А что следует?

— Что у Невского был рычаг. И что Савельев уступал ему, пока мог.

Кира завела двигатель. Дворники размазали по стеклу мелкие капли, потом собрали их в две чистые дуги.

У административного корпуса Нестеров снова разговаривал с Савельевым. Управляющий стоял без пальто под дождём и показывал рукой в сторону закрытого крыла, будто объяснял расположение труб. Его жест был широким, уверенным. Только другая рука оставалась прижатой к бедру, и ноготь большого пальца всё ещё тёр шов.

Вера отвернулась раньше, чем он заметил её взгляд.

Последний постоялец «Прибоя» оказался человеком, которого годами не существовало в гостевых книгах. Теперь его отсутствие занимало больше места, чем присутствие всех остальных.

Глава 7. Время звонка

Журнал диспетчера лежал в кабинете Нестерова между прозрачным пакетом с предварительным листом и распечаткой телефонной компании. Три источника рассказывали об одном звонке, но каждый выбирал для него своё время.

Вера села напротив стола и не стала придвигать бумаги. Нестеров вызвал её не как эксперта, а для уточнения вчерашних объяснений: когда она впервые услышала о смерти Невского, кто назвал ей время и видела ли она телефон Анны. Вопросы были простыми, пока ответы не приходилось ставить рядом.

На стене тиканули дешёвые часы. Они показывали без трёх минут десять утра.

— Начнём без догадок, — сказал Нестеров. — В двадцать три двенадцать Туманов позвонил вам и попросил приехать в «Прибой». Верно?

— Да. В журнале моего телефона стоит двадцать три двенадцать.

— На месте вы были?

— Около двадцати трёх сорока. Точнее можно проверить по камере у въезда, если она работала.

— Работала. Двадцать три тридцать восемь. Кто первым назвал время обнаружения тела?

Вера вспомнила холодный коридор, мокрые плечи Анны и Савельева у лестницы. В ту ночь всё звучало как уже законченная история.

— Анна сказала, что нашла Невского около двадцати двух сорока. Савельев повторил. На часах в коридоре было двадцать два тридцать одна, но часы перевесили и, вероятно, выставили руками. Я не принимала их показание за точное время.

— Павел?

— Он приехал позже. Привёз предварительный лист, где стояло двадцать два тридцать.

Нестеров перевернул лист в пакете. В строке «ориентировочное время смерти» синели цифры, написанные уверенно, без знака вопроса и без промежутка.

— Он говорил, откуда взял это время?

— Сначала сослался на сообщение фельдшера. Потом сказал, что время передал диспетчер. Анна отрицала, что сообщала ему цифры. Я это уже объясняла.

— Объясняли. Теперь у нас есть журнал диспетчерской.

Нестеров подвинул к ней копию, оставив оригинал в пакете. Лев стоял у окна, пил кофе из бумажного стакана и не вмешивался. Рядом с ним сидела диспетчер санатория Людмила Шатова — полная женщина в сиреневой кофте. Она держала сумку на коленях и прижимала молнию двумя руками, будто внутри лежало что-то живое.