Вот это попадание

И в следующую секунду мир исчез.

Не растворился — исчез, будто его просто выключили.

Сначала пришла темнота.

Но это была не пустота, а нечто живое, дышащее, наполненное едва уловимым движением, словно пространство вокруг обладало собственной волей и наблюдало за ним.

А затем вспышка разорвала её изнутри.

И он оказался внутри.

В её сознании.

С первых же мгновений стало ясно — это не похоже ни на что из того, с чем он сталкивался раньше. Здесь не было чётких линий, не было аккуратно разложенных воспоминаний, не было логики, за которую можно было бы зацепиться. Это был лабиринт, многослойный, изменчивый, словно сам разум Софии сопротивлялся вторжению, даже когда она позволила ему войти.

Арон сделал шаг вперёд, и пространство вокруг него начало складываться, подстраиваясь под его восприятие.

Сначала появился свет.

Тёплый, мягкий, почти золотой.

И вместе с ним — звук.

Детский смех.

Он обернулся, и мир послушно сформировал картину.

Мальчик.

Слишком серьёзный для своего возраста, с внимательным, почти взрослым взглядом, в котором уже читалась привычка держать себя в руках.

Александр.

Имя возникло в сознании без усилия, словно это знание уже было здесь, просто ждало, когда его заметят.

Мальчик стоял чуть в стороне, наблюдая, а не участвуя, и в этом было что-то болезненно знакомое.

Рядом с ним — девочка.

Совсем маленькая.

Светлая, почти невесомая, словно она сама была частью этого тёплого света.

Её смех звенел, как тонкие колокольчики, чистый и беззаботный.

Мира.

Имя прозвучало мягко, почти шёпотом.

Ей было четыре… нет, уже пять.

Мир дрогнул, словно кто-то коснулся самой ткани воспоминания, и перед ним вспыхнула другая сцена.

День рождения.

Свечи на торте, дрожащие огоньки отражаются в глазах.

София смеётся.

Настоящая.

Живая.

Без той внутренней сдержанности, которую он знал.

Без защит.

И это ударило сильнее, чем он ожидал.

Он почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось, и почти инстинктивно сделал шаг назад, словно хотел отстраниться от чужого счастья, в которое он не имел права вторгаться.

Это было не его.

Но он всё равно был в этом.

Чувствовал слишком ясно, слишком глубоко.

Он заставил себя отвернуться и пошёл дальше, уходя от света.

И свет погас.

Резко.

Без перехода.

На его месте появилась холодная, резкая реальность, в которой эмоции не просто ощущались — они накрывали, как волна, сбивая с ног.

Боль.

Она пришла внезапно, без предупреждения, и он на мгновение потерял равновесие, потому что это уже не было наблюдением — это было переживанием.

Разбитое сердце.

Предательство.

Голоса, обрывающиеся на крике.

И тишина, которая приходит после, тяжёлая, давящая, окончательная.

Он почти физически почувствовал момент, когда в ней что-то ломается — не громко, не заметно для окружающих, но окончательно. Без возможности вернуть назад.

Вслед за этим пришёл шёпот. Тепло чужих рук. Переплетённые пальцы. Обещание, произнесённое так тихо, что оно казалось нерушимым: вместе навечно.

И почти сразу — пустота.

Как если бы это обещание никогда не существовало.

А затем — ещё глубже.

Смерть родителей.

Эта часть воспоминаний была иной — тяжёлой, вязкой, словно сам воздух становился густым, затрудняя движение и мысли.

Арон стиснул зубы.

Он никогда не заходил так далеко.

Никогда не позволял себе касаться чужой жизни настолько напрямую, настолько беззащитно. Это было неправильно. Слишком личное. Но он продолжал идти. Потому что теперь это было важно. Потому что это была она.

Он перестал задерживаться на воспоминаниях, начал скользить между ними, избегая чувств, обходя боль, как можно осторожнее, ища не эмоции, а структуру. Точку. Центр. То, что было спрятано глубже всего. И он нашёл. Это место отличалось сразу. Здесь было темнее. Гуще. Словно сама реальность сгущалась, теряя форму. Пятна — чёрные, неровные, пульсирующие, как раны. И внутри них — лицо.

Ромейн.

Имя вспыхнуло резко, почти болезненно.

Арон потянулся к этому воспоминанию, но оно ускользнуло, рассыпаясь, как вода сквозь пальцы. Он попробовал снова. И снова. Но каждый раз натыкался на пустоту. Раздражение вспыхнуло быстро, почти мгновенно.

— София, — позвал он, не голосом, а мыслью, направляя её сквозь пространство её же сознания. — Сконцентрируйся.

Ответа не было. Только тишина.

— Посмотри туда. Помоги мне.

И тогда она появилась.

Не телом — присутствием.

Тонким ощущением рядом, будто часть этого лабиринта внезапно обрела форму.

И вместе с ней пространство дрогнуло, поддалось. Они поймали воспоминание. Мир резко сомкнулся вокруг них.

Софии пять. Тёплый свет снова возвращается, но теперь он мягче, глубже, наполнен чем-то почти священным. Комната. Ромейн — молодой, живой, настоящий. Он улыбается, и в его взгляде столько тепла, столько тихой любви, что это невозможно спутать ни с чем.

Он смотрит на неё так, как смотрят только на своё — самое дорогое, самое важное.

Он наклоняется ближе, говорит тихо, почти шёпотом, словно боится спугнуть момент.

Он рассказывает ей о Тиере.

О другом мире.

О чуде.

— Ты обязательно там побываешь…

Его голос мягкий, уверенный, и в нём нет ни тени сомнения.

И вдруг —

рывок.

Резкий, болезненный.

Их выбрасывает.

София улыбается — легко, почти светло, как будто это воспоминание согревает её даже сейчас.

— Жаль, что меня заставили забыть это…

Но Арон уже не останавливается.

Он тянется глубже.

Туда, где ответы.

Второе воспоминание захватывает их почти сразу.

Ей около десяти.

Она сидит за столом, сосредоточенная, с той серьёзностью, которая редко бывает у детей.

Перед ней — рисунки. Схемы. Линии, пересечения, переходы между мирами.

Ромейн рядом.

В его голосе — гордость, тихая, но отчётливая.

— Ты понимаешь больше, чем думаешь…

Он говорит о материях.

О границах.

О Тиере.

О том, как её прадед разделил миры, разорвал связь, создал барьер, который не должен был быть нарушен.

София слушает внимательно, жадно, впитывая каждое слово.

— Ты сможешь путешествовать…

Он делает паузу, смотрит на неё, и в этом взгляде есть нечто большее, чем просто вера.

— Не только туда.

В любые.

Мир начинает дрожать.

Сначала едва заметно.

А потом резко, почти агрессивно, словно само воспоминание отталкивает их.

И в следующее мгновение Арона выбрасывает.

Он резко вдохнул, как человек, вынырнувший с глубины, где слишком долго не было воздуха.

Комната вернулась сразу — ковёр под руками, тишина вокруг, тяжесть собственного тела.

Но что-то было не так.

София не двигалась.

Её тело было здесь.

Но сознание —

нет.

Он попытался снова войти, нащупать связь, зацепиться за неё, но наткнулся на преграду.

Не просто барьер.

Крепость.

Глухую, замкнутую, непроницаемую.

Он попробовал снова.

Сильнее.

— София.

Тишина.

— София!

Голос сорвался, потеряв ту сдержанность, которой он всегда так тщательно держался.

Он сжал её плечи, чувствуя под пальцами её неподвижность, её странную отрешённость.

— Вернись.

Но ответа не было.

Только пустота, которая с каждой секундой становилась всё холоднее.

Он снова потянулся к её сознанию — отчаянно, резко, почти на грани — и не нашёл ничего.

Будто его отрезали.

Выкинули.

Заперли снаружи.

А она осталась там.

Внутри.

Одна.

Арон резко открыл глаза, словно его вырвали из глубины, куда он сам не должен был заходить, и мир обрушился на него сразу — ослепляющим светом, тяжёлым воздухом, ощущением собственного тела, которое вдруг стало слишком плотным, слишком реальным после того, что он только что пережил.

— Арон!

Чужой голос пробивался сквозь гул в ушах, как сквозь толщу воды, и сначала он не смог его распознать, потому что сознание отставало, цепляясь за обрывки того, что осталось там, внутри.

— Арон, очнись!

Его резко тряхнули за плечо, и это движение словно закрепило его в реальности, заставив окончательно вернуться.

Он моргнул.

Райс стоял прямо перед ним — напряжённый, собранный, с тем выражением, которое не оставляло места для иллюзий.

И только в этот момент Арон понял, что сам кричит.

Голос был сорван, глухой, почти неузнаваемый, больше похожий на хрип, чем на речь, и, осознав это, он резко замолчал, будто кто-то одним движением перерезал звук.

Дыхание сбилось.

Грудь тяжело поднималась, словно каждый вдох давался с усилием.

И в следующую секунду он почувствовал это.

Свои руки.

Они всё ещё лежали на висках Софии.

Пальцы были напряжены, будто он до сих пор удерживал связь, будто от этого зависело, не ускользнёт ли она окончательно.

Но что-то было не так.

Не просто не так.

Неправильно.

— Арон… — голос Райса стал ниже, глуже, почти осторожнее. — Посмотри.

Он уже смотрел.

И в то же мгновение внутри него что-то оборвалось.

София…

мерцала.

Сначала это было едва заметно, почти неуловимо, как игра света, как случайный обман зрения, который можно было бы проигнорировать, если бы не внутреннее ощущение тревоги, мгновенно поднявшееся из глубины.

Но это не было иллюзией.

Её кожа теряла плотность.

Словно она больше не принадлежала этому миру.

Словно её тело состояло не из плоти, а из света и пыли, которые начинали распадаться прямо у него на глазах.

Мелкие частицы срывались с неё, растворялись в воздухе и исчезали, не оставляя следа, и это происходило так тихо, так незаметно, что от этого становилось только страшнее.

— Нет… — выдохнул он почти беззвучно.

Он сжал её голову сильнее, инстинктивно, почти отчаянно, как будто физическое усилие могло удержать её здесь, в реальности, собрать обратно, склеить то, что начинало распадаться.

Но ощущение под пальцами изменилось.

Сопротивление исчезало.

Она больше не была полностью здесь.

— София! — резко позвал он, и в его голосе впервые прорвалась настоящая тревога.

Ответа не было.

Её дыхание стало почти неощутимым, едва уловимым, как тонкая нить, которая могла оборваться в любой момент.

Лицо оставалось спокойным.

Слишком спокойным.

Так, как будто она уже была где-то далеко, там, куда он не мог дотянуться.

— Я говорил… — глухо произнёс Райс, не отводя взгляда. — Я говорил, к чему это приведет…

Арон резко повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнуло что-то острое, почти опасное.

— Заткнись.

Слово прозвучало резко, жёстко, без попытки смягчить, и в нём было больше, чем раздражение — в нём было отчаянное отрицание того, что он уже начинал понимать.

Райс замолчал.

Но не отвёл взгляда.

— Делай что-нибудь, — тихо сказал он.

И в этих словах не было давления.

Не было упрёка.

Только голая, беспощадная правда.

Арон снова посмотрел на Софию.

На её лицо.

На то, как оно начинает исчезать — не сразу, не резко, а частями, словно сам мир медленно стирал её, переписывая реальность, возвращая её туда, где ей было «положено» быть.

Или забирая окончательно.

Внутри него что-то холодное сжалось, резко и болезненно, оставляя после себя пустоту, в которую стремительно проваливались все мысли.

— Нет, — сказал он уже тише.

Но теперь это было не отрицание.

Это было решение.

Он резко закрыл глаза, стиснул зубы, будто готовился к боли, которую сам же собирался принять, и сильнее прижал пальцы к её вискам, удерживая последнюю, почти неощутимую связь.

— Я тебя не отпущу, — произнёс он почти шёпотом.

Но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике.

Магия откликнулась мгновенно.

Резко.

Глубоко.

Опасно.

Она рванулась сквозь него, подчиняясь не контролю, а воле, чистому намерению, которое не оставляло пространства для сомнений.

И он снова шагнул внутрь.

Туда, где она осталась одна.

Потому что теперь у него не было выбора.

Либо он вернёт её—

либо потеряет.

По-настоящему.

Глава 36

Сначала — свет. Резкий, чужой, почти болезненно острый, будто разрывающий тьму изнутри, и он ударил в глаза так внезапно, что София на мгновение потеряла ощущение себя; она вдохнула — и воздух оказался иным, непривычным, густым, холоднее, чем должен быть, с тяжёлым налётом запахов, от которых внутри болезненно сжалось что-то давно забытое, но до невозможности родное: город, выхлопы, асфальт в снегу, отголоски чужих разговоров, шум машин, жизнь — настоящая, шумная, живая. Она резко открыла глаза и замерла, словно боясь моргнуть и разрушить увиденное: перед ней раскинулась улица, знакомая до боли, до дрожи в груди, до щемящего ощущения утраченного дома — витрины магазинов, отражающие серое небо, тёмные полосы асфальта, люди, проходящие мимо с привычной суетой, кто-то смеётся, запрокидывая голову, кто-то раздражённо говорит по телефону, кто-то спешит, не замечая ничего вокруг — обычный день, обычный мир, её мир, её дом.

Сердце ударило так сильно, что дыхание сбилось, и она почти задохнулась от накатившего чувства, от невозможной, ошеломляющей реальности происходящего:

— Я… дома… — сорвалось с её губ, тихо, неверяще, словно слова могли разрушить это чудо.

Она сделала шаг вперёд, осторожно, как будто ступала по тонкому льду, затем ещё один, и руки дрожали, предательски, неконтролируемо, а взгляд метался, пытаясь зацепиться за что-то настоящее, за деталь, которая подтвердит — это не сон, не иллюзия, не очередная жестокая игра судьбы… но люди проходили мимо, не замечая её, не встречаясь взглядом, не реагируя — сквозь неё. Один мужчина задел её плечом, грубо, небрежно, как задевают случайное препятствие, и пошёл дальше, даже не остановившись, не обернувшись, словно её не существовало вовсе.

София замерла, и холод медленно пополз по позвоночнику, сковывая движения; она медленно опустила взгляд на свои руки — они были… и в то же время нет, словно растворялись по краям, теряли чёткость, как отражение в воде, нарушенное лёгкой рябью. Подбежав к витрине, перед чистым стеклом, безупречно отражающим город, прохожих, чужую жизнь… но не её — там, где должна была быть она, зияла пустота, болезненно очевидная, невозможная.

— Нет… — выдохнула она, и голос прозвучал надломленно, чуждо даже для неё самой. Сердце сжалось, словно в кулаке, и она закрутилась на месте, резко, почти отчаянно, теряя ориентацию, теряя почву под ногами: —

Где я?.. Что это?.. — голос сорвался, утонул в шуме города, в котором для неё не осталось места.

Никто не остановился, никто не повернулся, никто не услышал. Она шагнула вперёд, потом ещё, быстрее, почти переходя на бег, и паника поднималась внутри тяжёлой волной, накрывая с головой, лишая возможности думать ясно:

— Какой сегодня день?.. Сколько времени прошло?.. — мысли путались, обрывались, ускользали, и вдруг — вспышкой, болью, страхом — дети. — Александр… Мира… — имена отозвались в груди острой болью, и дыхание перехватило, словно кто-то сжал её сердце.

Она рванулась вперёд, не разбирая дороги, не понимая, куда бежит, лишь бы найти, лишь бы увидеть, убедиться, что они есть, что они живы, что всё не разрушилось без неё:

— Где вы… — голос дрогнул, почти исчез. Она остановилась резко, прямо посреди улицы, где никто её не видел, и вдруг страх стал настоящим, глубоким, ледяным, пронизывающим до костей:

— А если… — слова застряли в горле. — А если меня… нет? — мысль прозвучала громче любого крика.

Слёзы подступили мгновенно, обжигая, размывая мир:

— Если я не вернусь?.. Если они меня не увидят… — пустота внутри расширялась, затягивая, уничтожая опору, и голос окончательно сорвался:

— Если я уже— НЕТ! — крик вырвался сам, резкий, отчаянный, и в этот момент мир треснул, словно тонкое стекло под ударом.

София резко села, и воздух ворвался в лёгкие жёстко, болезненно, возвращая её в тело, в реальность, в чужой мир, где всё ещё было слишком тихо; она не сразу поняла, где находится — комната, ковёр под ногами, мягкий свет, непривычная тишина, давящая после шума города — и вскочила так резко, что почти столкнулась лбом с Ароном.

Он сидел перед ней слишком близко, неподвижный, напряжённый, его взгляд был прикован к ней с такой силой, будто он боялся потерять её, если хотя бы на секунду отведёт глаза; челюсть сжата до боли, скулы резко выделились, на виске пульсировала вена, а глаза — потемневшие, глубокие, почти пугающе серьёзные — были наполнены напряжением, которое ощущалось почти физически.

София обняла себя за плечи, словно пытаясь удержать собственное тело, удержать себя в этом мире, не дать себе снова исчезнуть:

— Я… — голос дрогнул, и она сглотнула, собирая остатки сил. — Я попала домой… почти… удалось… — слова звучали тихо, почти шёпотом, но в них была такая боль, что воздух между ними стал тяжелее.

Райс стоял рядом — она чувствовала это, почти кожей, но не смотрела на него, не могла. Арон не выдержал — резко подался вперёд и сгреб её в объятиях, сильно, слишком сильно, так, будто держал не человека, а последнюю нить, связывающую его с чем-то важным, боялся, что она исчезнет прямо у него в руках.

— Я так напугался, София… — глухо сказал он ей в волосы, и его голос дрогнул, выдавая больше, чем он хотел.

— Я думал, ты исчезнешь насовсем.

И это стало последней каплей: сначала — тепло по щекам, почти незаметное, потом — понимание, что это слёзы, и за ними — всхлип, резкий, неконтролируемый. Она вырвалась из его рук, почти резко:

— Ты не понимаешь?! — голос дрожал, ломался, рвался на части. — Мои дети сейчас без меня! Они не знают, где я, что произошло! — слова сыпались, сбивались, дыхание не успевало за ними. — Я даже не знаю, как здесь идёт время… сколько меня нет дома?.. — тише, но ещё больнее, словно каждая фраза резала изнутри.

Арон провёл руками по лицу медленно, с усилием, словно пытался вернуть себе контроль:

— София… — его голос стал ниже, серьёзнее. — Я пытаюсь понять. Пытаюсь поверить… — он посмотрел на неё прямо, без уклонений. — Но это тяжело. — короткая пауза повисла между ними, честная, без попыток скрыть правду.

— Я обещаю, что помогу тебе вернуться, — добавил он тише, мягче, и осторожно положил руку ей на плечо. — Только… пожалуйста… не плачь.

На этот раз она не отстранилась — сил не осталось ни на сопротивление, ни на слова.

Райс сделал шаг вперёд, медленно опустился рядом, его движения были тихими, почти незаметными, но тяжёлыми, словно каждое давалось с усилием; он молчал долго, слишком долго, потому что не знал, что сказать, и впервые за всё время действительно чувствовал себя лишним, чужим в этом моменте, и хуже всего было то, что он понимал — он сам виноват. Он опустил взгляд, сжал пальцы, но так ничего и не сказал, потому что любые слова казались здесь неправильными, ненужными, пустыми, а тишина — тяжёлая, давящая, но честная — оставалась единственным, что не лгало.

Тишина затянулась, растягиваясь между ними вязкой, почти осязаемой паутиной, но теперь она была другой — не просто тяжёлой, а настороженно опасной, словно в любой момент могла треснуть и обрушиться чем-то необратимым; София сидела, всё ещё обнимая себя, словно пытаясь удержать собственную целостность, и постепенно начинала чувствовать странное, тревожное расслоение, будто её тело оставалось здесь, в этой комнате, среди знакомых лиц, а что-то внутри — ускользало, отставало, не успевало вернуться, застревая где-то между мирами, где нет ни времени, ни опоры.

Она резко подняла голову, будто вынырнула из глубины, и тихо, но с пугающей ясностью сказала:

— Я чувствовала это.

Арон нахмурился, его взгляд стал внимательнее, напряжённее:

— Что именно?

София провела рукой по виску, словно пыталась поймать ускользающую мысль, собрать разрозненные ощущения в слова:

— Я была там… но не полностью. Как будто… — она замялась, и голос её на секунду потерял уверенность, — как будто меня не «впустили».

Арон поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло узнавание, холодное и нежеланное, как воспоминание, которое хотелось бы забыть:

— Ты не вернулась, — тихо сказал он.

София резко повернулась к нему:

— Что?

Он сжал челюсть, словно слова давались ему с усилием:

— Ты не вернулась в свой мир. Ты оказалась… между. Он сделал короткую паузу, и добавил, почти шёпотом: — Как тень.

София побледнела, и это слово словно ударило её сильнее любого крика;

Райс резко повернулся к Арону, его голос стал жёстче:

— Объясни.

— Я читал о подобном, — медленно произнёс Арон, подбирая слова так, будто каждое могло ранить.

— Не полностью. Лишь фрагментами. Когда человек… привязан сразу к двум мирам. Он перевёл взгляд на Софию, и в этом взгляде было больше правды, чем хотелось бы:

— Его не принимает ни один.

Слова повисли в воздухе — холодные, чёткие, беспощадные, и София сжала пальцы сильнее, будто пыталась удержаться за что-то внутри себя:

— Нет, — тихо сказала она, но в этом «нет» была сталь. — Нет, я была дома. Я видела их. — Ты видела, — кивнул Арон.

— Но не могла взаимодействовать.

И это было хуже. Гораздо хуже, чем если бы она вовсе не попала туда.

Райс резко встал, прошёлся по комнате, будто движение могло помочь ему справиться с накатывающим напряжением, провёл рукой по волосам и остановился:

— Значит… её разорвало?

— Не разорвало, — покачал головой Арон.— Закрепило неправильно.

Он сделал паузу, затем добавил тише: —

Как будто её… вытащили не до конца.

София медленно опустила руки, и слова начали складываться в пугающую, почти невыносимую картину:

— Поэтому я исчезала… — прошептала она.

Арон посмотрел на неё и кивнул: — Да. Теперь он понял, и это понимание ему совсем не нравилось.

— Если ты продолжишь… — начал он, но София закончила за него, глядя прямо перед собой:

— Я исчезну.

Тишина опустилась снова, но теперь уже окончательная, и впервые никто не стал спорить, не стал искать утешение или ложные надежды. София закрыла глаза всего на секунду, собирая себя, словно разбросанные части, а когда открыла — её взгляд изменился, стал жёстче, собраннее, холоднее:

— Тогда у нас нет времени.

— София— начал Арон, но она резко перебила:

— Нет. Слушай. Она встала, теперь уже уверенно, будто страх уступил место решимости:

— Если я «между», значит есть точка, где меня удерживают. Она посмотрела прямо на него:

— И мы её почти нашли.

Райс медленно выдохнул, и одно имя прозвучало почти обречённо: — Ромейн… Имя повисло между ними, как предупреждение;

Арон сжал челюсть:

— Или тот, кто стоял за ним. София кивнула, не отводя взгляда:

— Значит, мы возвращаемся туда. Короткая пауза, в которой не было сомнений:

— Но в этот раз — глубже. Арон сделал шаг к ней, его голос стал ниже:

— Это может тебя убить.

Она посмотрела прямо ему в глаза, и в её взгляде не было ни колебаний, ни страха — только цель:

— А может вернуть домой. И это перевесило всё.

Райс тихо усмехнулся, без тени веселья: — Вы оба сумасшедшие.

Арон даже не посмотрел на него:

— Нам нужен якорь.

София нахмурилась:

— Что?

— То, что удержит тебя здесь, — пояснил он.

— И не даст окончательно уйти.

Он сделал паузу, и его взгляд стал слишком внимательным, слишком личным:

— Что-то… или кто-то.

София замерла всего на секунду, но этого хватило, чтобы понять, к чему он ведёт, и ответ вырвался сразу, жёстко, без колебаний:

— Нет.

Арон чуть наклонил голову, в его голосе появилась тихая настойчивость:

— Ты даже не знаешь, что я предложу.

Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше правды, чем в словах:

— Знаю.

Глава 37

-Я должна написать Кристофу.

Слова прозвучали тихо, но в них уже была та самая решимость, которая не оставляет пространства для сомнений.

Арон устало провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него накопившуюся за последние часы тяжесть, и не сразу отреагировал, будто на мгновение выпал из разговора:

-Это ещё кто?.. спросил он, и в его голосе не было раздражения, только глухая усталость, осевшая в каждом звуке.

-Друг моих родителей, спокойно ответила София, и её тон был ровным, почти деловым, как будто речь шла о чём-то привычном.

-Он вроде моего поверенного. Она на секунду замялась, подбирая слова, не потому что не знала, что сказать, а потому что впервые за долгое время продумывала каждый шаг наперёд: