Золотой Лабиринт

— Я видел его, он у себя.

— Тогда пойду, — Филипп подмигнул Грецкому.

Писатель вышел в коридор и, пройдя по нему до конца, постучал в дверь кабинета Серафима Марковича, главного редактора, которого коллеги между собой ласково называли Симой.

— Да! — послышался громкий голос.

Филипп приоткрыл дверь:

— Можно?

— Да-да!

Главный редактор сидел за столом, глядя в монитор компьютера. Мужчина махнул рукой, приглашая Смирнова зайти. Серафим Маркович Дятловский был мужчиной средних лет, полного телосложения, с лысеющей шевелюрой и маленькими, но внимательными глазами. Он был талантлив. Чувствуя литературу тонко и относясь к книгам с большим трепетом, Дятловский часто помогал писателям, всегда готовый поддержать советом. Несколько лет назад, узнав от своего друга, профессора Смирнова, что его племянник пишет первую книгу, он с большим удовольствием вызвался помочь в её издании и с тех пор уже более пяти лет находился в тесном контакте с Филиппом, который заключил контракт с издательством, где работал Серафим Маркович.

— Итак, — спустя несколько секунд сказал он, переводя взгляд на Филиппа.

— Мы договаривались о встрече сегодня.

Дятловский поёрзал в кресле:

— Помню. И я прочитал те главы, которые ты прислал.

Филипп внимательно посмотрел на редактора.

— Да, наконец-то прочитал. М-да… — Дятловский вздохнул. — Ты видел замечания, которые прислали из издательства?

— Видел, и мне кажется…

Серафим Маркович поднял руку, останавливая писателя.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Знаю. Поверь. Так вот. Прочитав то, что ты прислал, хочу тебе сказать: издавать что-то подобное я бы не стал.

Филипп кивнул. Другого ответа он почему-то сегодня не ожидал.

— Ну, ты подожди расстраиваться. Пишешь ты замечательно. Все твои предыдущие книги превосходны! Слог у тебя правильный, обороты красивые, тут всё в порядке. Но это художественная литература, дорогой. Тут мало хорошо излагать мысли, понимаешь? Сюжет как-то не впечатляет, не захватывает, не цепляет, как говорится. Скучновато. Слишком много исторических справок и мало действия.

— Но произведения бывают разные.

— Верно. Но ты писатель. У тебя есть изданные книги. Кому, как не тебе, знать, насколько важно зацепить читателя, а? Твою книгу неинтересно читать. Прости уж за откровенность.

— Понятно.

— Не отчаивайся и не бросай. Попробуй изменить что-нибудь.

— Хорошо.

— Вот и ладно. Как дядя?

— Всё нормально.

— Ну и отлично.

Выйдя из кабинета Дятловского, Филипп почувствовал разочарование. Может быть, у него кризис? Хотя книга, по его мнению, получилась неплохая. Ну да ладно. Как ни крути, но издаваться надо, не в стол же он пишет. Придётся что-то поменять.

Писатель вернулся к Грецкому, который уже напряжённо и рьяно стучал пальцами по клавиатуре, набирая какой-то текст.

— Я пошёл, — сообщил Смирнов, — надо пересмотреть сюжет.

— Сима не одобрил? — буркнул Андрей, не отрываясь от клавиатуры.

— Нет. Буду переписывать. Ладно. Счастливо, увидимся.

— Ой, слушай, подожди, — Андрей неожиданно отвлёкся от работы. — Помнишь, у тебя был знакомый, специалист по языкам?

— Кто?

— Ну такой, профессор. Ах, чёрт, не помню его имени, — Грецкий почесал подбородок. — Мне нужно с кем-то проконсультироваться, с лингвистом.

— Мой дядя?

— Не, не! Ты ещё рассказывал, вы с ним в музее вместе работали.

— А, профессор Николаев, что ли? — вспомнил Филипп и замер.

Профессор Николаев. Николай Фёдорович… Николай… Коля! Когда кто-то в спешке или в стрессе строчит записку, он не будет оставлять полные инициалы, тем более использовать отчество. Он назовётся привычным именем, которым его зовут друзья и родственники, — Коля! Чёрт! И именно его, немолодого интеллигентного мужчину, видела соседка, когда тот клал записку в почтовый ящик.

Филипп достал телефон и набрал номер профессора.

— Да, наверное, он, — кивнул Грецкий. — Можешь меня с ним связать?

В трубке шли долгие гудки, никто не отвечал.

— Слушай, давай потом, — Филипп быстрым шагом направился в коридор. — Извини!

— Ну ладно, — разочарованно буркнул Грецкий, — тогда дай знать, когда будет время! — крикнул он вслед Смирнову.

Писатель его уже не слушал. Он подбежал к лифту, спустился вниз, вышел на улицу и, сев в машину, поехал на север города, где проживал профессор Николаев.

Глава 9. Москва. Среда. 09.30

Бригады оперативников и криминалистов, всю ночь работавшие в квартире, где произошло убийство, покинули место преступления ближе к трём часам ночи. Их голоса, шаги, шорох пакетов для улик — всё это стало далёким эхом, уступив место безмолвию и полумраку, окутавшим комнаты. Теперь здесь царили лишь тени, медленно скользящие по безликим стенам и пыльным книжным полкам, словно ожидая, когда ушедшая жизнь окончательно превратится в историю.

Саблин сидел на стуле у окна, погружённый в раздумья. Он и его команда разъехались с происшествия после полуночи. Но расслабиться дома и заснуть капитан так и не смог, поэтому рано утром снова прибыл на место преступления. И вот теперь, сидя в тишине, он ещё раз осматривал пространство. Его взгляд скользил по мебели и предметам, которые ещё недавно были частью чьей-то жизни. Среди чужих вещей Саблин чувствовал себя ближе к истине, пытаясь уловить то, что пропустил при первом осмотре. Тишина давила, но в то же время помогала сосредоточиться.

Новое дело, словно непрошеный гость, ворвалось в жизнь следователя, принеся с собой нечто до боли знакомое, связанное с нераскрытым убийством в антикварной лавке. Восемь месяцев назад то преступление стало для капитана настоящей головоломкой. Саблин перебрал все возможные версии, но так и не смог найти ни одной зацепки, ни единого ключа к разгадке убийства, как и к значению таинственных инициалов «АА». Расследование зашло в тупик. Дело оказалось слишком запутанным, слишком сложным, и в итоге его пришлось приостановить. Саблин уже почти смирился с тем, что эта история останется в прошлом, пылью на полках архива. Но вчера ночью всё изменилось. Увидев татуировку и отрезанный язык, капитан почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Казалось, старое дело, которое он считал похороненным, вдруг ожило, протягивая к нему свои мёртвые пальцы. Всё начиналось заново.

Капитан потёр переносицу, чувствуя, как к вискам подступает тяжесть. «АА...» — пронеслось в голове, словно эхо из прошлого. Тогда он бился над этими двумя буквами, пытаясь связать их с именем жертвы, с кру́гом его общения. Ничего. Полный провал. И вот теперь, спустя много месяцев, аббревиатура вновь маячит перед ним, словно зловещее предзнаменование.

Отрезанный язык... Этот жуткий символ. Зачем он? В антикварной лавке у погибшего Рульковского были вырезаны глаза, и капитан списал это на извращённую фантазию убийцы. Но сейчас, когда детали повторялись, становилось ясно: такое не случайность.

Саблин прикрыл глаза. В голове роились обрывки мыслей, догадки. Он снова видел перед собой интерьеры магазина, старинные книги, винтажные украшения и безжизненное тело антиквара. Вспомнил бессонные ночи, проведённые за изучением материалов дела, за составлением и проверкой версий, и понял: сейчас это шанс. Шанс исправить ошибку, шанс довести дело до конца. Но это будет непросто. Убийца, кем бы тот ни был, не оставлял случайных следов. Он действовал продуманно и хладнокровно. И теперь, когда полиция явно заметит связь двух преступлений, наверняка будет ещё более осторожен.

Следователь открыл глаза и вздохнул, медленно обводя комнату усталым взглядом.

Что же здесь случилось?

У обоих убитых одинаковая татуировка. И вчера Бойко, сам того не понимая, натолкнул капитана на мысль. «АА», возможно, не инициалы, а аббревиатура какого-то общества, к которому оба покойных принадлежали. Версия Саблину понравилась. Надо её начать прорабатывать. Но тогда, может быть, убийца устраняет членов этого загадочного общества? Находит их и мстит за что-то? Или случились разборки внутри самого общества? Хотя не исключено, что татуировки — это совпадение, а в городе появился серийный убийца. Но почему он ждал несколько месяцев, чтобы вновь совершить преступление? В том, что убийца тот же человек, следователь не сомневался. Явно один почерк — вырезанные глаза в первом случае и язык — во втором. Саблин даже был уверен, скоро позвонит патологоанатом Шульц и скажет: несчастный отравлен цианидом, как и в первом случае с убийством антиквара.

Но мотивы оставались непонятны.

Саблин собрался встать и направиться к выходу из квартиры. Пора было ехать в отделение, но в этот момент он услышал шорох. Следователь на секунду замер и насторожился, а затем поднялся и осторожно вышел в коридор. Рука механически легла на девятимиллиметровый макаров за поясом. Кто-то стоял на лестничной клетке за дверью квартиры. Раздался звонок. Саблин не шевелился. Через несколько секунд позвонили ещё раз. Следователь подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял высокий молодой мужчина с тёмными взъерошенными волосами.

— Добрый день. Я к профессору, он дома?

— Проходите, — Саблин открыл дверь шире, впуская мужчину, который уверенно прошёл в прихожую и направился дальше по коридору.

«Парень здесь уже был, — подметил капитан, — и назвал убитого “профессором”».

Следователь ещё не успел погрузиться в детали отчета о личности погибшего, не знал его профессиональной сферы, так как не заезжал утром в участок, но теперь картина прояснялась: Николаев, очевидно, был человеком науки.

— Николай Фёдорович, добрый день! — громко произнёс молодой человек. Он заглянул в комнату и обернулся на следователя, который внимательно за ним наблюдал: — Где профессор?

— Как вас зовут? — Саблин встал так, чтобы перекрыть выход из квартиры.

— Филипп Смирнов, а вы кто? Где Николай Фёдорович?

— Пройдите.

Писатель, чуть помедлив, прошёл в комнату. Следователь двинулся за ним.

— Садитесь. Я капитан Саблин. Уголовная полиция.

— Он мёртв? — спросил Филипп. Эта мысль моментально пришла на ум.

— Увы, да, — Саблин сел за стол, внимательно изучая незнакомца.

— Что произошло?

— Мы выясняем, — ответил следователь. — Давно вы знаете Николаева?

— Да. Вместе работали в музее, он помогал мне с кандидатской, чёрт… не могу поверить… — писатель потёр лоб и провёл рукой по волосам.

— Чем он занимался? Где работал? Садитесь же.

— В последнее время работал дома, писал научные статьи, — Филипп сел на стул. — Он профессор индоевропеистики. Был им, — со вздохом добавил писатель.

— А индоевропеистика — это что? Можно поподробнее?

— Раздел лингвистики. Профессор исследовал языки индоевропейской группы, в основном мёртвые, — пояснил писатель.

— Ясно. Когда вы его видели последний раз?

— Точно не скажу, но, наверное, где-то недели две назад.

Следователь достал блокнот и что-то в него записал.

— Кто вы, говорите, по профессии?

— Писатель.

— Мне послышалось, вы сказали, что работали с профессором в музее?

— Да-да, так и сказал, я действительно работал в музее, тогда и познакомился с профессором.

— Как давно?

— Восемь лет назад.

— Восемь лет, как познакомились с Николаевым?

— Нет, восемь лет назад я работал в музее, а познакомились мы с ним за три года до этого.

— То есть вы знакомы с профессором больше десяти лет?

— Да, где-то так.

— Чем вы занимались в музее?

— Я кандидат исторических наук, моя специализация — Древний мир: Шумер и государства Месопотамии. Точнее, это было моей специализацией. Но потом я ушёл из музея. Так сложилось, понимаете? Неважно, — Филипп махнул рукой. — В общем, в музее я изучал артефакты, занимался переводами текстов с древних языков. Как раз с Николаевым.

— Древних? Это каких? — поинтересовался Саблин.

— Шумерский, финикийский, аккадский, арамейский, немного латынь и древнегреческий, — начал перечислять Смирнов.

— Стоп. Понятно, — нахмурился Саблин. — Скажите, вы не замечали, были ли у профессора проблемы, какие-то неприятности, может долги?

— Нет, — уверенно ответил Филипп. — Ничего такого. У него всё было в порядке. По крайней мере, со стороны.

— Семья у него была?

— Не знаю. Кажется, он жил один. Хотя я не часто здесь бывал. Раньше мы в основном встречались в музее, а в последнее время созванивались.

— Но вы сказали, что видели Николаева две недели назад, — напомнил капитан.

— Всё верно. Я как раз приходил сюда, навестить Николая Фёдоровича.

— Каким он вам показался?

— Да как обычно. Мы обсуждали его работы для научного журнала.

— А чем профессор увлекался? У него было хобби? — задал очередной вопрос Саблин.

— Хобби? — писатель задумался. — Вроде нет. Его единственным увлечением была его работа, насколько я знаю.

— А были ли у него татуировки?

Писатель удивлённо взглянул на следователя.

— Простите, что? Татуировки? — переспросил он.

— Да, на теле.

— Вы шутите?

— Нет.

Филипп пожал плечами:

— Не замечал.

— Что скажете об этом? — Саблин показал экран смартфона с фото татуировки в виде двух заглавных букв «АА».

Писатель внимательно посмотрел на снимок:

— У профессора была такая татуировка? — он снова удивлённо взглянул на капитана.

Саблин кивнул.

— Странно. Никогда бы не подумал.

— Как считаете, зачем он её сделал?

— Без понятия, — Филипп пожал плечами.

— А странности вы за Николаевым не замечали?

— Какие?

— Подозрительные знакомства, интерес к чему-то необычному. Может, он посещал сомнительные собрания, клубы или встречи?

— Вы про секты, что ли? — абсурдная мысль пришла писателю в голову, но глядя на серьёзное лицо следователя, он почувствовал, как по спине пробежали неприятные мурашки. — Да нет, вы что! Николаев был человеком скорее замкнутым, скромным, чем склонным к подобным увлечениям. Хотя… я не общался с ним каждый день, как раньше, поэтому… Хм. Даже не знаю. Сложно сказать.

Следователь несколько секунд молчал, о чём-то раздумывая.

— Я прошу вас, если вы что-то вспомните о Николаеве или о его знакомых, пожалуйста, сообщите мне, — капитан вытащил из кармана бумажник, извлек оттуда визитку и протянул Смирнову.

— Хорошо, — Филипп забрал карточку с контактами следователя. — Как умер профессор?

— Мы выясняем.

— Он умер здесь?

— Да.

— Чёрт! Профессор был такой безобидный добряк… — пробормотал Филипп.

Саблин промолчал.

— Я могу идти?

— Да-да, идите.

Писатель встал и пошёл к двери.

— А зачем вы приходили? — послышался голос следователя.

Филипп остановился.

«Рассказать про записку?» — мелькнуло в его мыслях.

— Я хотел проконсультироваться с ним относительного одного текста, — соврал Смирнов и обернулся. — Неудачное время я выбрал, да?

— Очень. Ладно. Счастливо, — отозвался Саблин.

Входная дверь за писателем закрылась, тихо хлопнув. Капитан остался сидеть за столом, глядя в пустоту. Парень вроде бы не вызывал никаких подозрений. Но что-то внутри, неуловимое чутьё, которое не раз спасало Саблина от ошибок, настойчиво шептало: визит молодого человека не случаен. Однако сейчас сил на дальнейшие размышления не было. Скорее всего, этот Смирнов не имеет отношения к смерти профессора, к этому жестокому, бессмысленному убийству.

Квартира профессора, пропитанная чем-то неуловимо тревожным, давила своей атмосферой. Бессонная ночь, проведённая в попытках найти хоть какую-то зацепку, вымотала Саблина до предела. Тяжёлая усталость окутала тело, требуя отдыха, но нужно было ехать в участок. Следователь поднялся, чувствуя, как ноют мышцы, и направился к выходу.

Глава 10. Брюссель. 1948 год

Какой-то шум за окном привлёк его внимание. Подъехала машина. В летнем ночном воздухе все звуки слышались отчётливо.

Он оторвался от книги, положил её на тумбочку и прильнул к окну. У подъезда стоял синий «Рено». Погасив лампу, он осторожно, чтобы не разбудить младшую сестру, медленно открыл дверь своей комнаты. Слышался приглушённый разговор и какое-то движение внизу. Похоже, кто-то опять приехал к отцу. Но надо было убедиться. И если это так, ему необходимо попасть на их «тайное собрание». Этим словосочетанием он называл встречи отца и ещё одного мужчины, который навещал их дом по определённым дням ближе к полуночи.

Осторожно ступая, он вышел из своей комнаты.

Мать, скорее всего, готовит закуски, а значит, есть всего пять минут на то, чтобы пробраться незамеченным. Заходить к нему в комнату мать не будет, ведь он уже целых два часа должен спать, поэтому не волновался, что кто-то обнаружит его отсутствие в постели.

Маршрут был проверенным. Спуститься на первый этаж, тихо пробраться мимо кухни, свернуть в коридор, там спрятаться за большой фикус, потом прошмыгнуть в гостиную и нырнуть за высокое кресло, дождаться, когда мать откроет дверь в кабинет отца и зайдёт с напитками, и затем скользнуть туда за большой кожаный диван. Оттуда он залезет в нишу между книжными шкафами за журнальным столиком, заваленным книгами. Из этого укрытия ему будет прекрасно всё слышно и видно, как обычно.

И сегодня, вновь притаившись в своём укрытии, он внимательно наблюдал, как отец, сидящий за письменным столом, разговаривает с гостем — мужчиной, полным и лысым, устроившимся в кресле напротив отца, куря одну сигарету за другой. Отец тоже курил, но запах дыма совсем не мешал, несмотря на то что пареньку, прятавшемуся между шкафами, было всего восемь лет.

Мать поставила напитки и вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь.

— Всё готово? — спросил мужчина.

— Да. Когда они передадут деньги?

— Через пару дней.

— Отлично. Этой суммы мне хватит, чтобы спонсировать экспедицию, — отец посмотрел на лысого мужчину.

Тот кивнул:

— Это твоё последнее задание.

— Меня переводят на Третью ступень?

— Да.

— Наконец-то! — довольно произнёс отец.

— Ты уже решил, как поступить? Останешься или пойдёшь дальше?

— Пойду дальше.

— Но ты же помнишь, что для этого должен будешь преодолеть Бездну.

— Конечно-конечно! Да… Но пока не представляю, как я буду это делать.

— В этом и есть суть перехода.

Отец был в замешательстве.

— Когда мы увидимся?

— Не знаю. У тебя будет много дел. Возможно, это наша последняя встреча.

Мальчик затаил дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сказанное отцом звучало так, будто он собирался отправиться в далёкое путешествие, из которого, возможно, и не вернётся. «Бездна»... Это слово вызывало у него странное, тревожное предчувствие, словно оно скрывало в себе нечто неведомое и пугающее. Он никогда не слышал о Третьей ступени, но чувствовал, что это что-то очень важное, что-то, что изменит жизнь его отца навсегда.

Лысый мужчина затушил сигарету и медленно поднялся, кресло скрипнуло под его тяжестью. Он протянул отцу руку, и тот крепко её пожал. В их рукопожатии чувствовалась особая связь, молчаливое понимание, недоступное для восьмилетнего ребёнка.

— Удачи, — коротко сказал гость, и его голос, казалось, стал ещё глубже, ещё весомее. Он повернулся и направился к двери, не оборачиваясь. Отец проводил его взглядом, а затем, когда дверь за гостем закрылась, остался сидеть в тишине кабинета, погружённый в свои мысли.

Мальчик, всё ещё не смея выйти из своего укрытия, наблюдал за отцом. Тот медленно поднял руку и провёл ею по лицо, словно пытаясь стряхнуть с себя какую-то невидимую тяжесть. В его глазах отражался свет настольной лампы, но взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы комнаты, за пределы этого дома. Мальчик почувствовал укол жалости. Ему хотелось подойти, обнять отца, сказать, что он его любит, но страх и непонимание сковывали его.

Наконец отец поднялся, выключил свет в кабинете и отправился спать.

Только после этого мальчик мог выбраться из укрытия, но он не спешил. Думал. Уже больше года лысый мужчина приходил к ним в дом, и мальчик пробирался на встречи каждый раз, слушая все разговоры. Они обсуждали поездки в другие страны, говорили о древних цивилизациях, которые когда-то существовали на нашей планете, об их сокровищах, о тайных знаниях и сверхсилах, которыми были наделены люди прошлого, и о том, как эти силы можно использовать сейчас, в наше время. Надо только их найти. Мальчик был очарован и полностью захвачен идеями и разговорами, которые слышал. Ему ужасно хотелось принять участие в поиске тех самых знаний. И он обещал себе обязательно присоединиться к исследованиям, когда вырастет.

Его отец был археологом, специалистом по древним азиатским цивилизациям. Мальчик это точно знал, ведь люди, посещавшие отца, часто говорили о нём так. Лысый мужчина, который сегодня приходил, тоже учёный. Мальчик слышал, как мать называла его гением в геологии. Он не очень понимал смысл сказанного, но догадывался: подобное тоже связано с наукой.

И вот теперь, сегодня, всё закончилось? Этот мужчина больше не придёт? Впредь не будет подобных сказочных ночей? Мальчик ощущал ужасную грусть и разочарование. Он вылез из укрытия, осторожно вышел в коридор, где уже погасили освещение, и направился в сторону лестницы, когда свет неожиданно включился.

Перед ним стоял отец.

— Ну что, — сказал он. — Закончились наши вечера, да?

Мальчик, широко раскрыв глаза, смотрел, не понимая, будут его ругать или нет.

Отец усмехнулся:

— Думаешь, я не знал, что ты прячешься там всё время между шкафов?

Мальчик молчал.

— Я специально разрешал тебе там сидеть, потому как понял — тебе интересно то, что мы обсуждаем. Я прав?

Мальчик кивнул.

Отец подошёл ближе и потрепал паренька по волосам:

— Не волнуйся. Мы что-нибудь придумаем.

Мальчик почувствовал, как бешено забилось от радости его сердце. Теперь он был уверен в том, чего ждёт от жизни. Он хочет вот так же, как отец, обсуждать тайны прошлого и постигать знания древних цивилизаций, и будет к этому стремиться, чего бы это ему ни стоило.

Глава 11. Москва. Среда. 10.50

Филипп оказался на улице, совершенно сбитый с толку. Тревога смешивалась с лёгким шоком, оставляя его в состоянии полной растерянности. Он забрался в машину, пытаясь упорядочить хаос мыслей. Не было никакой ясности, был ли профессор Николаев тем самым человеком, который подбросил записку в его почтовый ящик. Соседка описывала его похоже, но профессор мёртв! Это было ужасно и совершенно немыслимо. Узнать что-либо новое теперь становилось крайне сложно: другого Коли на ум не приходило, а в дело уже вмешались правоохранительные органы. Однако озадачивало и другое: что-то в сочетании двух одинаковых букв на татуировке профессора ему показалось неуловимо знакомым. Да и история со смертью профессора, безусловно, выглядела странно, даже дико, но, к своему удивлению, Филипп почувствовал не страх, а интерес. Что же случилось с Николаевым?

Доехав до дома, писатель зашёл в свой подъезд и направился к лестнице.

— Привет, — услышал он тихий голос и обернулся.

Из полумрака вестибюля вышла девушка, владелица злополучной печати.

— О… привет, — растерянно сказал Филипп.

— Моя вещь всё ещё у тебя?

— Да, — писатель скинул рюкзак и вытащил из него свёрток. — Держи.

Он почувствовал, как с плеч свалился груз. Вчерашние мытарства с шумерским артефактом и размышления о том, что с ним делать, казалось, наконец-то подходят к концу. Хотя бы одной проблемой станет меньше. Больше не нужно ломать голову над тем, как поступить с реликвией, корить себя за опрометчивое решение взять её и судорожно искать, куда бы её пристроить. Теперь, когда этот артефакт, этот источник беспокойства, вернётся в руки владельца, можно будет наконец-то выдохнуть. Филипп радовался, что этот свёрток исчезнет из его жизни, унося с собой и те тревожные мысли, что мучали накануне. И он даже не хотел знать, что именно станет делать с печатью девушка. Пусть это будет её забота, её головная боль.

— Мы можем поговорить? — спросила она.

— О чём? — Филипп стоял, протягивая свёрток девушке, которая, похоже, не торопилась его забрать.

— Это очень важно, но я не могу говорить здесь, — незнакомка недовольно оглядела подъезд.

— Ну… хорошо, пойдём, — с неохотой согласился писатель.

Они поднялись в квартиру.

— Кофе? — предложил Смирнов.

— Да, спасибо.

Молодые люди прошли в кухню.

— Итак, — Филипп включил кофеварку и сел за стол напротив гостьи, — как ты меня нашла? И о чём хотела поговорить?

— Я проследила за тобой. Вчера, после музея, — голос девушки звучал тихо.

Писатель разглядывал её. Сегодня она казалась не такой испуганной, как накануне. Лицо ухоженное; волосы светлые, собраны на затылке; одежда — джинсы и голубая майка, поверх которой надета тёмная кофта.