Золотой Лабиринт

— Я видела, как ты вызвал такси, и поехала за тобой.

— Хм… Понятно, — усмехнулся Филипп, встал и выключил кофеварку, которая известила о готовности коротким звуковым сигналом. — Как тебя зовут?

— Зоя.

— А меня…

— Филипп. Я знаю.

— Ладно, — слегка нахмурившись, произнёс писатель.

— Да. Я должна извиниться за то, что втянула тебя в эту историю, но другого выхода не было. Я всё объясню, — Зоя глубоко вздохнула.

— Отлично. Хотя честно, я бы предпочёл, чтобы ты просто забрала свёрток и на этом мы расстались. У меня много работы, — кофе был готов, и писатель поставил на стол две чашки, Зое и себе. — Молоко, сахар?

— Нет, не надо. Пожалуйста, выслушай меня!

Филипп пожал плечами:

— Давай, — он сел и глотнул горячий напиток.

— Вчера мне неожиданно позвонил один знакомый. Точнее, бывший преподаватель, мы поддерживаем отношения.

Писатель без особого интереса слушал девушку, продолжая рассматривать её. На вид ей было не больше тридцати лет, худощавая, слегка сутулая, голубые глаза, бледная кожа.

— Мой знакомый звучал очень взволнованно, предложил встретиться, — продолжила Зоя. — Мы увиделись, и он показал мне печать. Ты ведь, наверное, уже посмотрел, что в свёртке?

Филипп кивнул.

— Он попросил сохранить печать до вечера, так как не хотел хранить свёрток дома.

— Ага, — писатель отстранённо посмотрел в окно.

— А потом он сказал мне прийти вечером на выставку, где я должна была вернуть ему печать.

Упоминание выставки привлекло внимание Филиппа к рассказу Зои. Речь, очевидно, шла о вчерашнем мероприятии.

— Он назначил тебе встречу в Музее частных коллекций? В том самом, рядом с которым мы с тобой встретились?

— Да, — Зоя отпила кофе из чашки. — Я пришла к музею, долго его ждала у входа. Затем открылась выставка, и я зашла внутрь, но и там его не оказалось. Он не приехал, — лицо Зои раскраснелось. — В общем, было уже поздно, и я ушла, — она виновато посмотрела на писателя.

— Интригующий рассказ. Но какое отношение к этому имею я?

— Дело в том, что я не случайно отдала тебе печать. Мой знакомый попросил меня это сделать, если сам не появится в музее. Он не появился. Я нашла тебя и передала печать. А утром я узнала, что он мёртв! — Зоя замолчала.

До этой секунды писателю казалось, что история с запиской и загадочным Колей не имела никакого отношения к событиям с печатью. Это выглядело как странное и нелепое совпадение. Но теперь всё начало неожиданно меняться.

— Так, подожди, подожди… — Филипп резко откинулся на спинку стула. — Ты хочешь сказать, твой знакомый попросил передать печать мне, если сам не придёт в музей?

— Да.

— Отдать мне, потому что он не хотел хранить артефакт у себя?

— Да.

— Этот твой знакомый — профессор Николаев?

Девушка несколько секунд внимательно смотрела на писателя, а затем кивнула:

— Но, Филипп, это ещё не всё.

— Не всё? — переспросил он, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

Из кармана Зоя достала сложенный в несколько раз листок бумаги:

— Вместе с печатью было ещё вот это, — сказала она, протягивая его Филиппу.

Писатель развернул листок. Несколько строк, написанных на нём, мгновенно расставили всё по своим местам. Вчерашние и сегодняшние события, казавшиеся до этого разрозненными, теперь сложились в единую, пугающе логичную картину. Записка, музей, Зоя, древний артефакт и профессор Николаев — всё это теперь было связано невидимыми, но прочными нитями. Филипп поднял взгляд на девушку, не зная, что сказать. Но одно было теперь ясно: они оба оказались втянуты в очень скверную историю.

Глава 12. Москва. Среда. 11.30

Тишину разорвал настойчивый звонок мобильного. Саблин медленно приоткрыл глаза, осознавая, что находится в своем кабинете, в кресле. Шея ныла от неудобного положения, в котором капитан умудрился заснуть. Телефон продолжал назойливо трезвонить, словно пытаясь пробиться сквозь усталость следователя. Он неохотно нащупал его на столе и взглянул на часы: проспал всего минут сорок, но и этого было вполне достаточно для человека, который привык не спать сутками.

— Капитан Саблин, слушаю.

— Это Шульц, — услышал он голос патологоанатома. — Готовы результаты вскрытия и токсикологии по Николаеву. Я отправил тебе их на электронную почту, но решил позвонить, чтобы быстрее сообщить.

— Что там?

— Это убийство.

Саблин почувствовал, как возвращается боль в висках:

— Как его убили?

— В органах и тканях образовался дефицит молекулярного кислорода, а в кровяном русле обнаружилась его избыточная концентрация, — заговорил Влад. — Окраска крови во всех венах ярко-красного цвета в результате повышения содержания гемоглобина.

— А если человеческим языком?

— Отравление. Бедняга мучился минут пять.

— Цианид? — уточнил Саблин.

— Он самый.

— Понятно. Отпечатки, волокна, ДНК?

— На теле больше ничего. Когда начал действовать яд, наступил паралич, так как доза яда, надо сказать, лошадиная. В этот момент бедняге и отрезали язык.

— Как яд попал в организм?

— Скорее всего, его подмешали в какой-то напиток. Он выпил яд. Его частицы обнаружены во рту покойного.

— Ясно, — сказал Саблин.

Значит, всё-таки цианид. Он в этом не сомневался. Таким же ядом был отравлен антиквар Рульковский восемь месяцев назад. В памяти мгновенно всплыли две чашки, стоявшие на столе в квартире Николаева. Кто-то был у профессора в гостях, кто-то знакомый, с кем он спокойно мог выпить чаю. Саблин откинулся на спинку кресла, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Рульковский… Николаев… Два убийства, два отравления, восемь месяцев между преступлениями. Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью. И слишком похожие картины, чтобы не думать о серийном убийце. Он потёр переносицу.

— Капитан, алло! Ты ещё тут? — раздался из трубки голос Шульца. Саблин и не заметил, что не сбросил вызов.

— Да, Влад, да. Просто думаю. Ты сказал, язык отрезали, когда яд начал действовать?

— Именно. Паралич наступил мгновенно, но сознание, скорее всего, сохранялось ещё какое-то время. Жуткая смерть.

— И никаких следов борьбы?

— Ни единого. Жертва была полностью обездвижена.

— Понятно. Спасибо, Влад.

Саблин наконец сбросил вызов. Он поднялся, потянулся, разминая затёкшую шею. Нужно ещё раз съездить на место преступления, поговорить с соседями. Возможно, он что-то упустил. Что-то, что свяжет эти два дела воедино. Или, наоборот, окончательно разделит.

Глава 13. Москва. Среда. 11.45

Филипп смотрел на Зою, пытаясь уловить в её глазах хоть какой-то намёк на объяснение, но видел лишь отражение собственной тревоги. Он перевёл взгляд на листок бумаги, где от руки был написан короткий текст.

— Ты знаешь, что здесь написано? — наконец выдавил он, его голос прозвучал глухо.

— Нет, — покачала головой девушка.

— Это перевод шумерской клинописи с печати. Его сделал Николай Фёдорович и записал на этом клочке бумаги.

— Ты в этом уверен? — спросила Зоя.

— Уверен ли я в том, что это перевод текста с артефакта? — Филипп хмыкнул. — Безусловно. Вчера я успел прочесть несколько фраз. Это именно то, что написано на печати. К тому же я узнал почерк профессора. Мы с ним были хорошо знакомы. Работали вместе.

— Ты тоже разбираешься в древних языках? — удивилась девушка.

— Да, но, конечно, не так хорошо, как Николай Фёдорович. Я историк, а не лингвист, хотя на лингвиста тоже учился… пытался, но не доучился. Да и историей я уже давно не занимаюсь, на самом деле, — Смирнов шумно вздохнул.

— Понятно, поэтому он и попросил отдать печать и перевод тебе.

— Похоже на то. Сегодня утром я ездил к нему домой. Там была полиция. Так я и узнал, что с ним случилось. Видишь ли, Николаев тоже назначил мне встречу вчера в музее.

— Я знаю, — девушка кивнула. — Профессор сказал, ты тоже будешь на выставке.

— Чёрт! — Филипп возбуждённо потёр лицо руками. — Невероятно! Какой-то Коля кладёт мне в почтовый ящик записку с просьбой прийти в музей. Там я, естественно, этого Колю не нахожу, но встречаю тебя, и ты отдаёшь мне печать. Затем утром я понял — Колей, который прислал записку, может быть профессор Николаев, и отправился к нему. Приехав, я узнал, что он мёртв, а потом приходишь ты и рассказываешь, что в музее появилась по его же просьбе и он велел отдать мне печать, если сам не придёт. Всё это смахивает на… на какой-то детектив!

— Я думаю, это части плана профессора. Он хотел, чтобы печать была у тебя.

— Но зачем такие сложности? Зачем положил мне записку в ящик? Зачем позвал в музей?

— Я не знаю! — с жаром ответила Зоя.

— Почему нельзя просто позвонить и всё обсудить?

Девушка промолчала.

— Он был в опасности, — решительно произнёс Смирнов, словно отвечая на собственный вопрос.

— Что? — переспросила Зоя.

— Профессор был в опасности или чувствовал какую-то угрозу. Это единственное объяснение. Поэтому просил прийти меня. Что-то случилось, и он не мог держать печать у себя.

— Он мне не рассказывал.

— Видимо, по той же причине. Что-то связанное с этой печатью навлекло на него беду, раз Николаев пошёл на такие странные меры.

Зоя взглянула на листок бумаги в руках писателя.

— Текст, — сказала она.

— Не исключено, — согласился Филипп.

— Ты думаешь… — Зоя запнулась. — Ты думаешь, профессора убили из-за этой печати?

Писатель не ответил, пристально посмотрев на Зою. Но ответ был и не нужен. Его взгляд сказал всё вместо слов.

— Знаешь, откуда у Николая Фёдоровича эта печать?

— Нет.

— А как ты меня нашла в музее?

— По фото. Профессор показывал мне его в своём смартфоне. Вы там вместе на какой-то лекции.

— Понятно.

В кухне повисла тишина.

Филипп думал. Было очевидно: профессор Николаев погиб из-за того, что узнал из текста на шумерской печати, и это настолько его испугало, что он побоялся хранить артефакт у себя. Чем же на самом деле занимался профессор? И что с ним случилось?

Глава 14. Москва. Среда. 12.10

Саблин нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла немолодая женщина в ярком домашнем халате.

Следователь уже несколько минут ходил по подъезду, где жил профессор Николаев, расспрашивая жильцов, и наконец добрался до соседки покойного по лестничной клетке, которая обнаружила тело.

— Добрый день. Капитан полиции Саблин. Я вам звонил, мы договаривались о встрече.

— Да-да, входите, — женщина шире открыла дверь. — Простите, что не смогла ответить на ваши вопросы утром, неважно себя чувствовала.

— Ничего страшного, — произнёс Саблин, проходя в гостиную, обставленную очень просто, и сел на стул у большого круглого стола, накрытого ажурной светлой скатертью.

Женщина зашла в комнату следом и опустилась напротив.

— Я ненадолго, — начал капитан, доставая из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.

Дама кивнула.

— Вы одна живёте?

— Да.

— Как хорошо вы знали вашего соседа?

— Не могу сказать хорошо, но мы часто встречались с Николаем Фёдоровичем у лифта, иногда виделись во дворе, заходили вместе в подъезд. Мы не дружили, но я живу здесь около десяти лет и за это время узнала немного каждого.

— Что можете сказать о Николаеве? — Саблин приготовился записывать.

— Он был воспитанным, интеллигентным… короче, профессор, — женщина улыбнулась. — Иногда к нему приезжала его дочь, — она пожала плечами. — Пожалуй, всё.

— Дочь? — переспросил Саблин.

— Да, дочь. По крайней мере, так сказал.

— Как её зовут?

— Не знаю, не говорил.

— Ясно, — Саблин записал информацию в блокнот. — К нему вообще часто кто-нибудь приходил?

— Понятия не имею. Я, знаете ли, не следила за ним. Это в маленьких городах, в деревнях всем интересно, что там происходит у соседей, а в мегаполисе у всех собственные дела и свои интересы.

— Когда вы видели профессора последний раз?

— Ой, в тот самый день и видела.

— В день убийства?

— Ну да.

— Расскажите тогда об этом и о том, как вы обнаружили тело.

— Ох! — женщина вздохнула, давая понять, что обсуждать это ей неприятно. — Утром я вышла по делам.

— В котором часу?

— Примерно в одиннадцать.

Саблин кивнул:

— Дальше.

— Вернулась я, наверное, к обеду. И как раз встретила профессора, он очень спешил куда-то.

— Куда?

— Не знаю, я стояла у лифта на первом этаже, а он из него буквально выбежал, наспех поздоровавшись со мной.

— Что ещё заметили? Что-нибудь необычное?

— В руках у него был какой-то конверт, кажется.

— Дальше.

— Я поднялась к себе, пообедала, посмотрела кино, а потом мне позвонила подруга. Мы с ней долго разговаривали, а после она предложила пойти прогуляться во дворе. Подышать воздухом. У неё сына уволили с работы, и теперь она…

— Давайте про профессора, извините, — перебил женщину Саблин.

— Ну да. Так вот, я оделась и вышла на улицу.

— В котором часу?

— Мне кажется, около шести вечера.

— До этого времени никто к профессору не приходил?

Женщина пожала плечами.

— Что было потом?

— Я вышла во двор, где меня ждала подруга. Мы погуляли, постояли у моего подъезда, поговорили, потом я пошла домой, уже начинало темнеть. Когда я поднялась на свой этаж и зашла в квартиру, услышала, как хлопнула дверь у профессора.

— Сколько было времени, запомнили?

— Может быть, около восьми вечера.

— Вы видели, кто это был? Кто-то заходил или выходил?

— Да, я посмотрела в глазок. Из квартиры вышла его дочь, очень быстро пошла вниз по лестнице.

— Вы уверены, что дочь?

— Да, конечно. У неё на голове был платок, такой яркий, красивый, с узорами, я её видела в нём несколько раз.

— Что было после этого?

— Потом, уже вечером, я пошла выносить мусор, вышла и увидела: дверь квартиры профессора чуть приоткрыта. Я подумала, ну мало ли, может быть, кто-то собирается выходить. Я выбросила мусор, вернулась, а дверь так и была приоткрыта. И тут меня что-то словно повело в его квартиру! Я поинтересовалась, есть ли кто-то дома у профессора, но никто не ответил, и тогда я заглянула в квартиру, ну и обнаружила его, — женщина вздохнула. — Ужасно!

Саблин молчал несколько секунд, записывая в блокнот.

— Так, скажите, когда вы заметили дочь профессора, то самого Николаева видели?

— Нет.

— А дочь закрыла дверь квартиры, когда выходила?

— Да, я слышала, как хлопнула дверь, поэтому и глянула в глазок.

— Ясно. В котором часу вы обнаружили тело?

— Думаю, около одиннадцати вечера, я сразу позвонила в полицию.

— Понятно. Что-нибудь необычное в поведении профессора было в последние дни? Или, может, странные люди к нему приходили?

— Странные люди? — покачала головой женщина. — Вроде бы нет.

— К вам зайдёт наш сотрудник, и вы составите фоторобот дочери профессора, хорошо?

— Хорошо, — женщина вздохнула и кивнула.

Глава 15. Москва. Среда. 12.15

Зоя взяла листок из рук Смирнова и прочитала вслух написанный на нём текст: «Сокровище скрыто калду по велению Повелителя Ветра. Тысячи лет оно блуждало по свету. Место его ярко и посвящено чужим богам-спасителям, а путь высечен в камне, что находится в последнем Доме Великого Царя, который стоит у истоков реки, что берёт начало у Великих Гор сына Повелителя Ветра. Ступай к Владычице Воздуха и следуй по знакам трижды».

Девушка посмотрела на писателя. В её взгляде отразилось недоумение:

— Что это значит? Какая-то галиматья, если честно, — сказала она.

— Да, пока мало понятно, — согласился Филипп, забирая листок из рук девушки.

— Может быть, профессор неточно перевёл?

— Неточно перевести Николаев не мог, — возразил писатель. — Он был специалистом по древним языкам, думаю, тут дело в другом. Мало перевести, надо уметь трактовать.

— Значит, в тексте должен быть какой-то скрытый смысл.

— Должен, — повторил писатель и перевёл задумчивый взгляд с листка на стопки книг, лежащих на столе в гостиной, куда молодые люди переместились из кухни. — Есть один человек, который сможет нам помочь.

— С трактовкой?

— Да.

— Кто? — с надеждой в голосе спросила Зоя.

— Профессор Смирнов.

— Смирнов?

— Да, он мой дядя.

— Твой дядя? — девушка нахмурилась и недоверчиво посмотрела на собеседника.

— Он тоже лингвист, — пояснил Филипп, — правда, никогда не занимался переводами, а скорее реконструкцией праязыков, исследованием изменений в языковых системах, которые происходят с течением времени, но, думаю, его помощь будет не лишней.

— Ему можно доверять?

Филипп положил листок на стол и сел на диван.

Он колебался. Чутьё подсказывало, не стоит копаться в этой истории с убийством профессора, но оно же говорило ему: здесь есть тайна, удивительная загадка, и если он не попытается её разгадать, то будет об этом жалеть.

— Дело не в том, можно ли доверять моему дяде, понимаешь? Вопрос в том, стоит ли вообще его втягивать во всё это. Я сам до конца не уверен, правильно ли мы поступаем. Это может быть опасно. Ты же понимаешь, профессора, скорее всего, убили именно из-за этого перевода?

Девушка кивнула:

— В тексте говорится о сокровищах. Может быть, кто-то просто не хочет, чтобы о них стало известно?

— Или хочет сам их найти, — задумчиво изрёк писатель, его пальцы забарабанили по деревянному подлокотнику дивана, отбивая ритм мыслей. Интересно. Чертовски интересно! Филипп понял, что сдерживается изо всех сил. Внутри всё кипело, он пытался найти отговорку, отчаянно искал причину, чтобы не броситься в эту авантюру с головой. Но именно сейчас, в этот самый момент, он почувствовал себя по-настоящему живым. Невероятный прилив энергии, жгучее любопытство — всё это было так знакомо, так давно забыто. Последний раз он испытывал подобное, когда работал в музее, погружаясь в переводы старинных рукописей. Да, вчера он хотел избавиться от этой проклятой печати, и появление Зои казалось спасением. Однако теперь печать была не просто случайным предметом, не проблемой, от которой хотелось поскорее отделаться. Теперь это была головоломка, которую он жаждал разгадать. Николаев не просто так пригласил его в музей. Профессор явно хотел поделиться чем-то важным, вовлечь писателя в раскрытие этой тайны. И, зная Николаева, который посвятил свою жизнь изучению древних текстов, это должно было быть нечто поистине грандиозное!

— Кто знает, что печать у тебя?

— Думаю, никто.

Некоторое время молодые люди молчали. Филипп встал и подошёл к окну. За ним простирался город, залитый полуденным светом. Зоя опустилась на стул, и в каждом её движении, в том, как она чуть ссутулилась, как слегка наклонила голову, как напряжённо сжала пальцы рук, опустив их на колени, сквозила усталость. Но было в этом что-то ещё, какая-то внутренняя дрожь, волнение, которое девушка старалась скрыть. В её глазах на мгновение мелькнула грусть. Казалось, она здесь, рядом с писателем, вовлечена в разговор, но мыслями где-то далеко, в своём собственном мире, полном печали.

Филипп первым нарушил тишину:

— Знаешь, я думаю, что Николай Фёдорович не просто так передал нам этот артефакт, — он обернулся. На его лице читалась решимость.

— Да, он хотел его спрятать от кого-то, — отозвалась девушка.

— Нет. Он хотел, чтобы мы продолжили его дело, хотел, чтобы мы нашли сокровища!

— Нашли сокровища? — Зоя закусила губу, размышляя над словами писателя. — Но ты же сам сказал, что это может быть опасно! Профессора убили, чтобы никто о них не узнал!

— Верно. Он погиб, спасая… спасая какую-то тайну! И хотел рассказать мне о ней, предполагая, что я смогу помочь. Поэтому мы должны закончить то, что начал профессор.

— Но как мы это сделаем? Почему мы? — спросила Зоя, поднимая на него взгляд.

— Потому что Николаев знал: я не отступлю, — ответил Филипп, подходя к столу и снова беря в руки листок. — Он знал, что я не смогу пройти мимо такой загадки. И, возможно, он знал, что ты тоже не сможешь.

— Думаешь, он оставил перевод как подсказку? — спросила Зоя.

— Возможно. Или он рассчитывал на мою интуицию, на мой опыт в знании истории Шумера, — Филипп задумчиво погладил подбородок.

— Значит, нам нужно понять, о чём идет речь в этом тексте, — Зоя кивнула на листок бумаги в руках писателя.

— Именно, — поддержал Филипп. — Печать, судя по всему, была сделана в Месопотамии, и в тексте явно есть отсылки к шумерской мифологии, к древним верованиям. Николаев был одержим подобными переводами. Он всегда говорил, что в мифах скрыта истина, которую мы разучились видеть. Но древние языки — штука сложная, значение многих слов утрачено. Поэтому нужно пообщаться с моим дядей. Он, как никто другой, разбирается в подобных хитросплетениях. Он сможет помочь нам расшифровать этот текст, понять его истинный смысл.

— Тогда чего же мы ждём? — девушка резко поднялась со стула. В её движениях больше не было усталости, а в голосе прозвучала твёрдость. — Поехали к нему!

— Подожди-подожди! — остановил девушку Филипп. — Хоть ты и сказала, что никто не знает о том, что печать у тебя, надо быть осторожными. К дяде я пойду один. На всякий случай. Жди меня здесь.

— Хорошо, — согласилась Зоя.

Филипп накинул ветровку, в карман лёг свёрток с печатью и перевод. Мужчина чувствовал, как адреналин бурлит в его жилах. Его привычный, спокойный мир исчезал, уступая место чему-то неизведанному и опасному. И вместе с этим рождалось странное, почти болезненное любопытство. Писатель, чья жизнь была соткана из вымышленных, фантастических сюжетов, теперь оказался в эпицентре подлинной драмы. Но как бы пугающе это ни было, он не мог оставаться в стороне.

Глава 16. Москва. Среда. 12.30

Капитан Саблин сидел, погружённый в свои мысли, в тишине кабинета. Двенадцать часов. Целых двенадцать часов прошло с момента обнаружения тела Николаева, а он все ещё топтался на месте. Ни единой зацепки, ни малейшего проблеска идеи, что же, чёрт возьми, произошло? И самое главное, как это связано с убийством Рульковского?

Голова Саблина гудела от напряжения. Он перебирал в уме все известные факты, пытаясь найти хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести к разгадке. Но всё было тщетно. Дело Николаева, как и дело Рульковского, казалось, было окутано непроницаемой завесой тайны. Единственное, что хоть как-то связывало эти два преступления, была их жуткая схожесть. Оба мужчины были в возрасте, оба отравлены цианидом, у обоих вырезаны части тела и имелись татуировки — две буквы: «АА». Они не давали покоя Саблину. Как и в прошлый раз. Тогда, восемь месяцев назад, он тоже упёрся в отсутствие улик и зациклился на татуировке. И вот теперь снова. Неужели и это дело будет не раскрыто? Неужели убийца опять уйдёт от правосудия?

Следователь вздохнул, прогоняя неприятные мысли. Он должен раскрыть дело! Должен! В конце концов, это может плохо отразиться на его карьере, хотя о ней он думал всегда в самую последнюю очередь.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул Глеб Бойко:

— Звали?

— Заходи, — капитан махнул рукой. — Есть новости?

Бойко прошёл и сел на стул:

— Ну, во-первых, экспертиза подтвердила, что татуировки одинаковые. Они сделаны в разное время и разными мастерами, но по одному и тому же макету. Шрифт букв, наклон одинаковый. Но у Николаева татуировка свежая, ей не больше года, а у Рульковского, как мы ранее выяснили, около трёх лет.

— Хорошо, — кивнул Саблин.

— Во-вторых, мы подняли всю информацию по профессору. Он и антиквар Рульковский вместе работали в научно-исследовательском институте в девяностых.

— Прекрасно, — следователь щёлкнул пальцами. — Вот тебе и связь между двумя убийствами! Оба работали в одном учреждении, возможно, были знакомы. Продолжайте копать.

— Это ещё не всё. У Николаева, оказывается, есть дочь!

— Да, уже знаю. Соседка её видела. И, похоже, сможет опознать. Отправь кого-нибудь к ней для составления фоторобота, на всякий случай. Пусть также покажут фото всех, кто проходил по делу об убийстве в антикварной лавке. Преступления, скорее всего, связаны.

— Сделаем. По документам дочь приёмная, в квартире найдены её детские фотографии, мы их отсканировали, они скоро будут у вас в электронном виде. Ребята её уже ищут.

— А что по содержимому чашек, которые были на столе?

— Там был чай, но экспертиза обнаружила в одной из чашек остатки цианида.

— Хм. Ясно. Видимо, у Николаева в тот вечер был гость, который и добавил яд ему в напиток.

— Вероятнее всего.

Саблин закурил, провожая взглядом Бойко, который вышел из кабинета.

Мысли следователя вернулись к анализу деталей преступления.