Золотой Лабиринт

— Да, верно, — согласился писатель.

— На подобные мероприятия всегда есть спрос, — улыбнулся незнакомец.

Очередь двигалась довольно быстро. Смирнов, показав билет контролеру и получив в ответ короткое «приятного отдыха», вошёл внутрь. Мягкий свет, льющийся из потолочных светильников, создавал атмосферу умиротворения. Филипп огляделся. Просторный холл, отделанный мрамором и украшенный старинными зеркалами, плавно перетекал в анфиладу залов, где прохаживались гости, тихо переговариваясь и внимательно рассматривая экспозицию выставки.

— Игристое вино? — не успел писатель пройти в первый зал, как к нему подскочил официант, виртуозно держа поднос с полными фужерами.

— Спасибо, — писатель взял бокал. Напиток оказался прохладным, несладким, и Смирнов с удовольствием его выпил, озираясь по сторонам в надежде увидеть в толпе знакомое лицо.

Выставка оказалась большой: несколько десятков экспонатов из древней Месопотамии, среди которых бросались в глаза яркие ожерелья из лазуритовых бусин, серебряные амулеты, массивные сосуды и каменные чаши. Внимание Филиппа привлекли глиняные таблички, представляющие наиболее раннюю среди известных в мире систем письма́ — клинопись.

— Интересуетесь Шумером?

Филипп обернулся, всё ещё ожидая увидеть Колю, автора загадочного послания, но рядом стоял мужчина, встретившийся ему в очереди.

— Да, в некотором роде, — кивнул писатель.

— Позвольте представиться. Оболенцев Яков Владимирович. Можно просто Яков.

— Очень приятно. Филипп Смирнов.

— Взаимно, — мужчина улыбнулся. — Вы знаете, глядя на все эти предметы вокруг нас, сложно представить, что ими пользовались более трёх тысяч лет назад, и, пролежав столько веков в земле, они сохранили своё очарование и красоту.

— Да, вы правы, — согласился Филипп.

— Для меня эти предметы имеют куда бо́льшую ценность, нежели современные побрякушки. Я смотрю на них и представляю, кому могли принадлежать все эти украшения, кем были их владельцы, как жили, во что верили…

— В то время верили в богов, отождествляя их с силами природы. Боялись подземных обитателей и благоговели перед небесными. Некоторых из них изображали в виде зверей или птиц, — Филипп посмотрел на одну из глиняных табличек, на которой всё ещё отчетливо виднелись древние надписи. — Здесь написано: тот, кто захоронен в гробнице, поклонялся Уту, Владыке дня, богу солнца. Далее идёт молитва. Тут сказано, человек благодарит Владыку дня за свет, за плодородие земель и здоровье в семье.

— Чем вы занимаетесь? Специалист в области древних языков? — поинтересовался Оболенцев. Он стоял, опираясь на изящную трость из слоновой кости.

— Нет-нет, — Филипп улыбнулся и посмотрел на собеседника. — Я писатель.

— О, как интересно! А в каком жанре книги?

— Фантастика, приключения.

— Прекрасно! Обязательно прочту что-нибудь, — пообещал Оболенцев. — Но вы так быстро перевели текст с этой шумерской таблички… Похоже, писательство не сразу стало вашей профессией, я прав?

— В некотором роде.

— Хм. С такими способностями вам надо бы продолжить свою деятельность в научной области, — заметил Оболенцев.

— Ну… Всё не так просто, — произнёс Смирнов.

Много лет назад, поступив в Московский государственный университет на факультет истории, Филипп обучался без удовольствия, прогуливая лекции и семинары, отдаваясь радостям студенческой жизни. Но спустя время неожиданно втянулся в учёбу. Он окончил университет с отличием, начал карьеру в Археологическом музее, занимался изучением древних артефактов, публиковал научные статьи по истории Шумера и параллельно приступил к получению второго высшего образования в области лингвистики и научной степени по истории. Его профессиональный путь во многом был предопределён влиянием дяди, профессора Петра Ивановича Смирнова, известного и выдающегося специалиста по древним языкам. Наука захватила Филиппа. Получив степень кандидата исторических наук, он планировал начать работу над докторской диссертацией, но трагические события, обрушившиеся на его жизнь, погасили всякий интерес, стимул и желание продолжать научный путь. В один совершенно обычный день, когда Филиппу было двадцать семь лет, его мир навсегда рухнул. Мать молодого человека погибла в автомобильной аварии, а спустя две недели отец, не в силах пережить утрату, добровольно ушёл из жизни. Филипп чувствовал себя разбитым и потерянным, всё вокруг казалось бессмысленным. Он оставил работу в музее и научную деятельность, уединился и замкнулся. В этот сложный период спасением для Смирнова стало писательство. Погружаясь в сочинение фантастических рассказов, он забывал обо всём, создавая новые миры, захватывающие ситуации и удивительные приключения героев.

— Да, в жизни всё не так просто, — Оболенцев понимающе покачал головой, словно прочитал в глазах писателя его историю.

— А вы, Яков, чем занимаетесь? — Филипп продолжал оглядываться по сторонам, но никого знакомого так и не видел.

— Я, так сказать, коллекционер, — Оболенцев протянул писателю визитку. — У меня небольшой коллекционный дом, но мне приятно считать себя ещё и исследователем. Люблю историю и искусство. Знаю всего понемногу. Вы кого-то ждёте?

— Что? А, нет-нет. В какой области ваши исследования?

— В основном антиквариат, — Оболенцев вновь улыбнулся. — Я, знаете ли, ещё и своего рода хранитель. Помогаю материально с реставрацией древних реликвий, а заодно провожу исследования.

— Интересное занятие.

— Да, не жалуюсь. Могу позволить себе много времени проводить на мероприятиях, подобных этому.

В кармане куртки Филиппа зазвонил телефон.

— Простите.

— Ничего, — Оболенцев кивнул.

— Слушаю, — писатель направился к выходу.

— Филя, здравствуй! — послышался голос Петра Ивановича Смирнова.

— Дядя! — радостно воскликнул Филипп. — Ты в городе?! — он поспешно вышел на улицу.

— Да, я вернулся. Как дела?

— Нормально. Я сейчас на одном мероприятии, может, перезвоню?

— Конечно-конечно. А что за мероприятие в такой час?

— Да так, одна выставка в Музее частных коллекций.

— Ну ясно, ясно. Звони тогда завтра.

— Хорошо, — Филипп убрал мобильный.

На улице стемнело. Вечерняя прохлада приятно обволакивала. Немного постояв на воздухе, писатель уже собирался вернуться, как вдруг услышал:

— Эй! Эй!

Женский голос доносился справа от входа, из-за густых, буйно разросшихся елей и кустов, скрывавших часть фасада музея. Филипп всмотрелся в тени деревьев и различил там фигуру.

— Иди сюда! Скорее! Ну же!

Сделав несколько шагов, писатель увидел девушку, явно от кого-то прячущуюся.

— Что-то случилось? — спросил Смирнов, заметив её взволнованный и испуганный вид.

— Сюда! Скорее! — она схватила его за руку и потянула в заросли за музеем.

— Да что случилось?! Что происходит?! — попытался выяснить Филипп. Девушка остановилась, её взгляд беспокойно метался по сторонам, словно она убеждалась в отсутствии посторонних.

— Держи и скорее уходи отсюда, скорее! — прошептала она, сунув писателю в руки маленький, но увесистый предмет, и тут же бросилась бежать прочь.

Филипп попытался окликнуть её, но девушка уже растворилась в сгустившихся летних сумерках, оставив его одного со странным свёртком. Что это было? Опомнившись, писатель спрятал предмет в карман пиджака, вышел обратно к входу в музей и отряхнул с брюк сухие листья. Колю он так и не встретил, и было очевидно, что таинственный автор записки почему-то не пришёл.

Глава 6. Москва. Вторник. 21.30

На четвёртом этаже жилого дома зажёгся свет.

Филипп прошёл на кухню и включил чайник. Тот негромко щёлкнул, извещая о готовности. Бросив чайный пакетик в кружку, писатель наполнил её кипятком и направился в комнату. Там, поставив кружку на заваленный книгами и журналами стол, он извлёк из кармана пиджака свёрток из светлой тонкой бумаги, туго перевязанный скотчем.

«Может, не стоит открывать? Всё же не моё», — промелькнула мысль. Однако, вспомнив странные обстоятельства, при которых свёрток попал к нему, Филипп решительно разорвал бумагу.

Первую секунду он пребывал в замешательстве, недоумённо вертя предмет в руках.

— Это шутка какая-то? — вырвалось у писателя.

Сев на стул, Смирнов включил настольную лампу, придвинул её поближе и, аккуратно сдвинув в сторону журналы и книги, положил на стол предмет. Перед ним лежала шумерская цилиндрическая печать длиной около десяти сантиметров и диаметром примерно в два. Вся боковая поверхность цилиндра была покрыта тонкой резьбой с хорошо знакомыми Филиппу древними символами. Писатель достал из ящика стола лупу, чтобы подробнее рассмотреть предмет, ощущая, как предвкушение смешивается с лёгким волнением. Приятное, тёплое чувство удовольствия охватило мужчину, словно он вернулся в золотые времена своей юности. Были дни, когда он целыми днями пропадал в музеях и библиотеках, погружённый в изучение древних манускриптов и артефактов, найденных на территории древней Месопотамии, где когда-то находились земли Шумера и процветали такие могущественные царства, как Аккад, Ассирия и Вавилония. Прекрасные времена, но как же давно это было! Филипп вздохнул, поддавшись сладостной ностальгии, и приступил к изучению символов. Каждый фрагмент, каждая линия казались ему знакомыми, словно он сам когда-то вырезал их.

Подобные цилиндрические печати, выточенные как небольшой цилиндр с продольным осевым отверстием, когда-то служили в Древнем мире своего рода удостоверением личности, подтверждая авторство документа. Они были особенно популярны в Месопотамии, где, начиная с Шумера, являлись важнейшим атрибутом для повседневной жизни человека.

— Так-так… — Смирнов медленно вращал печать под лупой, его взгляд скользил по мельчайшим деталям. В основании одной из сторон цилиндра он заметил прорезь, но понять, для чего она сделана, не смог.

Писатель опустил лупу, продолжая крутить печать в руках. «Невероятно! Но, похоже, она из чистого золота!» — мелькнуло в голове. Сердце Филиппа забилось быстрее. Несколько секунд он сидел, погружённый в раздумья. А если девушка украла печать с выставки? И теперь он, сам того не желая, является соучастником этого преступления?

Смирнов аккуратно завернул предмет обратно в бумагу, словно боясь, что он может причинить вред. Что теперь делать с этой шумерской реликвией? Вернуть в музей, рискуя быть замешанным в скандале? Отдать в полицию, признавшись в получении краденого? Хороших идей не пришло в голову, только нарастающее чувство тревоги. Он посмотрел по сторонам, словно ожидая увидеть кого-то, кто мог бы подсказать выход из этой непростой ситуации. Но комната была пуста, лишь тени от настольной лампы замерли на стенах. Мысли метались в голове писателя, как потревоженные птицы, не находя покоя. Может, просто забыть обо всем, спрятать эту вещь подальше и никогда больше не вспоминать о ней? Но совесть, этот неумолимый внутренний судья, нашёптывала о последствиях. Смирнов встал и подошёл к окну, вглядываясь в вечернюю тьму. Под окнами проехала машина, её фары на мгновение осветили комнату, а затем снова всё погрузилось в полумрак.

«Что же мне делать?» — прошептал он в пустоту. Ответ не приходил. Он перебирал в уме все возможные варианты, но каждый из них казался хуже предыдущего.

Филипп вернулся к столу, убрал свёрток в рюкзак, выключил лампу и направился в спальню. Раздевшись, он лёг в кровать, ощущая, как усталость и неопределённость с силой наваливаются на него, унося в царство сновидений.

Завтра, на свежую голову, он всё обдумает. Возможно, утро принесёт ясность и правильное решение.

Глава 7. Москва. Вторник. 23.50

Капитан Саблин в свои сорок пять лет был крепким, подтянутым мужчиной, с гладковыбритым твёрдым подбородком, серьёзным выражением лица и коротко постриженными русыми волосами. Сидя в кресле, он в задумчивости разглядывал картину на стене своего кабинета: размытые силуэты, переплетаясь друг с другом, образовывали затейливый яркий узор.

День был долгим, напряжённым, и сил под вечер не осталось совсем. Следователь тихо вздохнул. Он убрал документы в ящик рабочего стола, закрыл его на ключ и посмотрел на циферблат наручных часов. Почти полночь.

Саблин встал, надел пиджак и собрался направиться к двери кабинета, когда раздался телефонный звонок. Следователь достал мобильный из кармана брюк и взглянул на определившийся номер.

Ох, только не это!

— Саблин. Слушаю.

— Товарищ капитан! — послышался мужской голос.

Звонок старшего лейтенанта Бойко мог означать только одно: уход домой откладывается.

— Привет. Что случилось, Глеб? — недовольно спросил Саблин.

— Мы сейчас на вызове. Не хотел вас беспокоить, вы, наверное, домой уже собираетесь?

— Хм…

— Но тут такое дело. Подумал, вас заинтересует.

— Что?

— Убит мужчина.

— Причина смерти?

— Пока не ясно, эксперты ещё работают.

— Ну так а чего ты тогда мне звонишь? — Саблин всё-таки пошёл к двери.

— При осмотре тела у покойного обнаружена татуировка. Вы должны её увидеть.

Возникла пауза.

Саблин мгновенно понял, почему Бойко ему позвонил.

— Напиши адрес. Сейчас приеду.

Капитан стремительно вышел из кабинета и через полчаса был уже на месте.

Он вошёл в квартиру многоэтажного дома, моментально погружаясь в знакомую суету: помещение было заполнено сотрудниками полиции, слышались обрывки фраз, раздавались щелчки вспышек фотоаппарата. Саблин прошёл по короткому коридору, миновав кухню и ванную, и оказался в небольшой гостиной. Он окинул взглядом комнату. Обстановка была скромной, даже аскетичной: у стены примостился коричневый диван, в центре стоял круглый стол, окружённый деревянными стульями, а у окна виднелся низкий журнальный столик, заваленный журналами и газетами. На окнах висели простые белые тюлевые занавески. Единственным, что оживляло интерьер, были книжные шкафы, забитые до отказа книгами и альбомами, тянущиеся вдоль всех стен, словно немые свидетели чьей-то жизни. Хрустальная люстра бросала блики на пол, где лежал мужчина, частично прикрытый брезентом. Над ним, склонившись, словно хищные птицы над добычей, работали два криминалиста. Цепкий взгляд капитана тут же сконцентрировался на деталях, которые для обычного человека остались бы незамеченными, но не из-за невнимательности, а потому, что эти мелочи обычно не имеют значения. Но для следователя важно было абсолютно всё. На диване виднелись клочки шерсти, но ни кошки, ни собаки поблизости не наблюдалось. Это означало, что входная дверь какое-то время оставалась открытой, и достаточно долго, чтобы животное успело убежать. На столе лежал провод от ноутбука, однако самого устройства не было. Очевидно, его забрал тот, кто находился здесь во время происшествия, — возможно, убийца. Там же стояли две чашки: одна пустая, вторая наполовину полная. Похоже, у пострадавшего был гость, возможно, даже непосредственно перед смертью. Книжные полки покрывал слой пыли, говорящий о длительном отсутствии уборки. Значит, владелец квартиры жил один.

— Ну, что скажешь, Глеб? — капитан подошёл к старшему лейтенанту.

— Покойному за пятьдесят, — Бойко стоял рядом с телом. — Зовут Николаев Николай Фёдорович. Шульц только что уехал. Причину смерти назвать пока сложно. Нужно вскрытие.

— Когда это случилось?

— Предварительно, говорят, смерть наступила сегодня вечером.

— Что с татуировкой?

— Она на груди, сантиметров десять, — Глеб наклонился, откинул брезентовую ткань и указал в вырез расстёгнутой рубашки убитого, где Саблин увидел знакомую татуировку: две большие буквы — «АА».

Следователь нахмурился.

— Я, когда увидел, сразу вспомнил про то дело, восемь месяцев назад, — сказал Бойко. — У убитого антиквара Рульковского на руке тоже были две буквы — «АА».

Саблин кивнул.

— Нам же так и не удалось выяснить, что они значат.

— Не удалось, — подтвердил капитан.

— Может быть, это общество Анонимных Алкоголиков? — Бойко улыбнулся.

Следователь хмуро на него взглянул.

— М-да, простите, — Бойко кашлянул, поправляя очки. Саблин уже давно подметил: старший лейтенант всегда касается их, когда нервничает или чувствует себя неловко.

— А почему решили, что смерть насильственная? — капитан вновь посмотрел на тело, подмечая, что вокруг нет ни крови, ни следов борьбы.

— Соседка по лестничной клетке возвращалась домой и увидела открытую дверь.

— И?

— Вот, посмотрите, — Глеб вновь приблизился к телу и слегка повернул голову покойного. Вокруг рта было много запёкшейся крови. Саблин тоже наклонился, почувствовав резкий горький запах. Цианид? Свою догадку следователь решил пока не озвучивать. Он прекрасно знал, что химически чистый цианид калия запаха не имеет, но его водный раствор при хранении начинает разлагаться с выделением небольших количеств цианистого водорода, который для некоторых людей имеет аромат горького миндаля, а для других остаётся без запаха. Считается, что эти различия в восприятии обусловлены генетически и индивидуальны для каждого человека. Придётся дождаться экспертизы.

— Так и что? — спросил капитан, отвлекаясь от мыслей об отравляющем веществе.

— Как что? Приглядитесь внимательнее. Ему отрезали язык.

Саблин поморщился.

— То есть он умер, а потом кто-то отрезал ему язык?

— Да, то есть нет, в обратной последовательности. Шульц сказал, сначала язык, а затем несчастный скончался. Судя по запёкшейся крови, он был ещё жив, когда язык удаляли.

— Понятно, — Саблин провёл рукой по волосам, ощущая колючий ёршик ладонью. В этот раз его очень коротко постригли.

— Но это ещё не всё, — сообщил Бойко. Следователь выжидающе на него посмотрел.

— Сам язык… Мы его не нашли.

— Это как так?

— Да. Шульц осмотрел всё рядом с телом. Его нет. Поэтому, в том числе, я сразу решил, что это убийство. Преступник унёс язык, видимо, в качестве трофея.

Лицо капитана помрачнело. Узнав про второй труп с татуировкой, он сразу подумал про серийного убийцу, и теперь, слушая Бойко, он всё сильнее склонялся к этой версии.

— Кто-то уже связался с родственниками?

— Нет ещё.

— Глеб, это нужно сделать срочно, — следователь опять начал ходить по комнате, приглядываясь ко всему. — Надо, чтобы кто-то опознал тело, и посмотреть, не пропало ли что из квартиры.

Саблин подошёл к журнальному столику у окна, вытаскивая из кармана нитриловые перчатки.

— Хорошо, — кивнул Глеб, — всё сделаем.

— Не будем пока выдвигать теории, возможно, тут имело место и ограбление, так как нет компьютера, или случилась бытовая ссора, на столе ведь две чашки, хотя… чтобы ссора привела к отрезанию языка... хм, это надо постараться, — следователь наклонился, что-то внимательно рассматривая на поверхности столика.

— Но причина смерти ещё не известна. Удаление языка не приводит же к летальному исходу, — заметил Бойко.

— Вот именно. Об этом я и говорю: рано делать выводы. Может быть, у пострадавшего случился сердечный приступ после того, как язык отрезали. Мужчина немолодой всё-таки, но…

Глеб внимательно смотрел на капитана, ожидая продолжения фразы.

— Но что-то подсказывает мне, это не спонтанное убийство. А преднамеренное, — Саблин выпрямился и обернулся.

— Господи! — от неожиданности Бойко перекрестился.

Саблин держал в руке окровавленный отрезанный язык.

Глава 8. Москва. Среда. 08.00

Будильник неприятно зажужжал у самого уха Филиппа. Писатель неохотно открыл глаза и, сев на кровати, позволил себе несколько секунд не вставать. Часы показывали восемь утра.

Обычно Смирнов проводил дни дома, погружённый в работу над книгой, но сегодня в издательстве назначена встреча, и его присутствие было обязательным. С тяжёлым вздохом Филипп побрёл в ванную. Он включил душ и, пока вода нагревалась, посмотрел в зеркало. В нём отразился невыспавшийся тридцатипятилетний мужчина с тёмными взъерошенными, чуть вьющимися волосами. Серые глаза, ещё полные остатков сна, осматривали небритые скулы и подбородок.

«Пора бы уже побриться», — пронеслось в голове, но мысль тут же утонула в потоке других, более насущных размышлений. Сегодняшняя встреча с издателем не сулила ничего хорошего. Последняя рукопись, над которой он корпел почти год, была возвращена с ворохом замечаний и предложений, больше похожих на ультиматум. Издательство требовало изменений, которые, по мнению писателя, полностью искажали его замысел.

Филипп встал под душ. Горячие струи воды приятно обволакивали тело, смывая остатки сонливости. Он попытался сосредоточиться на предстоящем разговоре, но вместо этого перед внутренним взором всплыли образы его персонажей, их диалоги, их судьбы, которые теперь могли быть безвозвратно искажены редактированием, и это ощущалось как покушение на его творческую свободу, на его мир, созданный с таким трудом и любовью.

Из ванной Филипп вышел в бодром настроении, но бриться так и не стал. Завтрак, привычно скудный, состоял из чашки крепкого кофе и тоста. Встав у окна в кухне, писатель механически жевал, прокручивая в голове возможные сценарии сегодняшней встречи, но внезапно его пронзила тревожная мысль, мгновенно омрачившая утро. Филипп замер, положив тост на тарелку. Печать! Утренняя суета и мысли об издательстве полностью вытеснили из головы вчерашнее происшествие в музее. Чёрт! Он собирался утром подумать, что делать с шумерским артефактом, но теперь понимал, что это последнее, о чём ему хотелось бы сейчас размышлять. Допив кофе, Филипп решил: судьба артефакта вполне может подождать.

Одевшись в слегка помятую, но чистую рубашку, лёгкий пиджак и джинсы, Филипп взял рюкзак и вышел из квартиры. На улице его встретил привычный городской шум, суета и пробки.

— Доброе утро, Филипп, — окликнул его звонкий голос.

У подъезда стояла соседка — милая пожилая дама. На поводке она держала маленькую собачку.

— О, доброе утро, Мария Степановна!

— На работу? — проявила интерес соседка.

— Да.

— Хотела тебе сказать, если ты ещё не смотрел почтовый ящик, то там тебе письмо.

— Что? — писатель притормозил и внимательно взглянул на женщину.

— Вчера днём я видела, как мужчина положил тебе в ящик послание.

— Мужчина? — переспросил Филипп. — Какой?

— Такой пожилой интеллигентный человек. Я его впустила в подъезд, он сказал, к тебе. Уточнил, какой у тебя номер квартиры, и положил в ящик письмо.

— И всё?

— Всё, а что ещё?

— Он больше ничего не сказал?

— Нет, ничего, — покачала головой Мария Степановна. — Но был очень любезен, спросил, не надо ли мне помочь, ведь я шла с сумками, пожелал приятного дня. Очень интеллигентный мужчина, очень. Твой знакомый, да?

Филипп слегка запнулся с ответом.

— Да. Вроде того.

Он смотрел на свою соседку и понимал: Мария Степановна видела того, кто подбросил ему записку в почтовый ящик. Это нелепое происшествие, казавшееся дурацким розыгрышем, абсолютно вылетело у него из мыслей, уступая место более странному происшествию с шумерской реликвией.

— Ну ясно, ясно, — закивала соседка. — Все сейчас в электронной почте и интернете, а вы письма пишете, — засмеялась она.

— Да, вот такие мы старомодные, — Филипп улыбнулся, направляясь к машине. — Спасибо вам, Мария Степановна, побегу.

— Не за что!

Соседка зашла в подъезд, и дверь за ней закрылась.

Припаркованный автомобиль Смирнова стоял рядом с домом, и писатель без промедления отправился в путь. До издательства он добрался всего за четверть часа, несмотря на начинающиеся пробки и плотный поток машин. Оставив машину на стоянке у современного многоэтажного здания, где располагался офис издательства, Филипп миновал группу молодых людей, вышедших на перерыв с кофе, и вошёл внутрь. На лифте он поднялся на восьмой этаж и оказался в просторном залитом светом помещении, где кипела работа сотрудников издательства. Атмосфера суеты гармонично сочеталась с современным дизайном: светлые стены, панорамные окна, минималистичная мебель и обилие декоративных деталей. Каждый визит сюда неизменно привлекал внимание Смирнова к ярким плакатам на стенах, демонстрирующим обложки успешных книг издательства. Когда-то и его произведение украшало эту галерею, но теперь место заняли работы других авторов. Пройдя по коридору, Филипп заглянул в кабинет, где трудились корректоры, и его тут же окликнул Андрей Грецкий, худощавый и сутулый молодой мужчина.

— Привет! — Филипп подошёл к рабочему месту Грецкого. — Как дела? Всё нормально?

— Да-да, вот сижу, работаю с самого утра.

— Понятно, — писатель присел на край стола корректора.

Через открытые окна в помещение задувал свежий ветерок, с улицы доносились звуки проезжающих автомобилей. Город находился в приятном летнем томлении.

— Ты к Симе? — спросил Андрей.

— Да, договорились на сегодня.