Пустующий дом и другие рассказы

- Ага! Хорошо, - слабым, неуверенным голосом произнес Шортхауз. – Так что же, выходит я здесь один наверху?

- Считай, угадали, - протяжно прогнусавила она, демонстративно поворачиваясь спиной к своему новому жильцу, тем самым желая сказать, что разговор закончен, а затем начала нарочито не спеша спускаться вниз по лестнице.

Работа в газете занимала Шортхауза вплоть до самой поздней ночи. Три раза на неделе он пришел в час ночи, а три раза заявился под самое утро, в три часа. Комната действительно оказалась достаточно комфортной, и поэтому он оплатил следующую неделю своего проживания. Работа по ненормированному графику всё никак не давала ему познакомиться с другими постояльцами, к тому же и «пожилого господина», который жил с ним на одном этаже, всё как-то было не видно и не слышно. Дом действительно выглядел очень тихим и спокойным.

Однажды ночью, а произошло это примерно в середине второй недели его квартирования, после целого дня утомительной работы он вернулся домой уставший. Ночной светильник, который каждую ночь стоял в коридоре, уже прогорел и погас, поэтому ему пришлось в потемках подниматься к себе на этаж. Пока он добрался до своей комнаты, нашуметь у него получилось довольно прилично, однако, не смотря на это, никого это вроде бы не потревожило. Весь дом как стоял в полном безмолвии, так и продолжал стоять, а все жильцы, надо полагать, как спали без задних ног, так и продолжали спать. Ни под одной из дверей не появилось предательской полоски света, свидетельствующей о том, что люди проснулись. Всё утопало в ночной темноте. Причем часы показывали уже больше двух часов ночи.

Просмотрев несколько писем из Англии пришедших в течение дня, а после этого погрузившись на несколько минут в чтение книги, он почувствовал, что дремота начала его одолевать и поэтому решил лечь в постель. Как раз в тот момент, когда его голова склонилась низко над её страницами, он внезапно прервал чтение и прислушался. Сквозь непроглядный сумрак ночи откуда-то снизу он уловил звук приближающихся шагов. Теперь уже внимательно вслушиваясь в темноту, он точно понял то, что кто-то идет вверх по лестнице. Тяжелая поступь становилась всё различимее, а её обладатель совершенно не старался умерить свой аллюр для того, чтобы пройти без шума, не мешая другим жильцам. Грузные шаги приближались, топ, топ, топ – по видимости, какой-то крупный мужчина поднимался по лестнице, и при этом очень спешил.

Он почему-то сразу подумал, что это, скорее всего, пожарники или полиция. Однако в таком случае вместе с шагами должны были быть слышны и голоса, а их не было. Тогда он решил, что это может быть только тот самый пожилой джентльмен, о котором говорила домохозяйка, он задержался допоздна на работе, а сейчас в потемках, спотыкаясь, поднимается по лестнице к себе наверх. Джим уже собирался потушить керосиновую лампу и лечь в постель, после того как в доме снова стало тихо, но шаги неожиданно остановились прямо возле двери в его комнату.

Держа руку на колесике, регулирующем высоту фитиля в лампе, Шортхауз на мгновение замер перед тем, ка его повернуть, желая узнать, возобновятся шаги или нет, и вдруг вздрогнул, сильно испугавшись, когда кто-то начал скрежетать замком на двери в его комнату, пихать в него ключ и пытаться его открыть. Тотчас, совершенно машинально, повинуясь странному, необъяснимому инстинкту, он повернул колесико и погасил фитиль, в результате чего оказался в полной темноте.

Он уже направился было к двери, чтобы её открыть, когда голос прямо за стеной, настолько близко, будто говорил ему прямо в ухо, громко произнес на немецком языке: - «Отец, это ты? Входи».

Говорящий находился за стенкой, а дверь пытались открыть не в его, а в соседней комнате, которую он считал незаселенной.

Почти сразу после того, как человек, находящийся в коридоре, ответил на немецком: « Это я! Открывай!», - Джим услышал шаги, а потом кто-то открыл дверь. Затем она с грохотом закрылась, и легко можно было различить топот, а потом было слышно, как к столу пододвигают стулья, попутно задевая ими мебель. Возникало такое впечатление, будто тех двоих за стенкой совершенно не интересовало, доставляют они неудобства соседям или нет, поскольку шума они производили достаточно для того, чтобы поднять даже мертвых.

- Эка меня угораздило! Снять комнату в такой поганой дыре! – негодовал Джим в темноте. – Интересно, кого она туда поселила!

Владелица дом ему говорила, что раньше две эти комнаты были одной. Она специально поставила тонкую перегородку из досок для того, чтобы увеличить свой доход. Двери были смежными, их разделяла массивная балка установленная вертикально между ними. Когда одну дверь открывали или закрывали, другая сильно стучала.

С полным безразличием по отношению к покою других жильцов дома, двое выходцев из Германии начали говорить оба одновременно, причем очень громко. Разговаривали они между собой на повышенных тонах, даже можно сказать раздраженно. Такие слова, как «отец» и «Отто» использовались ими постоянно и повсеместно. Шортхауз хорошо понимал немецкий, правда, волей случая, оказавшись свидетелем их разговора, за те пару минут, которые он провел стоя за разделяющей их тонкой перегородкой, ему сложно было определить, о чем именно говорили его соседи. Так как ни один из говорящих не слушал своего собеседника, норовя при каждом удобном случае перебить другого, а беспорядочная смесь из гортанных звуков и незаконченных предложений была совершенно непостижимой. Вдруг оба как-то сразу замолчали, а потом после секундной паузы один из них, тот, который, судя по всему, был отцом, с удивительной внятностью басом прочеканил:

- Ну, так что, Отто, говоришь, не пойдешь?

Ему послышалось, будто кто-то ерзает на стуле перед тем, как он услышал ответ. – Я имел в виду, что я не знаю, как их забрать. Слишком большая сумма, папа. Это очень много. Может быть, взять какую-то часть…

- Часть! – в ярости закричал на него собеседник, при этом ругаясь, на чем свет стоит. – Какую-то часть, когда всё в доме летит в тартарары! Лучше этого ты ничего придумать не мог! Если ты можешь забрать половину, ты сможешь забрать всё, понял ты, дурак безмозглый! А своими полумерами ты только всё к черту испортишь!

- Ты мне в прошлый раз сказал… - начал было второй, стараясь сохранять спокойствие, но закончить ему не удалось. Недосказанная до конца фраза утонула в злобных ругательствах, после чего отец продолжал, а его голос дрожал от гнева.

- Ты знаешь, она даст тебе всё, что ты пожелаешь. Тебе нужно только жениться и прожить с ней всего несколько месяцев. Если ты у неё попросишь под благовидным предлогом, она даст тебе всё, что нам нужно и гораздо больше. Ты можешь попросить у неё деньги на время. Мы всё вернем. Но зато эта сумма поможет мне восстановить фирму, а она даже и знать не будет о том, куда вкладывали её денежки. С такой суммой, Отто, сам понимаешь, я смогу выплатить все эти треклятые долги и менее чем за год вернуть себе всё утраченное. Но без нее… Ты должен взять эти деньги, Отто. Ты слышишь меня, ты должен. Или ты хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму за хищение бюджетных денежных средств? Хочешь, чтобы твое честное имя было навеки запятнано, чтобы тебя презирали и поливали грязью? Пожилой мужчина поперхнулся и начал говорить заикаясь, ощущая досаду от собственного бессилия.

Ежась от озноба в темноте, Шортхауз стоял и слушал, совершенно не желая присутствовать при чужом разговоре. Беседа за перегородкой продолжалась всё в том же духе, и он почему-то опасался того, что соседи узнают о том, что он их подслушивает. Однако, в один прекрасный момент до него дошло, что шпионит он за ними уже слишком долго, и поэтому надо как-нибудь дать им понять, что ему слышно каждое слово, каждый отдельный звук ими произнесенный. Он нарочито громко кашлянул и специально потеребил дверную ручку. Только, как он не старался, никто на его попытки заявить о своем присутствии никак не отреагировал, потому что как они говорили громко, так и продолжали говорить. Сын вовсю артачился и не желал выполнять волю отца, отчего тот распалялся всё сильней и сильней. Он снова закашлялся, на это раз пронзительно громко, не заметить такого было просто невозможно. Кроме того он затеял с виду как бы нечаянно стукаться в темноте о перегородку. Он делал это с таким упорством, что чувствовал, как под его весом тонкие доски начали прогибаться, при этом создавая достаточно много шума. А двое за стенкой так и продолжали свой разговор, не обращая на него никакого внимания, причем их голоса стали еще громче. «Разве возможно такое, чтобы они вообще ничего не слышали?» - недоумевал Шортхауз.

К этому времени Шортхауз больше заботился о своем собственном отдыхе, нежели о нарушении нравственных устоев путем подслушивания частных скандалов у соседей с точки зрения морали. По этой причине он вышел в коридор и очень настойчиво постучался в их дверь. В то же мгновение, словно по мановению волшебной палочки, ссора в соседней комнате прекратилась. Всё погрузилось в полную тишину. Из под двери не пробивалось ни единого проблеска света, также не было слышно изнутри ни единого шепотка. Он снова постучал, но ему опять никто не ответил.

- Господа, - в конце концов, произнес он на немецком, прижавшись губами к замочной скважине. – Пожалуйста, не говорите так громко. Мне в соседней комнате слышно каждое ваше слово. Вдобавок ко всему уже очень поздно, и я хочу спать.

Он замолчал и прислушался, но ответа не последовало. Он повернул туда-сюда ручку и убедился в том, что дверь закрыта. Ни один звук не нарушал ночного безмолвия, лишь только ветер задувал в слуховое окно6[6] на чердаке, да слышалось то тут, то там где-то в доме внизу как тихонько скрипнет половица.

Холодный воздух предрассветного утра стелился по коридору, отчего его стало знобить. Гнетущая тишина наполнила весь дом и уже начинала действовать ему на нервы. Он оглянулся назад, затем осмотрелся по сторонам, ожидая и вместе с тем побаиваясь того, что кто-нибудь нарушит это таинственное беззвучие. Ему мерещились голоса, они так и продолжали звучать у него в ушах, упрямо и навязчиво. Однако внезапная тишина, навалившаяся сразу после того, как он постучал в дверь, поразила его куда сильней и оказалась гораздо более пронзительной и громкой. Это вызвало у него странные ассоциации и породило в его голове мысли, которые он из всех сил старался отогнать от себя.

Отойдя на цыпочках от двери, он перегнулся через перила и начал внимательно всматриваться в уходящее вглубь пространство. Оно напоминало старинное подземелье, в темных сводах которого могло скрываться то, что не сулило ничего хорошего. Разыгравшееся воображение тут же начинало рисовать образы, и вот ему уже казалось, будто кто-то внизу под ним украдкой движется то в одном, то в другом направлении. А кто это там сидит на лестнице и исподтишка подсматривает за ним? Он даже почувствовал на себе этот жуткий, отвратительный взгляд. Кто это там внизу шушукается и шаркает ногами в темном холле и на лестничных площадках? Не скрывается ли в этом нечто более таинственное и страшное, чем невнятные шорохи ночи?

Ветер усиливался, заставляя слуховое окно гудеть на все лады, вдобавок ко всему дверь за его спиной начала греметь и от этого он испуганно вздрогнул. Оторвавшись от перил, он уже собирался вернуться к себе в комнату, но именно в этот момент сквозняк захлопнул дверь перед самым его носом, как если бы кто-то изнутри с силой её толкнул. Когда хорошенько надавив на дверь, ему все-таки удалось её открыть, он обомлел, увидев перед собой великое множество призрачных теней стремительно бросившихся врассыпную и норовивших быстрей юркнуть в темный угол или спрятаться в каком-либо другом укромном месте. Во всяком случае, в соседней комнате звуки и голоса полностью прекратились. И тогда, немного успокоившись, Шортхауз залез под одеяло, чтобы отправиться в страну сладких снов, оставив позади странный дом с его не менее странными обитателями.

На следующий день первым делом, что являлось вполне разумным, лишь только забрезжили первые лучи солнца, он решил подать жалобу на шумных жильцов из соседней комнаты и потребовать от домовладелицы заставить их не разговаривать так громко в ночное время или ранние утренние часы. Но случилось так, что той на месте не оказалось, а когда он вернулся домой с работы было уже за полночь, и, само собой разумеется, беспокоить её было уже слишком поздно.

Заглянув под соседнюю дверь, перед тем как идти спать, и убедившись в том, что свет в комнате не горит, он подумал, что докучливых немцев сейчас в комнате нет. Ну что же, тем лучше, вспыхнула в его сердце искра радости. В постель он лег около часа ночи, намереваясь в том случае, если его соседи по возвращении домой опять устроят гвалт, не особенно с ними церемониться, а сразу идти к хозяйке. А та пускай сделает им замечание своим властным гнусавым голосом, в той самой присущей только ей манере, когда каждое произносимое слово подобно удару металлическим кнутом.

Впрочем, оказалось, что нет никакой необходимости в принятии столь радикальных мер, ибо Шортхауз мирно почивал всю ночь напролет, а снились ему золотые нивы да стада овец на дальних угодьях в поместье его отца – и шли эти сны чередой, не прерывая своего затейливого хода.

Однако двумя ночами позже, когда после тяжелого рабочего дня он вернулся домой совершенно измотанный, насквозь промокший и продрогший после жесточайшего урагана, каких ему до сей поры видеть не приходилось, не судьба ему была насладиться радужными снами о золотых нивах и белых овечках, неизменно посещавших его.

Ненадолго сны Джима приобрели оттенок, как бы новый окрас, под влиянием страха, приближавшегося к нему откуда-то извне на бессознательном уровне. Поначалу его сознание отказывалось покидать ту волшебную страну, где оно странствовало, и поэтому он ни в какую не хотел настраиваться на другую волну. Между тем природа его снов изменилась коренным образом. Его невинные белые овечки неожиданно сбились в кучу, будто испугавшись злого волка, а золотые нивы начали колыхаться так, словно какое-то чудовище грузно и неуклюже ходило по густым посевам. Небо в его сне начало темнеть и покрываться тучами и откуда-то сверху из самого их скопления раздался ужасный звук. А в это время шум, доносящийся с лестницы, становился всё громче и отчетливее.

Шортхауз беспокойно метался в постели и стонал, словно от мучительной боли. Через мгновение он очнулся и вдруг понял, что сидит в постели, сосредоточенно прислушиваясь. Это был кошмар? Неужели он уже до того дошел, что ему начинает сниться всякая жуть, от которой по телу ползают мурашки и волосы на голове встают дыбом?

В комнате было темно и тихо, зато за окном уныло стонал ветер и лил дождь, снова и снова окатывая окна, как из ведра, барабанил по ним, заставляя их дребезжать. – Как было бы здорово, – пронеслась молнией мысль в его голове, - если бы все ветры, подобно западным ветрам, утихомиривались с появлением солнца! Какой ужасный шум они поднимают по ночам, воют и визжат точно как демоны на все лады! А в дневное время они звучат по-другому. Если только…

- Что это! – А ведь это был уже не сон, потому что звук с каждым мгновением становился всё громче, а тот, кто его издавал, поднимался вверх по лестнице. Он поймал себя на том, что упорно пытается понять, что может порождать такой звук, и никак ему это не удается. Однако, как бы он не прислушивался, звук всё также оставался невнятным, и это не давало ему возможности ясно определить причины его возникновения.

Куранты на церковной колокольне пробили два часа ночи, заглушая вой ветра. Именно в это время три ночи назад немцы закатили скандал. Шортхауз твердо решил, если они снова начнут выступать, он их выходки больше терпеть не станет. Тем не менее, он уже прекрасно понимал, как тяжело ему будет вылезти из под одеяла. Ведь постель была такая теплая, такая удобная. Звук приближался, с каждым мгновением становясь всё отчетливей, всё более различимым на фоне посторонних шумов. В конце концов, он четко определил, что это были шаги одного или двух человек, поднимающихся по лестнице.

- Опять эти немцы! Вздернуть бы их не мешало! – подумал Джим. – Что это, черт возьми, творится со мной? Никогда в жизни мне еще не было так дурно!

Его всего трясло. Он так замерз, словно оказался на морозе. Тем не менее, он вполне мог владеть собой, и при этом не ощущал недостатка твердости духа. Однако его охватило то самое странное чувство смятения и беспокойства, знакомое наиболее отважным мужам, когда они понимают, что подхватили какую-то опасную и смертельную болезнь. По мере того, как шаги приближались, ощущение того, что он чем-то заболел, только усиливалось. Невероятная усталость навалилась на него, он почувствовал что-то похожее на изнеможение, сопровождаемое нарастающим онемением конечностей, от которого в его голове стали возникать образы, как если бы его сознание покинуло привычное ему место сосредоточения в голове и приготовилось действовать на другом плане. Впрочем, каким бы странным это не выглядело, по мере того, как жизненная сила покидала его тело, восприятие им окружающей среды становилось всё более обостренным.

Тем временем шаги уже громыхали на самой верхней лестничной площадке, и тогда Шортхаузу, который так и продолжал сидеть прямо в постели, послышалось, будто тяжелой щеткой провели по его двери и рядом по стене снаружи, а потом почти сразу после этого кто-то костяшками пальцев громко постучался в дверь смежной комнаты.

В то же мгновение, хотя вплоть до настоящего момента через тонкую перегородку не доносилось ни единого звука, он четко различил, как кто-то отодвинул в сторону стул, затем быстрым шагом пересек комнату и открыл дверь.

- А! Это ты, - он явственно расслышал голос сына, доносящийся изнутри. – Неужели этот парень всё это время так и сидел в своей комнате тише воды, ниже травы, ждал, пока придет его отец? – Такая мысль Шортхаузу ни в коем случае приятной не показалась.

На это странное приветствие ответа не последовало, однако дверь тут же закрыли, после чего раздался звук, как если бы сверток или сумку швырнули на деревянный стол, а тот по нему немного проехал, прежде чем остановиться.

- Что это? – с тревогой в голосе спросил у отца сын.

- Можешь посмотреть, прежде чем я уйду, - ответил тот ему грубо. В действительности его голос был более чем грубым, в нем можно было уловить нотки скрытого недовольства.

Шортхауз почувствовал сильное желание вмешаться в их беседу и прекратить всё еще до того, пока они не зашли слишком далеко, но так или иначе его воля сейчас была недостаточно сильна, и поэтому он так и не смог вылезти из кровати. Тем временем разговор за перегородкой набирал обороты, высота каждого голоса, манера произношения и оттенки интонации были ясно уловимы сквозь шум неутихающей бури.

Понизив голос, отец продолжал. Джим пропустил несколько слов в начале предложения. Заканчивалось оно так: «…но теперь они уже все ушли, вот почему я выкроил время приехать к тебе. Ты знаешь, зачем я пришел». – В его голосе слышалась явная угроза.

- Да, - ответил сын, - Я тебя ждал.

- И где же деньги? – с нетерпением в голосе спросил отец.

Ответа не последовало.

- У тебя была три дня на то, чтобы их получить. Я изо всех сил постарался оттянуть срок платежа вплоть до сегодняшнего дня. Но завтра уже всё, - конец!

В ответ только молчание.

- Отвечай, Отто! Ты забрал деньги? Говори, мой сын. Ради Бога, скажи мне правду.

На мгновение воцарилось молчание, в течение которого казалось, будто ярко выраженный вибрирующий акцент пожилого мужчины эхом прокатился по комнатам. Тихий голос ему ответил:

- У меня ничего нет.

- Отто! – в гневе закричал второй. – Как ничего нет!

- Я ничего не получил, - послышался слабый шепот.

- Ты врешь! – задыхаясь от злости, орал на него отец. – Клянусь, ты мне врешь! Давай сюда деньги.

Послышался скрежет ножек стула по полу. По-видимому, мужчины сидели за столом, а потом один из них поднялся. Шортхауз явственно уловил слухом, как тяжелую сумку или сверток волокут по столу, за этим последовал топот шагов, будто один из мужчин вышел из-за стола и направился к двери.

- Папа, я хочу знать. Что там внутри? – спросил Отто, на этот раз в его голосе чувствовалась решимость. Вероятней всего сын предпринял попытку завладеть свертком, лежащим на столе, а отец ему помешал, потому что тот упал на пол. После того, как сверток коснулся пола, раздался своеобразный дребезжащий звон. Немедленно между двумя мужчинами завязалась драка. Каждый из них пытался завладеть свертком. Тот, который был старше, ругался на чем свет стоит, оскорбляя своего противника последними словами, второй пыхтел, сосредоточив все свои силы. Схватка продолжалась какое-то время, и по всей видимости, молодой взял верх, потому что через мгновение он в ярости закричал.

- Я знаю, что там внутри! Это её драгоценности! Ах ты мерзавец! Ты бы никогда их не получил! Это же преступление!

У пожилого мужчины вырвался гортанный смешок, от которого у Джима кровь застыла в жилах и по коже побежали мурашки. В ответ не последовало ни единого слова, и, примерно, секунд десять до него доносились звуки жестокой борьбы, продолжавшейся в полном молчании. Вдруг тяжёлый удар потряс воздух. Тут же послышался стон, а потом обмякшее тело рухнуло на стол. Через мгновение можно было различить, как что-то грузное начало сползать со стола на пол и стукнулось о перегородку, разделявшую обе комнаты. Удар был такой силы, что от него кровать моментально начало трясти, а у Джима непроизвольно вырвалось неприличное ругательство. Он тут же вскочил с постели и одним прыжком оказался у двери. Теперь он уже нисколько не сомневался в том, что там, за тонкой перегородкой, в соседней комнате было совершено убийство. Отец убил собственного сына.

Трясущимися руками, но с решимостью в сердце он зажег лампу, и первая деталь, которую он заметил, тем самым подтвердив услышанное ушами, выглядела ужасающей, потому как нижняя часть перегородки очень сильно и неестественным образом выпирала в его комнату. Яркие обои, наклеенные на стену, треснули от давления и доски под ними очень заметно прогнулись внутрь. Какой чудовищной должна была быть приложенная сила, вызвавшая такое сильное повреждение, ему страшно было даже представить.

Всё это промелькнуло перед его глазами в считанные доли секунды. С тех пор, как безжизненное тело, ударившись о стену, сползло на пол, из соседней комнаты не было слышно ни единого звука, ни стона, ни даже топота шагов. Лишь только дикие завывания ветра доносились до его ушей. Преобразовавшись в демонический гимн, они воспринимались его внутренним слухом как ликование ужаса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Купальная машина - была известна как купальный фургон; передвижная купальня. Популярное в XVIII и XIX веках приспособление для купания на морских пляжах, позволявшее мужчинам и женщинам купаться, сохраняя правила приличия тех времён. Представляли собой крытую повозку с деревянными или брезентовыми стенками. Купальные машины были необходимой частью пляжного этикета, они скрывали купальщиков от посторонних глаз.

2

Marlin Firearms Co. — американская оружейная компания, производитель нарезного и гладкоствольного оружия, а также боеприпасов к нему. Marlin Firearms Co. была основана в 1872 году Джоном Марлином. Она производила широкий ассортимент огнестрельного оружия, в том числе винтовки рычажного действия, помповые ружья и однозарядные винтовки и считалась главным конкурентом Winchester.

3

Ученые обнаружили способность мозга млекопитающих вырабатывать свет и обнаружили аналог оптических волокон, по которым передаются трудноуловимые сигналы. Исследователи выяснили, что мозг млекопитающих генерирует слабо уловимый свет в виде фотонов длиной волны от 200 до 1300 нанометров в результате распада некоторых молекул.

4

В мифологии разных народов мы встречаем удивительно похожие вещи: речь идет об Изначальном Акте Творения Вселенной. Мировые космологии говорят о том, что Вселенная родилась из звука. То есть за пределами всех физических явлений материальной природы стоит вибрация, или изначальный звук, давший начало Мирозданию. Описание этого трансцендентного звука встречается во всех достоверных Священных текстах. В Индии считается, что звук "АУМ" был первым проявлением не явленного ещё Брахмана, давшим начало воспринимаемой Вселенной, произошедшей от вибрации, вызванной этим звуком. В "Ригведе" читаем: "Вначале был Праджапати, Брахман, с которым было Слово (Звук), и Слово было воистину Наивысшим Брахманом".