Пустующий дом и другие рассказы

Это был индеец, громадный и широкоплечий. И скажу я вам, первый раз в своей жизни я видел такого великана, если не считать цирковой арены. При помощи света, который, похоже, начал вырабатывать мой головной мозг3[3], я увидел смуглое лицо с резкими чертами лица, с орлиным носом и высокими скулами, распластавшееся по стеклу. Куда он смотрел, я определить не мог, но слабые отблески, появившееся после того, как его огромные глаза начали бегать туда-сюда, демонстрируя белки, ясно дали мне понять, что ни один даже самый скромный уголок комнаты не укроется от такого проницательного взгляда.

Ссутулив широченные плечи и подавшись немного вперед для того, чтобы голова оказалась как раз на уровне стекла, минут пять, как минимум, черный силуэт нависал над дверью. В то время как за его спиной маячила, высовываясь то с одной стороны то с другой, подобно молодому дереву на ветру, хотя совсем и не такая огромная, но все-таки заметная, тёмная фигура другого индейца. Пока я ждал, терзаемый чувством тревоги и беспокойства, каким будет их следующий шаг, меня словно мороз пробрал и по моей спине то вверх, то вниз забегали холодные мурашки. И тогда мое сердце вдруг само перестало биться, а потом застучало снова, но уже с удвоенной силой. В тот момент мне показалось, что они услышали, как колотится мое сердце и этот отчаянный гул крови в моих висках! Более того, чувствуя, как ручеек холодного пота течет вниз по моему лицу, я испытывал непреодолимое желание завизжать, закричать, стукнуть кулаком по стенам, нашуметь, точно как ребенок, или сделать что-нибудь способное разрядить обстановку и привести ситуацию к быстрой развязке.

По всей вероятности именно это желание и привело к тому, что мне удалось выявить еще одну вещь. Это произошло, когда я попытался достать из-за спины винтовку, чтобы наставить её на дверь и приготовиться стрелять. В тот момент я обнаружил, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Мои мускулы, парализованные невесть откуда взявшимся страхом, отказывались подчиняться моей воли. Положение, действительно, было катастрофическим!

Послышалось робкое дребезжание латунной ручки, и вслед за ним дверь отворилась на маленькую щелочку в пару дюймов. Всё замерло на несколько секунд, а потом дверь открыли настежь. Без единого звука, способного быть распознанным моим слухом, два темных силуэта просочились в комнату, после чего тот, который заходил последним, осторожно затворил за собой дверь.

Они и я в четырех стенах, и больше никого. Интересно, смогут ли они заметить меня, застывшего как столб, в этом углу? А, может быть, они меня уже увидели? Кровь в моих венах бурлила и кипела, издавая гул подобный раскатам барабанного боя в оркестре. Я изо всех сил старался затаить дыхание, только у меня непроизвольно вырывались звуки похожие на то, как воздух нагнетают мехами.

Мое беспокойство в отношении того, что они предпримут следующим, вскоре понемногу вроде бы утихло…, только его место, хотелось мне этого или нет, заняло ранее мне незнакомое, но от этого не менее сильное чувство тревоги. До этого времени индейцы передвигались молча, не обмениваясь ни словом, ни жестом, однако в том случае, если они собирались пройти через комнату, то маршрутов для выбора им предлагалось немного. Поэтому, какой путь они бы не выбрали, им все равно, так или иначе, приходилось обходить стол. При том условии, что им придет в голову, обойти стол с той стороны, где находился я, то они окажутся от меня всего в шести дюймах. Пока я раздумывал над этой неприятной перспективой, я заметил, как тот индеец, который был ниже ростом и более щуплым, неожиданно поднял руку и указал пальцем на потолок. В ответ на это гигантский детина задрал свою голову вверх, а потом пошел туда, куда указывал его попутчик. Вот тогда то, наконец, я и понял, куда они собирались. Они точно самого начала хотели подняться наверх именно в ту комнату над гостиной, где вплоть до этой ночи была моя спальня. Несомненно, это была как раз та комната, где лишь этим утром у меня появилось внезапное чувство необъяснимого ужаса, из-за которого я был вынужден спуститься вниз в гостиную и спать на узкой кровати возле окна.

Всё также, не произнося ни единого слова, индейцы начали обходить стол, причем пошли они как раз с моей стороны. Их передвижение было настолько бесшумным, что, не смотря на обостренную чувствительность своих нервов, я совершенно их не слышал, хотя на самом деле их кошачья поступь должна была быть отчетливо распознаваема. Подобно двум огромным черным котам они, крались, огибая стол, прямо на меня, и тогда я впервые заметил, что тот индеец, который был пониже ростом, волочет за собой что-то по полу. Наблюдая за тем, как он метет этой шуткой по полу, а та издает тихий скрежет, у меня почему-то сложилось впечатление, что он тащит за собой какую-то крупную птицу с распростертыми крыльями или разлапистую ветку кедра. Впрочем, чем бы это ни было, сейчас я был не в состоянии разглядеть даже его очертаний, к тому же я был до того напуган, что едва мог найти в себе силы, способные подчинить мои собственные мускулы и хотя бы немного повернуть шею в попытке выяснить что это вообще такое.

Они подходили всё ближе и ближе. Тот, который был впереди, оказавшись рядом со столом, положил на него свою гигантскую руку. Мои губы буквально слиплись, а в ноздрях я ощущал жжение. Хотя я и попытался закрыть глаза для того чтобы не видеть их, когда они будут совсем близко, мои веки словно застыли и не хотели мне подчиняться. Неужели они никогда не пройдут мимо меня? Внезапно я почувствовал тяжесть в ногах, и тотчас же они отказались меня слушаться. Теперь мне казалось, будто я стою на каких-то опорах из дерева или камня. А худшее из всего то, что тогда я понял, что вот-вот потеряю равновесие и не смогу не то, что стоять прямо, я не смогу даже облокотиться на стену. Какая-то неведомая сила толкала меня вперед, а потом я вдруг почувствовал головокружение и испугался того, что свалюсь прямо на этих индейцев как раз в тот момент, когда они поравняются со мной.

Даже мгновения, превратившиеся в часы, должны были когда-нибудь кончиться. И не успел я опомниться, как две темные фигуры прошли мимо меня и поставили свои ноги на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей наверх, в спальни. Расстояние между нами было меньше шести дюймов, тем не менее, я смог ощутить только дуновение прохладного ветерка, который их сопровождал. Меня они не задели, и при этом я ни на секунду не сомневался в том, что они меня не видят. Хотя то, что они тянули за собой, и не задело моих ног, тогда как я боялся, что непременно заденет, всего лишь по такому ничтожному поводу как этот, я не знал, как выразить свою благодарность Господу Богу за его милосердие, ибо всякое даяние благо.

Отсутствие индейцев в непосредственной близости принесло мне некоторое облегчение. Я стоял в углу и трясся как осиновый лист и, не смотря на то, что дышать мне стало намного легче, чувствовал я себя ничуть не менее некомфортно. А еще я понял, что призрачный свет, наполнявший комнату без видимого источника, который позволял мне проследить за каждым жестом и движением индейцев, куда-то пропал после того, как они ушли. Чудовищный мрак наполнял сейчас комнату, пропитав собой каждый угол, так что теперь я с трудом мог определить, где находятся окна или стеклянные двери.

Как я уже говорил, по все видимости тогда я находился в измененном состоянии сознания. Похоже на то, что у меня, как во сне, полностью отсутствовала способность удивляться. С необычайной точностью моё сознание фиксировало малейшее событие, но, не смотря на это, мой мозг был способен производить только самые простые мыслительные операции.

Вскоре индейцы достигли верхней площадки лестницы, там они и остановились на какое-то мгновение. Я не имел ни малейшего представления относительно того, каким будет их следующий шаг. Похоже было на то, что они находились в нерешительности, и при этом внимательно и настороженно прислушивались. Затем я ухом уловил, как один из них, а по грузности его тихих шагов это должен был быть гигант, прошел по узкому коридору и вошел в комнату прямо над моей головой, то есть в мою спальню. Если бы не это наваждение, этот неизвестно откуда появившийся страх, который я пережил сегодня утром, то сейчас я бы лежал в своей кровати, а громила индеец стоял бы возле меня.

На промежуток времени, приблизительно равный ста секундам, установилась такая тишь, какая, должно быть, существовала во Вселенной до рождения первого звука4[4]. Это безмолвие нарушил протяжный и пронзительный крик ужаса, который взбудоражил ночь и резко оборвался, так и не успев сойти на нет затихающей вибрацией. В тот же самый момент второй индеец покинул свое место на верхней площадке лестницы, и присоединился к своему попутчику, находившемуся в спальне. Я слышал, как он подметал за собой пол своим растрёпанным веником. Послышался глухой звук, будто что-то тяжелое упало, а затем снова, как и прежде, воцарилась тишина.

Именно к этому моменту атмосфера, весь день насыщаемая электричеством в преддверии жестокой бури, нашла для себя утешение в танце сверкающих молний, метая их одновременно с раскатами грома невиданной силы. После первой вспышки, появившейся на небе, на пять секунд каждый предмет в комнате стал виден для меня с поразительной отчетливостью, а через окна я разглядел стволы деревьев, застывших торжественно, ровными рядами. Гром гремел, отражаясь эхом, гулом уходящим вдаль за озеро, где оно пыталось найти себе пристанище на дальних островах. А потом развезлись хляби небесные и неукротимыми потоками хлынул дождь.

Капли дождя с нарастающим шумом обрушились на дремлющие воды озера, а те возмущенно вздымались рябью для того, чтобы встретить незваных гостей, выбивали барабанную дробь на листьях кленов и с грохотом, напоминавшим ружейные выстрелы, колотили по крыше коттеджа. Через мгновение другая вспышка с большей продолжительностью по времени и еще более яркая, чем первая, озарила небо от зенита до горизонта и в одно мгновение залила комнату ослепительным белым светом. Я видел, как за окном от дождя блестели листья и ветви деревьев. Ветер неожиданно усилился, а потом меньше чем через минуту буря, собиравшаяся весь день, разразилась неистовым гневом.

Несмотря на шумное буйство стихии, тишайшие звуки в комнате над моей головой заставили себя услышать. И вот уже через несколько секунд глубокой тишины, которая наступила сразу после душераздирающего крика ужаса и боли, я уже знал, что мои гости там задерживаться не собираются. Индейцы покинули комнату, и уже подходили к лестнице. Немного постояв на верхней площадке, они начали спускаться. Мой слух различал как, стукаясь о каждую ступеньку, за их спинами волочился тот самый раскидистый хвост, который они не забыли прихватить. Становилось просто невыносимо!

Я дожидался их приближения с относительным спокойствием, переходящим в апатию, которое можно было объяснить только на том основании, что после достижения апогея страха Мать Природа применяет свой собственный анестетик и наступает блаженное состояние душевного покоя и нечувствительности. Шаг за шагом они спускались вниз, приближаясь всё ближе и ближе, всё громче становился шаркающий звук тяжелой ноши, которую они тащили за собой.

Они уже прошли половину лестницы, когда мое тело похолодело от ужаса только при одной мысли о том, какую это мне сулит неожиданную и вместе с тем жуткую возможность. Я быстро сообразил, если вдруг следующая яркая вспышка молнии озарит комнату, когда мрачный кортеж спустится вниз, то, вполне вероятно, они и на этот раз пойдут с той стороны стола, которая ближе ко мне. В этом случае я, само собой разумеется, смогу разглядеть всё до мельчайших деталей, но самое главное, и это худшее из того, что можно представить, я стану для них заметен! Единственное, что мне оставалось – это затаить дыхание и ждать. Ждать, в то время как мгновения будут тянуться часами, а безмолвная процессия будет медленно шествовать по комнате.

Индейцы спустились до конца лестницы. Силуэт огромного верзилы закрывал проход. В этот момент ноша за их спинами с глухим стуком ударилась о последнюю ступеньку, отчего мне стало невообразимо жутко. Вдруг они остановились, и тогда я заметил, как гигант обернулся и наклонился, чтобы помочь своему приятелю. Затем процессия снова пошла вперед, заходя немного левей, а потом начала медленно огибать стол с моей стороны. Великан уже меня миновал, а его товарищ, буксировавший за собой тяжелую обузу, чьи причудливые очертания я с трудом мог различить, находился прямо передо мной. Внезапно всё это церемониальное шествие замерло. В ту же самую секунду на фоне неожиданно смолкнувшей грозы за окном утихает ливень, а вместе с ним унимается ветер и наступает полная тишина.

Мне показалось, что секунд на пять мое сердце перестало биться, и вдруг произошло то, чего я больше всего боялся. Последовал двойной удар молнии, осветивший комнату и всё находившееся в ней, с беспощадной яркостью.

Громадный индеец, пройдя мимо, оказался футов на пять справа от меня. Одну ногу он занес для следующего шага, тогда как его необъятные плечи были обращены в сторону своего попутчика, поэтому со своей позиции я мог отчетливо разглядеть черты его лица и увидеть сквозившую в них поразительную жестокость. Он смотрел прямо на ту ношу, которую его приятель волочил по полу, однако его профиль с длинным орлиным носом, высокими скулами, прямыми черными волосами и рельефным волевым подбородком за этот короткий миг озарил мое сознание подобно вспышке и навсегда запечатлелся в нем.

Совсем карликом по сравнению со своим товарищем гигантом выглядел другой индеец, который на расстоянии меньшем двенадцати дюймов от моего лица наклонился над тем, что тащил за собой, а такая позиция добавила его облику еще больше мерзости и уродства. Поклажа, лежавшая на разлапистой кедровой ветви, которую он подтягивал за длинный одревесневший стебель, было телом белого человека. Скальп с него был мастерски снят, а широкие потеки и пятна запекшейся крови измазали его лоб и щеки.

Именно тогда в первый раз за всю ночь страх парализовал мои мускулы и, вопреки своей воле, я в сердцах произнес богомерзкое ругательство. Закричав, что есть силы, я протянул свои руки, чтобы вцепиться в шею бугая индейца, а потом, хватаясь руками за воздух, споткнулся и в беспамятстве рухнул на пол.

Я узнал, чье это было тело, и чье это было лицо…. Там на этой кедровой ветви был я собственной персоной!

День был в самом разгаре, когда я услышал мужской голос, который привел меня в чувство. Я лежал на том же самом месте, где и упал, а ничего непонимающий фермер, разинув от удивления рот, стоял посреди комнаты с буханками хлеба в руках. Кошмар, пережитый мной ночью, не выходил из моей памяти. Когда же простоватый сельчанин помог мне встать и поднял с пола мою винтовку, которая упала вместе со мной, по ходу дела, задавая много вопросов и выражая глубокое сочувствие, мне кажется, что те короткие реплики, которые я бросал ему в ответ, как не были способны хоть что-нибудь объяснить, так и не выглядели в какой-либо степени вразумительными.

В тот день после тщательных, но, тем не менее, бесплодных поисков я покинул остров, решив провести оставшиеся десять дней у фермера. А к тому времени, как настала пора мне возвращаться обратно, необходимая подготовка к экзаменам была завершена, к тому же моя нервная система после пережитого полностью восстановилась и пришла в норму.

В последний день моего пребывания на озере фермер с моими вещами отплыл на своей большой лодке к пристани, находящейся от нас на расстоянии равном двенадцати милям, к которой два раза в неделю для удобства заезжих охотников приходил небольшой пароход. А позже днем, уже далеко после обеда, я на своем каноэ решил снова отправиться к тому острову, где стал жертвой какого-то странного паранормального явления.

Я прибыл туда в надлежащее время, после чего обошел весь остров. Кроме того не забыл побывать в небольшом коттедже, в котором оставался один, причем сделал я это только из-за непреодолимого любопытства, которое из глубины души подстрекало меня снова заглянуть в ту самую спальню наверху. Правда, ничего необычного я в ней не заметил.

Не успел я отойти от берега, как увидел впереди каноэ, плавно скользящее по поверхности воды, оно как раз огибало изгиб берега острова. Увидеть каноэ в это время года было делом довольно необычным, тем более это как будто вообще появилось ниоткуда. Слегка изменив свой курс, я наблюдал за тем, как оно скрылось за следующим на её пути, далеко выдающимся вперед выступом утеса. У него были высокие, немного загнутые внутрь нос и корма, и в нем также было двое индейцев. Ощутив эмоциональный прилив, я решил немного задержаться, чтобы посмотреть, когда оно опять вынырнет с другой стороны острова. Причем долго ждать мне не пришлось, меньше чем через пять минут я его снова увидел. Расстояние между нами было около двухсот ярдов, а индейцы, сидевшие на корточках, изо всех сил гребли в моем направлении.

Никогда в своей жизни мне не приходилось работать веслами так быстро, как я наворачивал те последние несколько минут. А когда я обернулся чтобы посмотреть, где индейцы, те уже изменили свой курс и снова пошли вокруг острова.

Солнце садилось, утопая в непроходимой чаще густого леса на главной части суши, и облака, окрашенные в малиновый цвет заката, отражались в водах озера. В последний раз я посмотрел назад, чтобы увидеть всё то же большое каноэ из древесной коры, уходящее за утес, а в нем всё те же два темных силуэта. Затем начало быстро темнеть. Озеро стало черным, внезапный порыв ночного бриза ударил мне в лицо как раз в тот момент, когда я начинал поворачивать за мыс, и в то же мгновение далеко выступающий в озеро утес и каноэ потерялись из виду.

Докучливые соседи

Джим Шортхауз был такого сорта парень, у которых всегда получается наломать дров. Всё, чем он начинал интересоваться или, если точнее, к чему прикасались его шаловливые ручонки, приходило в результате этого контакта в совершенно негодное состояние и починить или исправить здесь было уже абсолютно ничего нельзя. Его годы учебы в колледже превратились в бардак и свистопляску, причем следует сказать, что его дважды исключали, правда, только временно. Его школьные дни протекали в полнейшем раздрае. За время своей учебы в школе он прогулял больше половины уроков из всей учебной программы. Кроме того те аттестаты, которые он получал в конце каждого учебного периода, от раза к разу становились всё хуже и хуже, а к этому стоит еще прибавить и тот ворох проблем и неприятностей, который день ото дня рос и становился всё больше и больше. Его детские годы можно смело назвать настоящим раскардашем, причем во всех тетрадях и прописях, в которых он тогда учился писать, это слово следовало пропечатать в самом начале с большой буквы «Р». Кроме того и его младенческие годы – бывает же такое! Также были слиянием воя, визга, писка, нытья и рева, что сделало их натуральным воплощением непрекращающейся кутерьмы и беспорядка.

Не смотря на это, в его непутевой жизни произошли перемены после того, как он встретил девушку, являвшуюся обладательницей состояния приблизительно равного пятистам тысячам долларов, согласившуюся выйти за него замуж, и которой очень быстро удалось навести в его бесшабашном житье-бытье относительный порядок и подчинить его определенной системе.

О некоторых случаях из жизни Джима, как о важных, так и не особо примечательных я бы никогда не упомянул, если бы благодаря своему умению попадать в переделки, а потом благополучно из них выпутываться, он не приобрел способности чувствовать особую атмосферу события даже при весьма необычных обстоятельствах.

Он навлекал на свою голову неприятности также неотвратимо, как сырое мясо притягивает к себе мух или сладкий джем ос. Правильней будет сказать, что только этой редчайшей способности он был обязан своим существованием. Его зрелые годы были бы сплошным сахаром и мёдом, если бы не жадные и прожорливые детишки. После того, как он женился, все его интересы сосредоточились на одной персоне, из-за чего траектория его жизни стала размеренной, точно как траектория вращения солнца вокруг центра галактики по сравнению с хаотичным движением кометы.

Его первое, если рассматривать их в хронологическом порядке, столкновение с потусторонним миром, о котором он рассказывал мне, как раз демонстрирует то, что где-то в пределах его нервной системы, находящейся в постоянном состоянии дисрегуляции, в латентном состоянии скрываются феноменальные экстрасенсорные способности. Когда ему уже было года двадцать два, я полагаю, сразу после второго отчисления из колледжа, терпение его отца, равно как и его финансовая поддержка иссякли, а Джим и опомниться не успел, как оказался в большом американском городе без единого цента в кармане. Один-одинешенек, брошенный на произвол судьбы! Причем подходящий для этого случая костюм, который в отличие от той одежды, что была на нем, не был порван, преспокойно висел в гардеробе его дядюшки.

Глубокие размышления на скамейке в одном из городских парков в конечном итоге привели его к выводу, что единственное из того, что ему осталось сделать – это убедить редактора раздела городских новостей одной из городских газет в своем выдающемся таланте и готовности работать в качестве репортера сколько угодно и когда угодно. Как бы там ни было, а ему это удалось! Стоя между редактором и окном, в самой неестественной позе какую только можно придумать, для того чтобы тот ненароком не заметил предательских дыр на его облачении, он таки сумел завоевать доверие и тот взял его к себе на работу!

- Пожалуй, нам нужно будет дать тебе недельку испытательного срока, - сказал редактор, который, пребывая в постоянном поиске подходящих кандидатур, принимал и увольнял людей толпами для того чтобы, как у них было заведено, из этого множества оставить всего одного. В любом случае эта работа дала Джиму Шортхаузу материальные средства и возможность зашить дыры на одежде, а также добраться до дядюшкиного гардероба и облегчить его содержимое.

Затем он отправился искать подходящее место, где можно было бы поселиться. А когда он отправился на поиски жилья, все присущие только ему уникальные свойства характера в форме, описываемой сторонниками теософии как карма, начали, так или иначе, проявлять себя. В результате чего он нашел для себя именно тот дом, о котором и будет наш печальный рассказ.

Роскошных апартаментов для аренды в Американских городах не найти. Особенно не густо в плане вариантов в том случае, если финансы поют романсы. Здесь выбор ограничивается с одной стороны меблированными комнатами с полным пансионом, а с другой меблированными комнатами без оного. В подобных клетушках никто вам стол накрывать не станет, не подадут даже завтрак. Понятное дело, люди состоятельные живут во дворцах да особняках, но, к сожалению, Джим к таковым не относился. Его перспективы в плане съема жилья ограничивались комнатами с полным пансионом и комнатами без пансиона. Причем, принимая во внимание вынужденное нарушение стандартного режима питания, ему пришлось ограничиться последней из предложенных альтернатив.

В одном из переулков ему удалось найти большой запущенный с виду дом с грязными, давно немытыми окнами и скрипучей ржавой калиткой, но зато комнаты в нем были просторными, а та которую он выбрал и за которую внес задаток, находилась на самом верхнем этаже. Домовладелица, сдающая комнаты выглядела изнуренной и угрюмой, вдобавок ко всему такой же дряхлой, как и сам этот видавший виды дом. Её уставшие зеленые глаза смотрели на мир отрешенным потухшим взором, отчего и без того крупные черты её лица становились еще более выразительными.

- Ну, что ж5[5], - прогнусавила она в потрясающей, свойственной только Западу манере растягивать слова. – Вот эта комната, о которой вы спрашивали, и стоить она будет столько, сколько Я вам уже говорила. Сами смотрите, если согласны, тогда по рукам, а ежели нет, то я на вас не в обиде.

Джиму хотелось обнять её и расцеловать. Однако, обратив внимание на то, как много пыли впитала в себя её одежда (она даже клубилась над ней при каждом её движении), он предпочел этого не делать. И поскольку цена и размер комнаты его устраивал, он решил все-таки согласиться.

- А здесь кто-нибудь живет на этом этаже? – спросил он.

Перед тем как ответить, та как-то странно посмотрела на него отрешенным взглядом.

- Никто из моих постояльцев прежде таких вопросов мне не задавал, - сказала она. Да только, смотрю, вы совсем не такой как они. Да нет здесь никого, только один пожилой господин, который останавливается у меня каждый раз вот уже лет пять. Его комната во-он там, - хрипатым голосом ответила она, указывая рукой в самый конец коридора.