Пустующий дом и другие рассказы

Имея в своем полном распоряжении целый остров, двухэтажный коттедж, каноэ, из соседей только бурундуков, а потревожить может только местный фермер, который всего лишь один раз в неделю заглядывает, привозит хлеб и яйца, – о лучших условиях для углубленной подготовки к экзаменам можно даже и не мечтать. Впрочем, человек предполагает, а Бог располагает!

Вся компания отчалила домой, напоследок неоднократно предупредив меня остерегаться индейцев и не задерживаться здесь долго, чтобы не стать жертвой морозов, которые в этих местах нередко бывают за сорок ниже нуля. После того, как они уехали, как ни крути, а чувство одиночества стало ощущаться заметно. Поскольку в радиусе шести или семи милей никаких других островов не было и, не смотря на то, что лесная чаща лежала в паре миль за моей спиной, она простиралась на очень большое расстояние, причем без каких-либо следов человеческого проживания. Однако, хотя этот остров и был абсолютно необитаемым и тихим, утесы и лес, отражавшие эхом человеческие голоса и смех на протяжении всех двух месяцев нашего здесь пребывания, так и не смогли окончательно забыть о моих друзьях; поэтому меня нисколько не удивляло, когда, перебираясь от утеса к утесу, мне чудился то громкий крик, то возглас, при этом далеко не один раз мне казалось, будто я слышу, как кто-то громко зовет меня по имени.

В коттедже было шесть крохотных спаленок, отделенных друг от друга обычными сосновыми досками с необработанными торцами, к тому же еще и некрашеными. Кровать, матрас и стул находились в каждой из такой комнат. Правда, зеркал мне удалось найти только два, да и то одно из них оказалось разбитым.

Пол сильно заскрипел под ногами, когда я туда вошел, а следы присутствия людей были настолько заметны, что мне с трудом удалось, в конце концов, осознать то, что я действительно здесь совершенно один. Почему-то я все равно смутно надеялся кого-нибудь там встретить, а вместе с тем изо всех сил старался натаскать в хибару как можно больше из своих вещей, чем тот способен был вместить. Дверь в одну из комнат была до того неподатливой, что некоторое время ни в какую не хотела открываться. Поэтому мне не потребовалось прилагать особых усилий для того, чтобы представить, будто сейчас кто-то стоит с другой стороны двери и крепко держится за её ручку. Откуда-то у меня появилось твердое убеждение в том, что когда дверь откроется, я точно встречу его взгляд глаза в глаза.

В результате тщательного осмотра второго этажа, я решил выбрать в качестве помещения для сна маленькую комнатку с балконом, напоминающим кукольный, пристроенном на крыше над верандой. Эта комнатёнка была совсем крохотная, но зато кровать в ней была большой, да и матрас, пожалуй, самый лучший из всех в доме. Она была расположена сразу над гостиной, где я собирался проводить свои дневные часы и заниматься подготовкой к экзаменам, а из её миниатюрного окошечка открывался вид на восходящее солнце. За исключением узкой тропинки, ведущей от входной двери и веранды до пирса, весь остров был покрыт густым лесом из кленов, канадских елей и кедров. Деревья настолько плотно обступали коттедж, что при малейшем ветре они царапали ветками крышу и стучали ими по деревянным стенам. Почти сразу после заката наступала непроглядная темень, да такая, что в десяти ярдах за освещенной лампами области, появляющийся под окнами гостиной, которых в доме было четыре, невозможно было увидеть дальше, чем на дюйм дальше своего носа. Также как невозможно было сделать в сторону хотя бы один шаг без того, чтобы не наткнуться на какое-нибудь дерево.

Остаток этого дня ушел у меня на перетаскивание вещей из палатки в гостиную, переучет припасов в кладовой, к тому же я еще нарубил достаточно дров для печи, чтобы можно было прожить неделю. После этого перед закатом, ради предосторожности, я несколько раз обошел остров на своем каноэ. Раньше мне даже и присниться не могло, что придется заниматься чем-либо подобным, но когда человек остается один, он вынужден делать то, чего никогда бы не пришло ему в голову, будь он с большой компанией.

Каким же одиноким мне показался остров, когда я снова причалил к пирсу! Солнце уже спряталось за деревья, при этом сумерки были в этом северном регионе совсем не такие, как у нас. Здесь тьма наваливалась сразу. Вытащив каноэ из воды на безопасное расстояние и перевернув его вверх дном, я наощупь стал пробираться по узенькой дорожке в сторону веранды. Вскоре уже все шесть ламп весело горели в гостиной. Правда, на кухне, где я ужинал, было настолько темно и мрачно, а лампа вообще из ряда вон, настолько слабой, что через щели между балок в деревянной кровле можно было видеть звезды.

В эту ночь я лег спать рано. Не смотря на то, что было тихо и безветренно, скрип моей кровати вместе с мелодичным журчанием воды у утесов внизу на берегу острова были не единственными звуками, способными достичь моих ушей. Пока я лежал и ворочался в постели, потрясающая до жути пустота дома начала давить со всех сторон на меня. Коридоры и свободные комнаты, словно отражали эхом бесчисленные шаги, бесконечное шарканье ног, шелест юбок и несмолкающий приглушенный шепот. Когда же сон, в конце концов, меня одолел, вздохи и шорохи, так или иначе, проникали в мое сознание, ненавязчиво смешиваясь со звуками из моих снов.

Неделя пролетела незаметно, и за это время я значительно продвинулся в своей подготовке. На десятый день моего затворничества произошла одна весьма странная вещь. Проснувшись после ночи крепкого сна, я вдруг ощутил, что мной овладела какая-то ярко выраженная неприязнь по отношению к моей комнате. Внезапно я почувствовал, что мне не хватает воздуха. И чем настойчивей я пытался найти причину этой антипатии, тем более необоснованной она мне казалась. Что-то было в самой этой комнате, что вызвало у меня такое к ней нерасположение. Какой бы глупостью это не показалось со стороны, но, пока я одевался, это неприятное состояние не давало мне покоя, причем не один раз я поймал себя на том, что мне ни с того ни с сего вдруг становится жутко и кидает в дрожь. А потом я почувствовал непреодолимое желание поскорей выбраться оттуда. И чем больше я пытался рассеять это необъяснимое ощущение жути, тем сильнее оно начинало мной овладевать. А когда я, в конце концов, оделся и вышел в коридор, а потом по лестнице спустился вниз и прошел на кухню, меня охватило чувство невероятного облегчения. Такие впечатления, на мой взгляд, возникают у человека, когда он уберется подальше от очага очень заразной болезни.

Занимаясь приготовлением завтрака, я тщательно прокрутил в голове все ночи, проведенные в этой комнате, надеясь на то, что смогу связать ту странную неприязнь, которую я испытал, с каким-нибудь неприятным инцидентом, произошедшим в ней. Только как бы я ни старался, единственное, что мне удалось вспомнить, так это сильную грозу ночью, тогда я внезапно проснулся и услышал скрип досок деревянного пола, которые до того громко запели в коридоре, что я решил, будто в доме кто-то есть кроме меня. Ощущение присутствия постороннего было настолько сильным, что я даже спустился вниз по лестнице, держа винтовку наперевес. Ну, а когда я всё проверил, то оказалось, что все двери и окна крепко закрыты, а по полу туда-сюда шмыгают мыши и при виде меня черные тараканы бросаются врассыпную в разные стороны. Определенно, этого было явно не достаточно для объяснения тех сильных эмоций, которые обуревали меня в данный момент.

Утренние часы я провел за упорным чтением. А когда в середине дня я решил прерваться для того, чтобы пойти искупаться и пообедать, то был очень удивлен, если не сказать, обеспокоен тем, что пришлось признавать тот факт, что моя нелюбовь к этой спальне наверху не только не прошла, но и наоборот стала еще сильнее. Поднявшись наверх для того, чтобы взять нужную книгу, я совершенно не хотел переступать порог этой комнаты, будто кто-то пытался меня от этого удержать, кроме того, оказавшись внутри комнаты, я всё время чувствовал себя неуютно, при этом неизвестно откуда появившееся чувство тревоги в компании с дурным предчувствием меня не покидали. В результате, вместо того, чтобы заниматься подготовкой к экзаменам, я провел послеобеденные часы на реке, плавая по озеру на каноэ и рыбача. Когда же вечером перед закатом солнца я вернулся домой, то принес домой улов с полдюжины восхитительных черных окуньков, часть из которых я оставил себе на ужин, а другие спрятал в кладовке.

Поскольку сон для меня сейчас был как никогда важен, я решил, если выходит так, что моя антипатия по отношению к этой комнате при моей повторной попытке туда войти стала сильней, чем была прежде, то лучшим вариантом для меня будет перенести свою постель в гостиную, там и спать ночью. Это было, как я пытался себя убедить, ни в коей мере не потакание глупой прихоти и надуманным страхам, а принятие должных мер предосторожности с целью надежно обеспечить себя здоровым ночным сном. Ночь без сна влекла за собой потерю целого дня, который в противном случае я мог с успехом потратить на подготовку, поэтому терпеть такой ущерб я не собирался.

Таким образом, я собрался и перетащил свою постель вниз, где стояла кровать у окна в углу гостиной у противоположной стены по отношению к двери. И мало того был необычайно рад, когда закончил с этим возиться, а дверь спальной захлопнулась за моей спиной, не давая вырваться наружу жути и мраку вместе с теми самыми демонами, которые облюбовали эту комнату.

Настенные часы на кухне прохрипели восемь ударов. К этому времени я как раз закончил мыть посуду и, закрыв кухонную дверь за своей спиной, прошел в гостиную. Все лампы в комнате ярко горели, а их светоотражатели, для которых в течение этого дня я нашел время, чтобы натереть до блеска, усиливали их свечение, наполняя комнату сверкающим сиянием.

Вечер застыл за окном тихий и теплый. Ни единого дуновения ветерка, всё словно умерло. Шум волн с озера не доносился, деревья стояли неподвижными, а густые облака висели подобно тяжелой занавеси, спускающейся с небес. Тьма, появившаяся как бы совершенно неожиданно, надвигалась с необычной стремительностью, не оставляя даже слабого отблеска заката, также как и возможности узнать куда спряталось солнце. В воздухе установилась то самое зловещее и гнетущее затишье, которое так часто предшествует самой жестокой буре.

Я уселся за учебники с необычайно ясной головой, в душе испытывая приятное удовлетворение, оттого что точно знал, – все мои пять окуней лежат сейчас в холодильнике, а завтра утром приедет старик фермер и привезет мне хлеб и яйца. И вот уже вскоре я с головой ушел в свои книги.

По мере того, как вечер вступал в свои права, тишина становилась все глубже. Даже мои приятели бурундуки, и те куда-то спрятались. Кроме того доски на полу и деревянные стены тоже перестали скрипеть. Я углубился в чтение и просидел за учебниками вплоть до тех пор, пока из мрачных недр кухни не послышался хриплый бой часов, чеканящих девять. Какими же громкими показались мне эти удары! Они было словно удары огромного молота по наковальне. Я закрыл одну книгу и открыл другую, чувствуя, что только размялся для своей дальнейшей работы.

Однако это продолжалось недолго. Вскоре я обнаружил, что одни и те же абзацы я перечитываю по два раза, несложные абзацы, которые совсем не требовали таких усилий. Затем я заметил, что мои мысли где-то блуждают, а попытка их собрать в кучу мне с каждым разом дается всё труднее. В ту же самую секунду способность сосредотачиваться на каком-либо объекте начала заметно ослабевать. Некоторое время спустя я обнаружил, что перевернул две страницы вместо одной, и при этом не заметил своей ошибки до тех пор, пока почти полностью не прочитал ненужную страницу. Это уже начинало серьезно меня беспокоить. Что оказывает на меня это негативное влияние? Ни в коем случае это не могло быть физической усталостью. Как раз наоборот, я чувствовал, что мой мозг находился в необычайно активном состоянии, к тому же в тот момент он был более восприимчив, чем бывал обычно. Я снова попытался сконцентрировать свое внимание и начать читать, и в результате на короткий промежуток времени мне всё-таки удалось целиком сосредоточиться на предмете. Но уже через несколько секунд я вдруг поймал себя на том, что опять сижу, откинувшись на спинку стула, и смотрю бездумно куда-то в пустоту.

Что-то, несомненно, оказывало влияние на моё подсознание. Наверняка я что-то забыл проверить. Может быть, я забыл закрыть кухонную дверь и окна. Я пошел проверить, и обнаружил, что дверь и окна закрыты, как положено! Может быть, нужно подложить дров. Я пошел посмотреть, и оказалось всё нормально с огнем! Я проверил лампы, поднялся по лестнице наверх, зашел по очереди в каждую из спален, а затем обошел весь дом, при этом, не забыв заглянуть в ледник-холодильник. Ничего я так и не нашел. Всё было в полном порядке и на своем месте. И в то же время, всё равно, что-то было не так! В глубине моей души убежденность в этом становилась всё сильней и сильней.

Когда же я, наконец, сел опять за свои учебники и попытался читать, я вдруг понял, что в комнате стало довольно прохладно. Это не смотря на то, что весь день стояла невыносимая жара, а вечер не принес каких-либо изменений в лучшую сторону. Кроме того, шесть больших ламп должны были давать достаточно тепла для того, чтобы в комнате было уютно. Только все равно чувствовался холодок, который, скорее всего, шел откуда-то с озера, и это заставило меня пойти и проверить, закрыта ли стеклянная дверь на веранде.

Какое-то время я стоял и смотрел на луч света, который падал из окон на тропинку, освещая её вниз до самого озера, и еще умудрялся охватить своим ореолом несколько футов на поверхности озера.

Стою я смотрю, вдруг вижу, каноэ плавно скользит по направлению к дорожке света, возникшей на поверхности воды, а потом в одно мгновение её пересекает и снова пропадает из вида в темноте. Всё это происходило, примерно, в сотни футов от берега, причем каноэ двигалось очень стремительно.

Меня удивило то, как это каноэ могло появиться возле острова ночью, потому что все отдыхающие, прибывшие сюда с другой стороны озера, уехали домой пару недель назад. К тому же остров находился в достаточном отдалении от линии движения водного транспорта.

С того самого момента в своем чтении я перестал продвигаться хотя бы на йоту, поскольку как бы я ни старался сосредоточиться на тексте, тут же перед глазами возникал образ каноэ стремительно и бесшумно скользящего в ночи через узкую дорожку света на черной водной глади. Его силуэт, запечатленный в глубинах моей памяти, проявлялся с необычайной яркостью. Я смотрю на страницу, а он тут же возникает перед моими глазами. Чем больше я нем думал, тем более странным мне начинало казаться его появление. Его корпус был гораздо крупнее тех каноэ, которые мне доводилось видеть в течение минувших летних месяцев. Кроме того оно больше походило на древнее индейское военное каноэ с высокими загнутыми носами, прочным и широким корпусом. Теперь, как бы я не пытался что-нибудь прочесть, получалось это у меня всё меньше и меньше. В конце концов, я закрыл свои книги и вышел на веранду, походить туда-сюда, косточки поразмять, чтобы согреться.

Ночь стояла удивительно спокойная, да еще к тому же такая темная, что хоть глаз выколи. Я, спотыкаясь, поплелся к маленькому пирсу на берегу, где вода едва слышно журчала, омывая сваи под деревянным настилом. Звук падающего дерева в лесной чаще на том берегу взбудоражил эхом тяжелый воздух над озером, подобно первому выстрелу, извещающему о начале ночной дальнобойной атаки. За этим не последовало никаких иных попыток нарушить безмятежность, владычествующую над этим забытым Богом уголком земли.

Пока я стоял в широком разливе света, падающем из окон гостиной и преследующем меня по пятам, я заметил другое каноэ. Оно пересекло световую дорожку, колеблющуюся на поверхности воды, и исчезло в непроглядной темени, лежащей за её пределами. На это раз мне удалось разглядеть его куда более отчетливо, чем прежде. Как и то, которое я уже видел, это было большое берестяное каноэ с высокими изогнутыми носами, мощным и широким корпусом. На нем было два гребца индейца. Тот, который был на корме – рулевой, выглядел очень крупным и здоровым. Я всё подмечал очень хорошо. И хотя это второе каноэ находилось по отношению ко мне гораздо ближе, чем первое, я решил, что они оба направляются к себе восвояси, в свою резервацию, выделенную им правительством, которая находилась в пятнадцати милях отсюда.

Когда третье каноэ точь-в-точь такое же как и первые два, в котором также как и во втором сидело два индейца, беззвучно проскользило по водной глади, пересекая дорожку света, уходящую далеко за пирс, я никак не мог понять, что могло заставить каких-то там индейцев тащиться в эту часть озера среди ночи. На этот раз оно намного ближе подошло к берегу. И вдруг меня озарила догадка, а что если эти три каноэ на самом деле одно и то же каноэ! То есть получается, это то самое, единственное каноэ, которое делает круг за кругом вокруг острова!

Эта мысль была ни в коей мере не самая отрадная. Потому что если я попал в точку и нашел верную разгадку необычного появления трех каноэ в этой отдаленной части озера в столь поздний час, то намерения этих двух индейцев, должны были, так или иначе, касаться меня. Никогда не слышал, чтобы индейцы предпринимали попытку напасть на поселенцев, разделивших с ними дикие и недружелюбные территории. В то же самое время возможность предположить что-нибудь в этом духе не выходила за пределы вероятности…. Но тогда я даже и не думал о подобных жутких перспективах. В то время как мое воображение пыталось незамедлительно найти утешение в любых вариантах решения проблемы, которые только могли прийти мне в голову, но не преуспели по части саморекомендации в отношении соответствия моим интересам.

Тем временем, руководствуясь инстинктом, я отступил назад из освещенного участка, где до этого находился, и приготовился ждать под прикрытием густой тени утеса, стараясь не упустить, когда каноэ снова появится. Отсюда, оставаясь незамеченным, я мог видеть всё, а должная предосторожность сейчас мне казалась весьма разумной.

Менее чем через пять минут, как я и предполагал, каноэ появилось в четвертый раз. Сейчас оно проходило на расстоянии ближе двадцати ярдов от пирса, причем я понял так, что индейцы собираются высадиться на берег. Я узнал их, это были те же самые индейцы, которых я видел раньше, а их рулевой, определенно, был настоящим гигантом. Яснее ясного, это было одно и то же каноэ. Больше не могло быть никаких сомнений в том, что эти ребята с какой-то целью ходили кругами вокруг острова некоторое время, по всей видимости, поджидая, когда им представится возможность высадиться на берег. Я начал всматриваться в темноту, пытаясь проследить их путь следования, но ночь полностью скрывала их от моих глаз, и поэтому я не мог слышать даже тишайшего всплеска, пока индейцы усердно орудовали веслами и делали длинные и мощные гребки. Через несколько мгновений каноэ снова обошло вокруг острова, и на этот раз нужно было ожидать, что индейцы будут высаживаться. Всё было к этому готово. Я ничего не знал об их намерениях, однако двое против одного (здесь под двумя следует понимать двух здоровенных индейцев!) поздней ночью на безлюдном острове, ситуация, которая точно не соответствовала моему представлению о позитивном межнациональном общении.

В углу гостиной, у стены в глубине комнаты стояла моя охотничья винтовка Марлин2[2] с магазином на десять патронов, причем один из этих патронов уже лежал, удобно устроившись, в смазанном оружейном масле патроннике. Времени как раз оставалось на то, чтобы добежать до дома и занять оборонительную позицию в том углу, где стояла винтовка. Ни секунды не раздумывая я рванул в сторону веранды, осторожно пробираясь между деревьев так чтобы не попадать на участки освещенные светом. Зайдя в комнату, я первым делом закрыл за собой дверь, ведущую на веранду, а потом настолько быстро, насколько это было возможно, выключил все до одной шесть ламп. Находиться в комнате освещенной таким ярким светом, где каждое мое движение видно с улицы как на ладони, при всем при том, что я из любого окна ничегошеньки не вижу кроме непроглядной тьмы, было по всем законам ведения войны совершенно ненужной привилегией, дарованной врагу. А этот враг, если уж на то пошло, был гораздо более коварным и опасным, чтобы еще предоставлять ему такие возможности.

Я стоял в углу комнаты, прижавшись спиной к стене, и сжимал в руках холодный ствол винтовки. Стол, заваленный моими книгами, стоял между мной и дверью, однако первые несколько минут после того, как свет погас, мрак был настолько интенсивным, что вообще ничего не было видно. Затем понемногу очертания предметов в комнате стали более-менее распознаваться, а мои глаза начали видеть в кромешной тьме расплывчатые контуры оконных рам.

Спустя несколько минут дверь (в верхнем секторе у неё была установлена стеклянная вставка) и два окна, выходящие на веранду, стали особенно хорошо распознаваться в темноте. Таким переменам я очень обрадовался, потому что если индейцы решат наведаться в дом, то я смогу их видеть и к тому же буду иметь хоть какое-то представление об их дальнейших планах. Причем здесь я не ошибся, поскольку вскоре до моих ушей донесся своеобразный гулкий звук. Издать такой звук способно было только каноэ, причаливая к берегу, а потом я услышал, как они его осторожно вытянули по гальке на берег. Также мой слух уловил, как они положили весла внутрь каноэ, а значение той тишины, которая установилась после этого, я небезосновательно истолковал, как попытку индейцев бесшумно подобраться к дому….

И хотя было бы глупо заявить, что я не был встревожен, а точнее напуган, с учетом серьезности моего положения и того, чем это всё могло для меня обернуться, я говорю сущую правду, когда утверждаю, что за себя я особенно не боялся. Я прекрасно осознавал, что именно в этот ночной час я вошел в такое психическое состояние, в котором мои органы чувств обрели способность экстрасенсорного восприятия. Физический страх никогда в жизни не затрагивал природу моих чувств, и, хотя большую часть этой ночи я крепко сжимал в руках винтовку, я всё время знал, что она вряд ли будет способна защитить меня от того кошмара, с которым мне вероятно придется столкнуться. Далеко не единожды мне казалось, что у меня возникает весьма странное ощущение, будто я на самом деле не участвую в происходящем, а выполняю функцию зрителя, причём, скорее всего зрителя не на физическом уровне, а в психическом плане. Большинство из моих впечатлений в эту ночь были слишком бесформенными и неясными, чтобы их можно было подвергнуть анализу или дать им четкое описание. Однако самое неизгладимое впечатление, которое теперь останется со мной до конца моих дней, на меня произвело внезапное появление чувства необъяснимого ужаса и сопутствующего ему мерзкого понимания того, что если такое напряжение продлится хотя бы на чуточку дольше, чем такое способна выдержать моя психика, то я неизбежно должен буду повредиться рассудком.

А тем временем я всё также продолжал стоять в углу и терпеливо ждать того, что последует дальше. Безмолвный дом застыл, как могила, и лишь только невнятные звуки ночи наполняли мой слух. Мне уже начинало казаться, что я слышу, как кровь течет по моим венам и в ритме какого-то дикого танца бьется мое сердце.

Если индейцы обойдут дом сзади, то они обнаружат, что и кухонная дверь, и окно надежно закрыты. Им не удастся попасть внутрь без того, чтобы не наделать шума, который я неизбежно услышу. Единственный способ, как можно было сюда проникнуть – это через дверь, находящуюся передо мной, и поэтому я прилип к ней глазами, стараясь не отводить их ни на долю секунды.

С каждым мгновением мое зрение всё лучше адаптировалось к темноте. Я увидел стол, который занимал почти всё пространство комнаты, оставляя лишь узкие проходы с каждой стороны. Также я смог различить прямые спинки деревянных стульев, вплотную задвинутых под него. Кроме этого я смог разглядеть мои бумаги, лежащие на белой клеенке покрывающей стол и стоявшую рядом с ними чернильницу. Я вспомнил те веселые лица, которые собирались вокруг этого стола в летние дни, и невыносимо затосковал по солнечному лучику, как впредь никогда еще не тосковал.

Менее чем в трех шагах слева от меня находилась прихожая, ведущая на кухню, а лестница, которая поднималась наверх и вела в спальни, стояла на стыке прихожей и гостиной. Сквозь окна я видел смутные и неподвижные контуры деревьев. Ни один листочек на них не дрогнет, ни одна веточка на них не шелохнется.

Несколько минут давящей тишины, и мой слух различил звук тихих шагов по деревянному настилу веранды, они казались мне до того едва уловимыми, что у меня возникло впечатление, что это скорее игра моего воображения, а не реакция слухового нерва на услышанное. Тотчас после этого темная фигура заслонила стеклянную дверь, и тогда до меня дошло, что это кто-то лицом прижался к стеклянным вставкам. В то же мгновение озноб пробежал по моей спине, и я почувствовал, как волосы начинают шевелиться и встают дыбом на голове.