Сердце Порядка и Хаоса

«Что ж, – подумала Алиса, глядя на своё отражение. – Эксперимент начался. Параметры: неопределённые. Вероятность успеха: непредсказуемая. Но, кажется, это именно то, что называется… жизнью».

Из комнаты донёсся голос Марка, напевающего какую-то дурацкую песенку про лягушек и пироги. И Алиса вдруг поняла, что этот шум, этот хаос, это вторжение во все её святая святых – не раздражает. А греет. Как тот самый чай с тремя ложками сахара. Вредный. Неправильный. Но почему-то очень нужный.

Вечером они сидели за большим столом Громовых, в круговерти детских криков, собачьего лая, папиных баек про лягушек и маминых пирогов. Алиса ела уху (на удивление вкусную, несмотря на лягушачье происхождение) и ловила на себе взгляд Марка. Тёплый. Спокойный. Домашний.

И впервые за долгое время она не составляла в голове план на завтра. Она просто была здесь. С ним. С ними. В этом шумном, неэффективном, но таком живом мире.

– Ну что, соседка, – господин Громов подмигнул ей через стол. – Привыкаете к семейной жизни?

Алиса посмотрела на Марка, который в этот момент пытался объяснить младшему, почему нельзя кормить хомяка печеньем («он же лопнет, как воздушный шарик, и будет не хомяк, а хомячье облачко»), и вдруг ответила:

– Привыкаю. Кажется, это… эффективно.

Громов захохотал, хлопнув себя по колену, а Марк обернулся на неё через плечо, и в его глазах блеснуло что-то очень похожее на гордость.

– Прогресс, – сказал он одними губами.

Алиса кивнула и взяла ещё один пирожок. С капустой. В конце концов, углеводы – это тоже источник энергии. А энергию им теперь нужно много. Впереди была ночь, новые дни, новые вызовы и – главное – они вдвоём. Впервые по-настоящему. Без навязанной связи. Без принуждения. Просто потому что выбрали.

И это было страшнее и прекраснее любого артефакта.

Глава 21

Глава 2. Тридцать свечей и одна непредвиденная переменная

Три дня до дня рождения пролетели с пугающей скоростью.

Для Алисы, привыкшей измерять время количеством выполненных задач и прочитанных страниц отчётов, это было непривычно. Она просыпалась – и сразу натыкалась на Марка, который уже хозяйничал на кухне (читай: создавал стратегически опасные зоны из рассыпанной муки и немытой посуды). Она садилась за рабочие записи – и он подсовывал ей чашку с кофе, неизменно нарушающим все мыслимые пропорции. Она пыталась систематизировать мысли о новой конфигурации их связи – и он звал её смотреть на закат с крыши, потому что «сегодня облака особенно хаотичны, тебе понравится».

И самое ужасное – ей действительно нравилось.

Громовы стали постоянными гостями. Вернее, гостила в основном их жизнь – шумная, яркая, вторгающаяся в Алисино пространство с пугающей регулярностью. Дети то и дело стучали в дверь, требуя «дядю Марка показать фокус», собака Жужа умудрилась проникнуть в квартиру три раза (дважды через незапертую дверь, однажды – через окошко, что Алиса до сих пор отказывалась считать возможным), а госпожа Громова регулярно приносила пироги, глядя на Алису с таким выражением, будто та была бездомным котёнком, которого наконец-то пристроили в хорошие руки.

– Привыкайте, милочка, – говорила она, вручая очередную порцию углеводов. – Семейная жизнь – она такая. Беспорядок, конечно, но без него скучно.

– Это не семейная жизнь, – в сотый раз поправляла Алиса. – Это временное стратегическое партнёрство с элементами совместного проживания.

– Ага, – кивала госпожа Громова с видом заговорщицы. – Я тоже так своему говорила, когда он только с лягушками своими пришёл. А теперь вон оно как – двадцать лет вместе, трое детей, собаки, хомяк и полный порядок в душе. Хотя в доме – полный хаос. Но это уже мелочи.

Марк, слышавший эти разговоры, только ухмылялся и подмигивал Алисе.

А на второй день случилось то, что когда-нибудь должно было случиться.

Омелия позвонила.

Алиса как раз пыталась восстановить хронологический порядок в своём рабочем ежедневнике, куда Марк по неосторожности пролил кофе, оставив на страницах художественные разводы цвета сепии. Коммуникатор замигал, и она машинально щёлкнула защёлкой.

– Алиса! – голос младшей сестры ворвался в комнату, как ураган. – Ты не представляешь, что случилось!

– Перечисли возможные варианты, и я скажу, удивлюсь ли, – сухо ответила Алиса.

– Мамина подруга Кларисса видела тебя в городе! С мужчиной!

Алиса замерла. В голове мгновенно пронеслась картина: вчера они с Марком ходили на рынок за продуктами (вернее, Марк ходил, а она контролировала бюджет и пыталась не дать ему купить «вот эту удивительную светящуюся баночку, Коверт, это же потенциальный артефакт!»). Видимо, знакомая матери оказалась там же.

– Это не мужчина, – машинально сказала Алиса. – Это стратегический партнёр.

– Ага, – Омелин голос сочился ехидством. – Мама говорит, что стратегические партнёры обычно не держат своих партнёрш за руку и не покупают им цветы. Даже если эти цветы – полевые сорняки, которые партнёрша пытается незаметно выкинуть в лужу.

Алиса вспомнила вчерашний эпизод. Марк действительно сорвал у дороги какой-то синий цветок и вручил ей с совершенно серьёзным видом. Она действительно попыталась объяснить, что цветок завянет и это неэффективно. А он ответил: «Коверт, он завянет, но сейчас он красивый. Как ты. Просто прими это».

Она приняла. Цветок теперь стоял в стакане на её рабочем столе, нарушая все принципы организации пространства, но почему-то не вызывая желания его выкинуть.

– Это рабочий момент, – слабо возразила Алиса.

– Алиса, – голос Омелии стал серьёзным. – Ты пять лет ни с кем не появлялась на людях. А тут вдруг «стратегический партнёр», цветы, совместные походы на рынок. Мама в панике. Она уже второму составу пирогов тесто месит. Папа молчит, но это его «многозначительное молчание», когда он уже всё для себя решил. Милана рвётся в столицу, чтобы «оценить кадр лично». А я просто хочу знать: это серьёзно?

Алиса открыла рот и закрыла. Она не знала, что ответить. Серьёзно? Что значит «серьёзно» в контексте их отношений? Они были связаны магией, потом развязаны, потом снова связаны – но уже по-другому. Они жили вместе, но это было «стратегическое партнёрство».

– Я не знаю, – честно сказала Алиса. Это было самое страшное признание в её жизни. Она всегда знала. Всегда. А тут – не знала.

Омелия помолчала, потом выдохнула:

– Ого. Ты правда не знаешь. Это серьёзнее, чем я думала. Я рада за тебя. Правда. Кто бы он ни был – если ты с ним перестала всё анализировать хотя бы на минуту, значит, он того стоит.

Коммуникатор погас. Алиса долго сидела, глядя на цветок в стакане. Потом в комнату вошёл Марк, с мукой в волосах и гордой улыбкой человека, только что победившего в неравной битве с тестом.

– Коверт! – объявил он. – Я испёк хлеб! Ну, почти. Он, кажется, живой. Но в хорошем смысле. Ты должна это видеть.

Алиса посмотрела на него. На муку в его волосах, на счастливые глаза, на руки, перепачканные тестом. И вдруг поняла, что ответ на вопрос сестры – есть. Просто он не формулируется словами. Он формулируется вот этим: его улыбкой, её цветком на столе, их общим утром, их общей жизнью.

И в этот момент Алиса поняла окончательно: она пропала. Потому что этот человек, этот ходячий хаос, этот невыносимый нарушитель всех её правил – он становился её домом. Не квартира с эргономичными полками. А он.

Утро началось с сообщения.

Алиса, привыкшая просыпаться ровно в семь без будильника (организм – идеальные часы, если его правильно настроить), ещё не открыла глаза, а уже почувствовала что-то неладное. Во-первых, пахло кофе. Не её утренним, ритуальным, заваренным по строгому алгоритму, а каким-то другим – наглым, вторгшимся на её территорию. Во-вторых, кто-то тихо напевал за стенкой. Фальшиво.

Марк. Он определённо учинил заговор на её кухне.

Она села на кровати, потянулась к тумбочке за очками (для чтения мелких надписей на артефактах, зрение было идеальным, но бережёного бог бережёт) и увидела зеркальце-коммуникатор. Оно мигало зелёным. Новое сообщение.

Она щёлкнула защёлкой, и в потускневшей поверхности проявились знакомые каракули – круглый, детский почерк младшей сестры, Омелии.

«Алиса! Сегодня твой день рождения (я не забыла, в отличие от некоторых)! Мама сказала, что, если ты не приедешь, она приедет сама. И привезёт торт. И альбом с твоими детскими снимками. И будет показывать всем соседям. Подумай о своей репутации в Гильдии. Ждём к вечеру. И привози своего мага! Мы хотим посмотреть на человека, который согласился с тобой жить. Омелия. P.S. Это не обсуждается».

Алиса замерла. В голове завертелись цифры, вероятности, варианты отказа. Вариант А: сослаться на срочную работу – неправдоподобно, у неё отгул. Вариант Б: сказать, что Марк болен – он только что напевал на кухне, свидетельство тому – фальшивые рулады. Вариант В: признать поражение и поехать.

В комнату вошёл Марк. С подносом. На подносе стояла чашка кофе (налито явно на глаз, не до стандартных двухсот миллилитров), тарелка с яичницей (желток растёкся – святотатство!) и один-единственный цветок в маленькой вазочке. Полевой, сорванный где-то во дворе, явно не из магазина.

– С днём рождения, – сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только тепло и лёгкая, очень милая неловкость. – Я не знал, что дарить человеку, у которого всё разложено по полочкам. Поэтому…приготовил праздничный завтрак.

Алиса смотрела на поднос. Кофе был не по протоколу. Яичница – преступление против кулинарной эстетики. Цветок – сорняк, если быть точной. И всё вместе это было… невыносимо трогательно.

– Спасибо, – сказала она, и голос предательски дрогнул. – Ты… нарушил все мыслимые пункты утреннего регламента.

– Знаю, – улыбнулся он. – Горжусь собой.

Она взяла чашку, сделала глоток. Кофе был отвратительным – слишком сладким, с молоком, которое он добавил без спроса. Она сделала ещё глоток.

– Нам нужно ехать, – сказала она, ставя чашку.

– Куда?

– Ко мне домой. В смысле, к родителям. На день рождения. Мама прислала ультиматум.

Марк замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, любопытство, лёгкий ужас и – о, ужас! – предвкушение.

– Твоя семья? – переспросил он. – Та самая, про которую ты говорила «они есть, и этого достаточно»?

– Да.

– И они хотят познакомиться со мной?

– Похоже на то.

– Моя мать угрожает альбомом с детскими магснимками, если мы не приедем. Это не приглашение. Это ультиматум.

Марк посмотрел на неё долгим взглядом, потом вдруг широко улыбнулся:

– Коверт. Твоя мать – мой кумир. Она использует психологическое оружие массового поражения. Я просто обязан познакомиться с таким стратегом.

Марк медленно поставил поднос на тумбочку (не на ту, которую Алиса мысленно назначила как «безопасную для еды», но она решила не заострять). Его глаза загорелись тем самым опасным огоньком, который обычно предшествовал либо гениальным идеям, либо катастрофам.

– Коверт, – сказал он очень серьёзно. – Ты понимаешь, что это мой шанс?

– Чей шанс? На что?

– На то, чтобы увидеть тебя маленькую. Узнать все твои детские тайны. Найти компромат на ближайшие десять лет. – Он широко улыбнулся. – Только дай мне пять минут, чтобы собраться и мысленно подготовиться к встрече с родителями девушки, с которой я живу.

– Мы не живём, мы временно сосуществуем в рамках стратегического партнёрства, – машинально поправила Алиса.

– Конечно-конечно. Я скажу твоей маме то же самое. Уверен, она обрадуется.

Алиса посмотрела на него, на поднос с кофе, на цветок-сорняк, на мигающее зеркальце с ультиматумом от сестры. И вдруг поняла: выбора нет. Есть только принятие реальности.

– Хорошо, – сказала она. – Но предупреждаю сразу. Моя семья – это не Громовы. Это… сложнее.

– В смысле?

– В смысле, у них есть альбомы с магснимками. И они не стесняются их показывать.

Марк просиял так, будто ему пообещали ключи от сокровищницы.

Дорога до родного городка Алисы, Перекати-Лужка, заняла около трёх часов на портальном дилижансе и ещё полчаса пешком от остановки до околицы. Марк всю дорогу вёл себя подозрительно тихо, только поглядывал на Алису с каким-то новым, изучающим выражением.

– О чём ты думаешь? – не выдержала она на середине пути.

– О том, – медленно сказал он, – что ты никогда не рассказывала о детстве. Ну, кроме тех историй про сельдь и шкаф. А я хочу знать всё. Какая ты была в пять лет? В десять? Когда первый раз влюбилась?

– Это не имеет отношения к делу, – отрезала Алиса, но почему-то покраснела.

– Имеет, – мягко сказал Марк. – Потому что та девочка, которая строила ловушки из банок и плакала над разорванной тетрадкой, – это ты. И я хочу её знать.

Алиса помолчала, глядя в окно. За стеклом проплывали аккуратные крестьянские наделы, перемежающиеся перелесками. Где-то там, в такой же глуши, прошло её детство. Она вдруг поймала себя на мысли, что никогда не пыталась смотреть на него со стороны – только изнутри, через призму вечной борьбы за порядок.

– В пять лет, – начала она медленно, словно диктуя служебную записку, – я организовала первый в своей жизни реестр. Игрушек. Со снимками и описанием мест хранения. Мама говорила, что это было… мило. Хотя сама она постоянно забывала, куда положила мои записи, и пользовалась ими, чтобы разжигать печку.

Марк фыркнул, но промолчал, боясь спугнуть.

– В десять лет, – продолжала Алиса, и голос её стал чуть тише, – я уже твёрдо знала, что из трёх сестёр и двух братьев только Омелия имела шанс стать организованным человеком. У неё был потенциал. Но она предпочла выйти замуж и завести детей. Это было… неэффективно, но она выглядела счастливой.

Она запнулась, вспоминая Омелию – вечно растрёпанную, вечно в окружении орущих детей, но с такой светлой улыбкой, что у Алисы каждый раз что-то щемило внутри.

– Милана, средняя, всегда была самой красивой, – добавила она, и в голосе её впервые прозвучало что-то похожее на гордость. – Она шила. Сначала куклам, потом себе, потом на заказ. Теперь у неё своя мастерская. Она шьёт для аристократок из губернии. Они считают её гением. Она действительно гениальна, хотя и невыносима в общении.

– А братья? – осторожно спросил Марк.

– Мартин, старший, – инженер. Вечно что-то чинит, конструирует, изобретает. У него вечно перепачканы руки, и он разговаривает с механизмами. Механизмы, кажется, его слушаются. – Алиса помолчала. – Он единственный, кто не пытался меня переделать. Просто принимал такой, какая есть. Я… я ценю это.

Она отвернулась к окну, чтобы Марк не видел её лица.

– А младший, Ирвин, – продолжила она чуть глуше. – Он родился, когда мне было уже пятнадцать. Я его почти не застала. Уехала в столицу учиться, а он остался. Теперь присылает письма. Корявым почерком, с ошибками, но каждую неделю. Рассказывает о своих оценках, о первой влюблённости, о том, как мама печёт пироги. Я… я отвечаю. Сухо, по делу. Но отвечаю.

Марк молчал, и это молчание было лучше любых слов.

– Когда я в первый раз влюбилась, – вдруг сказала Алиса, и он вздрогнул от неожиданности, – мне было четырнадцать. Это был сын соседей. Он играл на лютне и читал стихи. Я составила подробный анализ его творчества с точки зрения ритмики и смысловой нагрузки. Ему не понравилось.

Марк поперхнулся воздухом.

– Ты составила анализ его стихов? – переспросил он, когда смог говорить. – Вместо того чтобы просто слушать?

– Я слушала, – возразила Алиса. – И анализировала одновременно. Это называется многозадачность. Он не оценил.

– Бедный парень, – выдохнул Марк, но в голосе его звучало не сочувствие, а какое-то дикое, восторженное уважение. – Он не понимал, какое сокровище ему досталось. Анализ стихов! Это же… это же гениально!

– Он предпочёл девушку, которая просто хлопала ресницами и говорила, что всё прекрасно, – сухо заметила Алиса. – Я сделала выводы о несовершенстве человеческих предпочтений и больше не экспериментировала.

– И правильно, – кивнул Марк. – Экспериментировать надо с теми, кто понимает ценность анализа. Например, со мной.

Она покосилась на него. Он смотрел на неё с таким выражением, будто только что выиграл в лотерею.

– Ты странный, – сказала она.

– Знаю. И тебе это нравится.

– Я этого не говорила.

– Твои уши сказали за тебя.

Алиса машинально коснулась уха – и тут же отдёрнула руку, поняв, что попалась. Марк довольно засмеялся.

– Расскажи ещё, – попросил он. – Про родителей. Какие они?

– Мама, – начала Алиса, и голос её невольно потеплел, – печёт лучшие пироги в мире. Она не следует рецептам – просто… чувствует. Это бесит. Это невозможно систематизировать. Но это работает. Каждый раз, когда я приезжаю домой, она встречает меня с новым пирогом. Даже если я не предупреждала. Даже если приезжаю среди ночи. Пирог есть.

– Волшебство, – благоговейно прошептал Марк.

– Чистой воды хаос, – поправила Алиса. – Но да. Волшебство.

– А отец?

– Отец молчит. Он почти всегда молчит. Но когда я в четырнадцать лет объявила, что уезжаю в столицу поступать в академию, он три дня ходил за мной хвостом и молча чинил всё, что попадалось под руку. Починил крыльцо, забор, сарай и сломанный стул, на котором никто не сидел лет пять. А потом, перед отъездом, сунул мне в карман конверт с деньгами и сказал: «Если что – возвращайся. Место всегда будет».

Она замолчала. В горле стоял комок, который никак не хотел проглатываться.

– Я справилась и не вернулась, – добавила она тихо. – Не потому что не хотела. Потому что боялась, что если вернусь – уже не уеду. Что останусь там, в этой тихой заводи, и буду печь пироги и чинить стулья. А я… я не умею печь пироги.

– Научишься, – сказал Марк просто. – Я помогу.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. У меня есть теория, что пироги – это как магия. Если порядок и хаос смешать в правильной пропорции, получится вкусно. Твой порядок даст точную дозировку ингредиентов. Мой хаос – непредсказуемость результата. Это будет гениально.

– Или несъедобно.

– Тоже вариант. Но мы и тут что-нибудь придумаем.

Алиса не выдержала и улыбнулась. Совершенно неэффективно, совершенно не по протоколу, но от всей души.

– Знаешь, – сказала она, – а ведь они тебе понравятся. Мои родители.

– Конечно, понравятся, – кивнул Марк. – Я вообще произвожу хорошее впечатление, когда не пытаюсь танцевать с кристаллами.

– А когда пытаешься?

– Тогда я производитель неизгладимого впечатления. Что тоже неплохо.

Алиса закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. И всю оставшуюся дорогу она ловила себя на том, что украдкой на него посматривает. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, смотрел в окно и улыбался своим мыслям. Просто улыбался. Без масок. Без защиты.

«Опасная ситуация, – подумала Алиса. – Требует немедленного анализа и разработки стратегии защиты».

Но стратегия, как назло, не разрабатывалась. В голове было пусто и тепло одновременно. А сердце – этот глупый, не поддающийся контролю орган – продолжало твердить одно и то же, назойливо и настойчиво:

Дом Ковертов оказался небольшим, деревянным, с резными наличниками и палисадником, в котором буйствовали цветы. За забором виднелись яблони, кусты смородины и, кажется, небольшая теплица. Из трубы вился дымок, пахло пирогами и ещё чем-то домашним, неуловимым.

– Мило, – прокомментировал Марк, оглядывая фасад. – Очень… непохоже на тебя.

– Это дом родителей, – сухо сказала Алиса. – Я здесь только выросла. Это не значит, что я такая же.

– А какая ты?

Она не успела ответить, потому что калитка распахнулась, и на улицу вылетела Омелия – младшая, двадцати пяти лет, круглолицая, с такими же голубыми глазами, как у Алисы, но совершенно другим выражением: живым, любопытным, чуть озорным. За ней, с разницей в несколько секунд, высыпали трое детей разного возраста, муж Омелии (пытающийся удержать младшего за шкирку) и огромный лохматый пёс, который с радостным лаем понёсся на Алису.

– Сестра! – завопила Омелия, повисая у Алисы на шее. – Приехала! Мама, папа, Алиса здесь! И она не одна!

Алиса, с трудом высвободившись из объятий сестры и отбиваясь от собаки, которая пыталась лизнуть её в нос, представила Марка:

– Это Марк. Мой… стратегический партнёр.

Омелия уставилась на Марка с нескрываемым интересом. Дети уставились на него с нескрываемым любопытством. Пёс уставился с явным намерением облизать.

– Стратегический партнёр, – медленно повторила Омелия. – Ну надо же. А мама говорила «сожитель».

– Мама ошибается.

– Мама никогда не ошибается, – философски заметил муж Омелии, Зигмунд, наконец поймав младшего. – Она просто иногда интерпретирует факты в свою пользу.

Марк шагнул вперёд, к детям. Он присел на корточки, оказавшись на одном уровне с трёхлетним Мишкой, который смотрел на него с подозрением.

– Привет, – серьёзно сказал Марк. – Я волшебник. А ты кто?

– Я Мишка, – насупился мальчик. – А волшебников не бывает.

– Бывает. Хочешь, докажу?

Мишка поколебался секунду, потом кивнул. Марк вытащил из кармана монетку, показал всем, зажал в кулаке, дунул – и монетка исчезла. А потом появилась у Мишки за ухом.

Дети взвизгнули от восторга. Старшая, семилетняя Лиза, тут же потребовала показать, «как это работает», средний, пятилетний Дориан, начал шарить по своим карманам в поисках монет, а младший Мишка уже вцепился Марку в штанину с криком «Ещё!».

Омелия посмотрела на сестру с новым уважением:

– Он умеет обращаться с детьми. Это плюс.

– Он умеет создавать хаос, – поправила Алиса. – Дети – частный случай хаоса. Закономерная реакция.

– Ага, – Омелия хитро прищурилась. – А ты на него смотришь так, будто он не хаос, а решение уравнения. Очень показательно.

– Я смотрю аналитически.

– Ты смотришь влюблённо.

Алиса открыла рот для уничтожающего ответа, но в этот момент из дома вышли родители.

Мать, Илва Коверт, была уменьшенной копией будущей Алисы – такие же правильные черты, такие же голубые глаза, но с мягкостью во взгляде, которой у дочери никогда не было. Она вытирала руки о фартук и улыбалась так широко, что улыбка, казалось, занимала пол-лица.

– Алисочка! – всплеснула она руками. – Наконец-то! А мы уж думали, ты опять отговоришься работой! А это, значит, твой… – её взгляд упал на Марка, который в этот момент стоял в кругу детей, с растрёпанными волосами и бумажным самолётиком в руке, – …друг?

– Стратегический партнёр, – в унисон сказали Алиса и Омелия.

Мать моргнула.

– Ну, партнёр так партнёр. Зови в дом, пироги стынут. А ты, – она обернулась к отцу, молчаливо стоящему рядом, – чего стоишь? Помоги гостям с вещами.

Отец, Калеб Коверт, крупный мужчина с добрым лицом и руками, привыкшими к физическому труду, кивнул и молча забрал у Алисы её чемоданчик. На Марка он посмотрел долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Только хмыкнул себе под нос и пошёл в дом.

– Он всегда такой? – шёпотом спросил Марк, когда они заходили в сени.

– Он разговаривает, когда есть что сказать, – ответила Алиса. – Это эффективно.

В доме пахло пирогами, яблоками и ещё чем-то неуловимо детским – может, старыми игрушками, может, воспоминаниями. Алиса оглядела знакомую гостиную с круглым столом под скатертью, пузатым буфетом с посудой и семейными магснимками на стенах. Здесь всё было на своих местах, но в отличие от её квартиры, эти места не были продиктованы эргономикой. Они были продиктованы жизнью.

Марк, предоставленный сам себе (дети временно отвлеклись на обещание пирогов), начал медленно обходить комнату, разглядывая магснимки.

– О, – сказал он, останавливаясь у одной. – А это кто?

Алиса подошла. На снимке была она, лет десяти, с огромными бантами и сердитым выражением лица. Рядом стояла Омелия с разбитой коленкой и счастливой улыбкой.

– Это я, – нехотя призналась Алиса. – На дне рождения Омелии. Я была недовольна, потому что торт поставили не по центру стола.

– Боже, – выдохнул Марк с благоговением. – Ты была прекрасна. Уже тогда боролась за порядок.

– Не смейся.

– Я не смеюсь. Я восхищаюсь.

Подошла Омелия с подносом, уставленным чашками.

– О, это тот самый снимок! Мама, иди сюда, покажи гостю альбом!

– Нет, – резко сказала Алиса, но было поздно.

Мать, услышав призыв, тут же материализовалась из кухни с огромным, потрёпанным альбомом в руках.

– Ой, Марк, вы обязательно должны посмотреть! У нас тут вся Алиса с пелёнок!

– Мама, это неинтересно и не имеет отношения к…

– Имеет! – перебил Марк, усаживаясь на диван и похлопывая по месту рядом с собой. – Садись, Коверт. Будем смотреть компромат.

Алиса обречённо опустилась рядом. Мать раскрыла альбом, и началось.