Сердце Порядка и Хаоса

– Братец, – сказал высокий, и его голос был бархатным и смертельно опасным. – Какая трогательная картина. Наш блудный хаосолог и… гильдейский специалист? Нашли, значит, игрушку. Спасибо за помощь. Мы как раз шли за ней.

Марк медленно поднялся, отряхиваясь. Его лицо было бледным, но улыбка вернулась – острая, как лезвие.

– Себастьян. Какая неожиданная… нет, вообще-то, вполне ожидаемая встреча. «Воронье гнездо» вырядилось в семейные регалии? Или это личная инициатива?

– Семья всегда в приоритете, Маркус, – мягко сказал Себастьян Рифт. – Особенно когда речь идёт о восстановлении её былого… влияния. Этот артефакт – ключ ко многому. И мы благодарны, что ты проделал самую сложную часть работы. А теперь, будь добр, отойди. И уведи свою… подругу. Пока мы добры.

Алиса встала рядом с Марком, её взгляд скользнул от брата к ядру «Сердца», которое начинало излучать всё более тревожные вибрации. В её голове стучала одна мысль: они вытащили древнюю, нестабильную силу, потратили все ресурсы, и теперь за ней пришли те, кто хотел эту силу использовать. И стояли они с пустыми руками, связанные уставшей, болезненной связью, лицом к лицу с хорошо вооружёнными профессионалами.

Глава 17

Глава 17. Семейный разговор с участием древнего артефакта

Слова Себастьяна повисли в мёртвом воздухе амфитеатра, тяжёлые, как свинец. Эхо от разорвавшейся косы их энергии всё ещё звенело в ушах, а в центре, над чёрной водой, вращалось «Сердце Хаоса» – вырванная из небытия угроза.

– Отойди, братец, – повторил Себастьян, и в его бархатном голосе зазвучала сталь. Кристалл на его посохе вспыхнул ярче, высвечивая холодные, отточенные черты лица. – Ты выполнил отведенную тебе роль и привёл нас к цели. Теперь можешь уходить. С твоей… попутчицей.

Коренастый боец с синими клинками (Алиса мысленно присвоила ему кодовое имя «Лезвие») сделал полшага вперёд, его поза говорила о готовности в любой момент перейти от слов к очень быстрым и болезненным действиям.

Марк не отступил. Он выпрямился, и с него словно сдуло маску усталого шута. Остался маг-хаосолог, стоящий на краю разлома реальности, с пустыми руками, но с глазами, в которых бушевала настоящая буря.

– Роль? – тихо переспросил он. Голос был спокоен, но в этой тишине он резал, как стекло. – Ты всё ещё думаешь, что я твоя пешка, Себ? Ты и папаша? Что я «блудный», что я «ошибка», которую можно использовать, а потом отбросить? Уже шесть лет, братец. Я стал не пешкой. Я стал стихийным бедствием. И сегодня ты в эпицентре.

Он не сделал ни одного жеста, но воздух вокруг него завибрировал. Не магия в привычном смысле – это была сама атмосфера, сгущаясь, нагреваясь и охлаждаясь в случайных точках, создавая невидимые вихри. Мёртвые ветви деревьев на краю амфитеатра затрещали, как будто их тянули в разные стороны.

Себастьян лишь приподнял бровь, но в его глазах мелькнуло раздражение.

– Патетично, Маркус. Всегда с тобой было патетично. Но сейчас ты устал, связан с этой… девицей, и вы оба на нуле после вашего маленького фокуса. Не тяни резину. Хрок?

Боец рванулся вперёд с пугающей скоростью, синие клинки оставили в воздухе светящийся шлейф. Его цель была очевидна – не убийство, а нейтрализация. Обездвижить Марка, отбросить Алису.

Но Марк не стал уворачиваться или контратаковать заклинанием. Он сделал нечто иное. Он шагнул навстречу.

И в этот миг Алиса поняла его замысел. Он был безумен. Он был гениален. Он был абсолютно в его стиле.

Хрок оказался в двух шагах, занося клинок для удара плоской стороной. И Марк, всё ещё смотря в глаза брату, просто… отпустил щит. Тот внутренний барьер, что всегда сдерживал его хаос от полного, дикого выплеска. Он направил этот неконтролируемый выброс внутрь их связи. Прямо в ту самую раскалённую нить, что связывала его с Алисой.

Это было похоже на то, как если бы в идеально отлаженный механизм влить раскалённую лаву. Алиса вскрикнула от шока и боли – это было не физическое ощущение, а взрыв чистого, нефильтрованного хаоса в самом центре её упорядоченного существа. Её собственная магия, реактивная и точная, взревела в ответ как раненый зверь, защищающий свою территорию.

Их связь, обычно пульсирующая ровным светом, на миг вспыхнула ослепительным белым заревом, вырвавшись наружу и окутав их обоих сияющим, нестабильным ореолом. Хрок, уже начавший удар, влетел прямо в это сияние.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Его идеальные, магически усиленные клинки запели на непредсказуемых частотах, затем искривились, как воск у огня, и с громким треском разлетелись на сотни раскалённых осколков, которые, не долетев до земли, испарились в сизый дым. Самого бойца отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, с глухим стуком приземлившуюся у ног ошеломлённого Себастьяна. Он не был убит, но лежал без сознания, дымясь, с волосами, вставшими дыбом от статики.

Наступила секунда оглушительной тишины. Даже «Сердце Хаоса» на мгновение замерло в своём вращении.

Себастьян Рифт смотрел на брата, и на его безупречном лице впервые появилась трещина. Недоумение. Это выходило за рамки его расчётов. Он ожидал уставшего мага, а столкнулся с феноменом.

– Что… что ты сделал? – спросил он, и в его голосе впервые не было снисходительности.

Марк стоял, тяжело дыша, лицо его было искажено болью и странным торжеством. Алиса, опираясь на него, тоже еле держалась на ногах. Внутри неё всё горело и перестраивалось.

– Я не сделал ничего, – хрипло сказал Марк. – Мы просто… перестали сдерживаться. Наша связь – это не цепь, Себ. Это реактор. И ты только что получил крошечную пробу того, что происходит, когда мы его… раскочегариваем.

Боль от дикого выброса отступала, сменяясь леденящей пустотой и истощением. Алиса чувствовала, как её магия, всегда такая послушная, теперь бродит внутри беспокойным, непредсказуемым током. Они выдохлись. А у Себастьяна ещё был посох, холодный расчёт и, вероятно, еще не один запасной план в рукаве.

Именно в этот момент «Сердце Хаоса» решило, что на него недостаточно обращают внимания. Оно просто… активировалось по-настоящему. Тёмно-вишнёвое ядро перестало вращаться и зависло неподвижно. Затем из него во все стороны, медленно и неумолимо, как щупальца спрута, потянулись тени. Это были сгустки активного, пожирающего анти-порядка, чистого распада. Они не разрушали материю – они заставляли её забывать свою форму, свои связи. Камень, которого коснулась тень, рассыпался в пыль без звука. Мёртвое дерево склонилось и истлело за секунды.

Одна из таких теней, извиваясь, поползла прямо к тому месту, где лежал без сознания Хрок. Себастьян, забыв на мгновение о брате, отскочил назад с грациозной быстротой, его лицо исказил ужас. Он понимал природу этой угрозы лучше них.

– Маркус! Останови это! – крикнул он, и в его голосе прозвучала настоящая, неконтролируемая паника. – Оно выжжет всё! Включая нас!

Но Марк и Алиса не могли его остановить. У них не было сил. Они могли лишь смотреть, как тень ползёт к телу бойца, и понимать, что будет дальше. Она коснётся его, и он исчезнет. Затем поползёт дальше. К ним. К Себастьяну. К Торгриму на склоне. А потом… вырвется за пределы амфитеатра. И понесётся по болоту, а затем, возможно, и дальше, оставляя за собой полосу абсолютного, безмолвного небытия.

В этот миг Алиса Коверт приняла решение. Не на основе протокола. Не на основе расчёта. На основе чистого, животного инстинкта выживания и той странной, новой логики, что родилась в её голове за эти безумные дни.

Она рванулась вперёд к Марку. Схватила его за руку. Не для поддержки. Для направления.

– Не гасить! – выкрикнула она, глядя ему в глаза, в которых отражалось то же самое осознание катастрофы. – Направить! Твой хаос – двигатель! Мой порядок – руль! В него!

Она указала свободной рукой на висящее «Сердце Хаоса».

Марк понял. Это был прыжок в бездну. Но альтернатива была хуже. Он кивнул, коротко, резко.

Они снова соединили руки. Но на этот раз не для создания жгута. Они позволили тому самому реактору – их сплетённой, нестабильной, дикой энергии – вырваться наружу волной. Широкой, необузданной, ослепительно-белой волной смешанного порядка и хаоса, которая помчалась прямо в ядро артефакта.

Идея была безумной. Если их первая попытка была хирургической операцией по извлечению, то теперь они пытались перезарядить батарейку коротким замыканием.

Волна ударила в «Сердце Хаоса».

Наступил момент абсолютной, немой паузы. Ядро поглотило энергию. Тени замерли.

Затем мир взорвался – не огнём и грохотом, а молчаливым катаклизмом.

Из ядра во все стороны пошла рябь. Видимые искажения пространства, похожие на круги на воде, но только круги эти были сделаны из разных версий реальности. В одном секторе амфитеатра трава вдруг стала изумрудно-зелёной и живой, в другом – обратилась в пепел. Вода на миг стала чистой и голубой, затем – кроваво-красной. Воздух наполнился то ароматом цветущего луга, то смрадом горящей плоти. Это был хаос, но не разрушительный, а… вариативный. Мир на миг забыл, каким он должен быть, и показал все свои возможные состояния сразу.

Волна искажений докатилась до Себастьяна. Он вскинул посох, пытаясь стабилизировать пространство вокруг себя, но его безупречный костюм вдруг стал лохмотьями, затем на миг превратился в роскошные парчовые одеяния, а его лицо на секунду состарилось на пятьдесят лет, прежде чем вернуться в норму. Он отступил в ужасе, больше не думая об артефакте, а лишь о собственном выживании.

Рябь исчезла. Искажения пропали, стёртые невидимой ладонью, словно ошибки с грифельной доски. «Сердце Хаоса» по-прежнему висело в центре, но теперь оно не излучало угрозы – только ровное, тёплое, вишнёвое свечение, похожее на свет забытого в глубине пещеры самоцвета. От него к Алисе и Марку тянулись две тонкие, почти невесомые, но невероятно прочные нити: одна – серебристая, прямая и ясная; другая – переливающаяся всеми оттенками от индиго до янтаря, извивающаяся в невидимых потоках. Артефакт нашёл свои якоря. Нашёл баланс. Он больше не был неконтролируемой силой в разломе – он стабилизировался их связью, этим странным, вынужденным союзом противоположностей.

И тишина ушла.

Не сразу, не взрывом, а как отступающий прилив. Сначала это был одинокий звук – кап. Чистый, звонкий, сорвавшийся с мокрой ветки где-то за спиной. Затем – лёгкий, едва уловимый шелест. Не ряски, а просто воздуха, осторожно движущегося между стволами, будто проверяющего, можно ли. Потом, издалека, робко и нерешительно, донеслось первое за этот вечер кваканье – одинокий, вопросительный голосок из трясины. И вот уже ему ответил второй, третий, и привычная болотная симфония, которую они раньше не замечали, зазвучала с новой силой: стрекот ночных насекомых, скрип старых деревьев, даже собственное дыхание – всё это вернулось, наполнив пространство плотной, живой тканью звуков.

Тишина отступила. Но та, что пришла ей на смену, не была прежней, оглушающей немотой. Она была… спокойной. Мирной. Воздух перестал вибрировать от напряжения. Давление, давившее на виски и сковывавшее лёгкие, ушло, оставив после себя лишь лёгкую, почти приятную пустоту и запах влажной земли, очищенный озоном. Даже свет от артефакта казался теперь не вторжением, а частью этого нового, восстановленного покоя – как огонёк далёкого фонаря в безопасной гавани.

Алиса сделала первый полный, свободный вдох, и звук этого вдоха был громче любого заклинания.

Себастьян Рифт застыл, будто сам превратился в один из мёртвых камней амфитеатра. Бледность не шла к его аристократическому лицу, делая его похожим на старую мраморную статую, а изодранный плащ развевался, как стяг поверженной армии. Его взгляд, ранее такой расчётливый и холодный, метался от их сплетённых рук к вишнёвому ядру, от ядра – к тончайшим, но невероятно прочным нитям, связывавшим брата с женщиной. И в этих глазах, наконец, проступило не просто поражение, а шокированное, беспомощное понимание. Он проиграл. Не из-за слабости или просчёта. Он проиграл потому, что играл в другую игру – в игру контроля, силы, подчинения. А они… они по нелепой случайности открыли нечто большее.

– Убирайся, Себ, – сказал Марк. Не громко. Даже не угрожающе. Просто констатация факта, тихая и неумолимая – Забери своего громилу и проваливай. И передай отцу… – он на мгновение запнулся, и в его глазах мелькнула горькая усмешка, – …что его «ошибка», его «позор рода» только что спас эту дыру, а может, и кусок мира побольше, от стирания в пыль. И что у меня теперь есть своя… семейная реликвия.

Себастьян задержал взгляд на светящемся ядре. Потом на нитях, что казались тоньше паутины и прочнее стального троса. Потом – на их руках, всё ещё сцепленных в едином порыве. Что-то дрогнуло в глубине его безупречной ледяной маски. Не амбиции – они обратились в пепел. Не расчёт – от него не осталось и камня на камне. Может быть, просто усталость от вечной погони за призраком силы, который только что оказался у него под носом и тут же стал недосягаемым навсегда. Он медленно, будто каждое движение давалось невероятным усилием, кивнул. Подошёл к телу Хрока, накинул на неё клочья бывшего плаща и, не проронив больше ни слова, поволок прочь, вверх по склону, где его уже ждал холодный, безучастный туман.

И они остались одни. В огромном, внезапно ставшем тихим и почти уютном каменном амфитеатре. С висящим в воздухе «Сердцем Хаоса», которое больше не было чудовищем из кошмара. Оно стало деталью пейзажа. Странной, сверхъестественной, но своей. Частью их пейзажа.

Ноги Алисы подкосились, и она мягко опустилась на колени, будто кто-то выдернул из-под неё все кости сразу. Марк рухнул рядом, с глухим стуком ударившись локтем о камень, но, кажется, даже не заметив этого.

– Ну что, Коверт, – выдохнул он, и в этом выдохе смешались вся усталость мира и крупица дикого, невероятного торжества. Он смотрел на вишнёвое сияние, и оно отражалось в его глазах крошечными тёплыми искорками. – Похоже, связь мы не разорвали. Мы её…прокачали. До комплектации с бесплатным приложением в виде древнего артефакта неопределённой мощности. Нашли вторую половинку для нашего дурацкого Сердечка.

Алиса молча наблюдала за серебристой нитью, тянущейся от её груди к ядру. Она чувствовала его теперь. Не как угрожающее инородное тело, а как… новый орган восприятия. Дополнительный контур в её внутренней схеме. Источник силы – дикий, необъяснимый, пугающий – но теперь вписанный в систему. В их систему. Странную, тройную, хрупкую и монументальную одновременно.

– Баланс, – прошептала она, и слово повисло в воздухе, обретая вес. – Не подавление. Не уничтожение одного другим. А… симбиоз. Мы не избавились от Сердца. Мы стали его хранителями. Оба.

– Звучит как пожизненная контрактная должность, – хрипло рассмеялся Марк, и смех тут же перешёл в надсадный кашель. – Без выходных, больничных и сезонных премий. Только экстрим, непредсказуемый график и пенсия в лучшем случае посмертная.

Сверху, с границы амфитеатра, донёсся голос, в котором усталость битвы боролась с профессиональной въедливостью и здоровым стремлением сохранить шкуру:

– Эй, там! Можно считать представление оконченным? Или мне заказывать могильщиков и писать за вас завещание на месте?

Алиса и Марк переглянулись. Устало выдохнули почти синхронно. И в этом взгляде, помимо изнеможения, было уже что-то новое —начало какого-то глупого, частного, общего языка.

– Всё, старина, отбой тревоги, – крикнул Марк, делая слабый взмах рукой. – Спускайся, если не боишься. Мы тут… э-э-э… обзавелись домашним питомцем. Немного доисторическим, слегка радиоактивным, но вроде как приручённым. Надеюсь.

Алиса откинула голову назад, закрыв глаза. Перед её внутренним взором, поверх тёмных пятен усталости, уже строчились невидимые строки новых планов, складывались в столбцы вопросы. Транспортировка. Сокрытие. «Вороньё». Гильдия. Тройная связь. Уравнение с десятком неизвестных и сотней рисков.

Но самый первый, главный и не подлежащий обсуждению пункт любого будущего плана был уже написан, утверждён и подписан их совместным существованием в эту самую секунду.

Они выжили. И сделали это вместе. Всё остальное – уже детали.

Глава 18

Глава 18. Цена металла и крик пустоты

Торгрим спускался по склону медленно, будто нёс на плечах невидимый, но чудовищно тяжёлый груз. Его обычная, привычная хмурость куда-то исчезла – лицо стало чужим, пустым, словно у человека, который наконец перестал бороться и позволил течению унести себя в никуда. Он не смотрел на висящее в воздухе «Сердце», не бросил взгляда на обессиленных магов, сидящих на земле. Его глаза, всегда такие живые и цепкие, теперь были остекленевшими, устремлёнными куда-то внутрь себя, туда, где, наверное, лежали стопками старые долговые расписки, невыполненные обещаниями и та самая цена, которую однажды приходится платить каждому.

– Ну что, выжили, – пробормотал он в пространство, и голос его звучал плоско, безжизненно, будто говорил не он, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. – Молодцы. Артефакт себе нашли. Красиво светится.

Марк, всё ещё сидящий на холодной земле и чувствующий, как каждая кость в теле ноет отдельной, выматывающей болью, заставил себя улыбнуться. Это была привычная защитная реакция – когда страшно, когда больно, когда мир рушится, надо улыбаться. Всегда.

– Не то слово, Бородач, – выдавил он, и голос прозвучал хрипло, но он старался. – Теперь он у нас на довольствии. Как кот, только вселенской важности. Надо думать, как эту махину транспортировать, не вызвав вселенский коллапс по пути. Может, в мешок запихнуть? Или на поводке водить?

Он говорил и говорил, потому что боялся замолчать. Потому что в тишине слишком отчётливо слышался собственный страх.

Торгрим кивнул. Механически, бездумно. И сделал несколько шагов вперёд – прямо к кромке чёрной, неподвижной воды. Встал, глядя на вишнёвое свечение артефакта, и в этом свете его морщины казались глубже, а лицо – старше на сотню лет.

– Транспортировка… Да, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Тут нужен особый подход.

И в этот миг Марк почувствовал. Не магией – той самой своей дикой, звериной интуицией, которая столько раз спасала ему жизнь в тёмных переулках и подозрительных сделках. Воздух изменился. Стал каким-то… другим. Плотнее, что ли. Или тяжелее. Он дёрнулся вперёд, но было поздно.

Рука Торгрима, лежавшая на поясе, метнулась к скрытому карману. Движение было резким, неестественным, словно не он управлял рукой, а кто-то дёргал за ниточки, привязанные к запястью. Гном выхватил небольшой, тусклый металлический диск с выгравированной руной – подавитель магических полей. Грубая, одноразовая, но чудовищно мощная штуковина. Такие делали только по спецзаказу, и только за очень серьёзные деньги. За те деньги, перед которыми меркнет дружба, честь и всё, что считается в этом мире святым.

– Простите, ребят, – выдохнул Торгрим.

В его голосе не было злобы. Вообще ничего не было – только ледяная, вымораживающая душу усталость человека, который слишком долго нёс непосильную ношу и наконец рухнул под ней, придавив собой всех, кто оказался рядом.

– Они заплатили за «сигнал», – сказал он, и слова падали в тишину, как камни в воду. – Чтобы я их вывел на вас. И за помеху… чтобы вы не довели дело до конца. Мне нужны были деньги. Очень нужны. На операцию.

Слово повисло в воздухе – липкое, тяжёлое, чудовищное в своей простоте. Он не объяснял, чью операцию и почему это было важнее всего на свете. Это уже не имело значения. Важен был только поступок. И его цена.

Он швырнул диск. Без замаха, почти апатично – как бросают камень в воду, когда уже всё равно, пойдёт он кругами или утонет молча. Прямо под висящее «Сердце Хаоса». Прямо в самое сердце того хрупкого, только что родившегося равновесия, которое они с таким трудом выстроили.

А сам рухнул на колени, закрыв голову руками, будто пытаясь спрятаться не от взрыва, а от собственного отражения в чёрной воде.

Марк успел только дёрнуться. Только крикнуть:

– НЕТ!

Всё случилось мгновенно.

Диск сработал. Резкий, антимагический импульс, примитивный и грубый, как удар кувалдой по хрустальной вазе, врезался в стабилизированное ядро артефакта.

Алиса не успела даже закричать. Она только почувствовала, как что-то внутри неё – то самое, новое, тёплое, что только-только начало пускать корни в её израненной душе – рванули с мясом, выдернули, растоптали.

Боль была такой, что не описать словами. Не физическая. Хуже. Гораздо хуже. Будто кто-то забрался внутрь и вырезал часть души тупым, ржавым ножом.

«Сердце Хаоса», только что нашедшее покой в их двойной связи, восприняло этот удар как акт абсолютного, немыслимого насилия. Тонкие, едва установившиеся нити, связывающие его с Алисой и Марком, рвались с болью, похожей на вырывание нервов.. И вместе с ними лопнуло что-то важное в них самих. А артефакт, лишённый якорей и атакованный изнутри, сошёл с ума.

Вишнёвое свечение, такое тёплое, такое живое секунду назад, взорвалось ослепительной, слепящей белизной. Из ядра вырвалась не волна – вырвалась сфера абсолютного нуля, отсутствия. Магии, энергии, самой возможности существования.

Сфера расширялась со скоростью мысли.

И в этот миг Алиса Коверт, всю свою сознательную жизнь строившая крепости из правил, протоколов и железной логики, впервые в жизни не стала ничего анализировать. Она просто посмотрела на Марка. На его лицо, искажённое болью и ужасом. На его руку, тянущуюся к ней сквозь этот белый, всепоглощающий кошмар.

И подумала не о смерти, не о провале, не о планах. Она подумала: «Только бы успеть. Только бы дотянуться».

Отчаяние захлестнуло её с головой. Она видела, как мир вокруг – мёртвые деревья, чёрная вода, сам воздух – начинает стираться. Превращаться в серую, беззвучную муть. Её разум, её логика, её вера в расчёты – всё это оказалось жалким, смехотворным перед лицом этой всепожирающей пустоты.

Она попыталась крикнуть – и не услышала собственного голоса. Попыталась сжать его руку – пальцы прошли сквозь пустоту. Её магия… её магия умерла. Задушенная, раздавленная этим белым ничто. Внутри неё воцарилась тишина. Мёртвая, ледяная, абсолютная.

Она не чувствовала ни своей силы, ни даже связи с Марком. Только вселенский, вымораживающий душу ужас и одно-единственное, кристально чистое понимание: это конец.

Последней мыслью, пронзившей сознание, как осколок льда, было: «Я не смогла. Я всё провалила».

И белая тьма накрыла их.

Сознание возвращалось нехотя, по каплям, со скупостью скряги, отсчитывающего медяки. Алиса выныривала из глубин смоляного, беззвучного океана медленно, мучительно, будто продираясь сквозь густую, липкую патоку.

Она очнулась.

И первое, что поняла – она лежит на чём-то, что невозможно назвать ни землёй, ни полом. Поверхность без качеств – не твёрдая, не мягкая, не холодная, не тёплая. Она просто была. И вокруг простиралось бесконечное серое ничто. Ни света, ни звука, ни запаха, ни направления. Тишина, которая не успокаивала, а высасывала душу, как пиявка.

Она была одна.

Совершенно, абсолютно, бесповоротно одна.

Она села. Попыталась позвать – голос не слушался. Попыталась пошевелиться – тело подчинялось, но казалось чужим, ватным, ненастоящим. Как будто она смотрела на себя со стороны.

И тишина. Звенящая, гулкая, бесконечная.

Алиса Коверт, привыкшая всё контролировать, всё просчитывать, всё раскладывать по полочкам, впервые в жизни столкнулась с тем, что не поддаётся никакому анализу. С пустотой. С ничем.

И тогда зазвучал голос.

Он не пришёл извне. Он родился прямо в её голове, тихий, вкрадчивый, но невероятно проникающий – будто кто-то осторожно, но настойчиво ковырялся в самых потайных, самых болезненных уголках её сознания. Он звучал её собственными мыслями, но искажёнными, вывернутыми наизнанку, доведёнными до абсурда.

«Ну что, Алиса Коверт? – прошелестел голос, и в этом шёпоте слышалась ледяная усмешка. – Доигралась?»

Алиса зажмурилась, но голос не исчезал.

«Ты, с твоими протоколами. С твоими планами. С твоей дурацкой верой в порядок. Ты привела его сюда. Ты доверилась этому клоуну, этому шуту гороховому, этому ходячему хаосу. И что? Он спас тебя? Нет. Он довёл до катастрофы».

Каждое слово впивалось в сердце, как раскалённая игла.

«Его методы. Его шутки. Его безответственность – вот цена. Он использовал тебя. Как использовал всех. Ты для него – просто очередная переменная в уравнении. Ошибка. И ты позволила доверить свою жизнь ошибке».

– Заткнись, – прошептала Алиса, но голос не слушался.

«Он бросит тебя. Он всегда бросает. Сбежит при первой же возможности, как сбегал от семьи, от ответственности, от себя. А ты останешься одна. В пустоте. Которую сама же помогла создать».