Контракт на доверие

Всю жизнь я умудряюсь находить именно тех людей, которые используют меня и уходят, что, видимо, в этом есть какая-то закономерность, какой-то мой личный талант выбирать неправильных, верить неправильным, открываться неправильным людям в самый неподходящий момент, и вот опять, снова, ещё раз, как будто урок не выучен и жизнь терпеливо преподаёт его заново.

Я сидела под дождём и плакала, пока ноги не перестали чувствовать холод, пока пальцы не начали неметь, пока внутри не осталось сил даже на злость. Где-то внизу река несла моё кольцо в темноту, и дождь всё лил, а я всё сидела и плакала, и думала о том, что когда-нибудь встану, когда-нибудь пойду домой, когда-нибудь это обязательно закончится…

Обязательно.

Глава 33.

Аврора.

Прошло несколько недель.

Четырнадцать дней, если считать точно, хотя мне казалось, что прошло несколько лет, потому что время после того дня вообще перестало существовать в привычном смысле. Я перестала смотреть на календарь, перестала ставить будильник, перестала делать большую часть того, что раньше составляло что-то похожее на распорядок, потому что распорядок предполагает, что ты куда-то идёшь и что-то делаешь, а я никуда не шла и ничего не делала. Я просто существовала в своей квартире в каком-то странном, ватном состоянии, когда всё вокруг есть, и ты есть, и день сменяет ночь как положено, но между тобой и всем этим как будто стекло, как будто ты смотришь на собственную жизнь из-за стекла и не можешь до неё дотянуться, и, честно говоря, особо не пытаешься.

Время просто тянулось бесцветной липкой массой, в которой утро ничем не отличалось от вечера, понедельник от субботы, а вчера от сегодняшнего дня, и я могла часами лежать на кровати, глядя в потолок, не испытывая ни желания встать, ни желания спать, ни даже нормального желания поесть, потому что внутри меня словно выключили какой-то важный механизм, отвечавший за жизнь, и оставили только самое необходимое, чтобы тело продолжало дышать.

Это была не депрессия, убеждала я себя, это просто усталость, просто мне надо немного времени, просто пройдёт, и я встану, умоюсь и найду новую работу, и забуду про весь этот кошмар как про страшный сон. Просто надо подождать чуть-чуть, просто ещё один день.

Каждый день я говорила себе: «Ещё один день», и дни накапливались.

Холодильник был почти пустым, я заказывала еду иногда, когда голод становился достаточно настойчивым, чтобы перебить общее равнодушие ко всему, и ела не потому, что хотела, а потому, что организм, в отличие от меня, продолжал функционировать и предъявлять свои требования. Я выполняла эти требования на автопилоте, и снова ложилась на диван, смотрела в потолок и думала, но ни о чём-то конкретном, а просто так, фоновый шум мыслей, который ни к чему не приводил и никуда не девался.

Телефон я почти не брала в руки, потому что каждый новый звонок раздражал меня одним своим существованием, а каждое сообщение казалось ещё одной вещью, на которую нужно было реагировать, для которой нужно было придумать слова, сделать вид, что со мной всё нормально.

Я не хотела никого видеть.

Не хотела никого слышать.

Телефон снова завибрировал на прикроватной тумбочке, и я даже не открыла глаза, потому что уже прекрасно знала, кто звонит, ведь мама была человеком невероятной настойчивости, которая могла спокойно позвонить десять раз подряд, если первые девять раз ей никто не ответил, и в глубине души я понимала, что именно поэтому они с папой до сих пор не оставили попыток до меня достучаться.

Телефон замолчал.

Через несколько секунд снова зазвонил.

Я натянула одеяло выше, закрывая им голову.

— Мам, ну пожалуйста, — простонала я в пустоту комнаты.

Звонок закончился, и я почти облегчённо выдохнула, но тут экран снова загорелся, и я увидела уже пятый пропущенный вызов от мамы.

Пять.

Пять звонков.

Для обычного человека это просто пять звонков, для моей мамы это практически официальное объявление чрезвычайного положения.

Я несколько секунд смотрела на экран, чувствуя, как внутри медленно поднимается раздражение, за которым почти сразу пришло чувство вины, потому что я прекрасно понимала, что они волнуются, и они имели на это право, ведь я действительно исчезла, перестала отвечать, практически не разговаривала с ними, а когда мама спрашивала, как у меня дела, я отделывалась чем-нибудь вроде «работы много», хотя работы у меня уже не было.

Я всё-таки провела пальцем по экрану и приложила телефон к уху.

— Привет, мам, — хрипло произнесла я.

На другом конце повисла такая тишина, что я почти услышала, как она пытается подобрать слова.

— Господи, ты наконец взяла трубку, я уже не знала, звонить тебе или ехать к тебе, а папа вообще сказал, что если ты сегодня опять не ответишь, он сам сядет в машину и приедет, и не спрашивай меня, откуда у него столько свободного времени, — выдохнула она.

Я закрыла глаза и впервые за несколько дней почувствовала, что-то похожее на улыбку.

— Всё хорошо, мам, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло: я мало говорила последние две недели, и, оказывается, голос отвык, — просто была занята, прости, что не брала.

— Занята? — В голосе папы, который, видимо, взял трубку, прозвучала смесь сомнения и беспокойства. — Аврора, какая занятость может заставить тебя пропасть на две недели? Ты больна?

Я закрыла глаза и чувствовала, как слёзы подступают, как они обжигают веки, но я не могла заплакать, не сейчас, не при ней, потому что если я заплачу, она услышит, она поймёт, она начнёт задавать вопросы, на которые у меня не было ответов, и я сглотнула комок, который застрял в горле.

— Нет, пап, не больна, — ответила я, уткнувшись лицом в подушку, чтобы он не услышал, как я всхлипнула. — Просто… меня уволили.

— С работы? — переспросила мама.

Я даже усмехнулась.

— Нет, мама, из клуба анонимных алкоголиков, конечно, с работы. — горько усмехнулась я.

— Аврора, я серьёзно. — строго произнесла мама.

— Я тоже.

Я слышала, как она что-то тихо сказала отцу, а потом снова вернулась ко мне.

— Почему, что произошло? — послышался её встревоженный голос.

И вот здесь я замолчала.

Потому что настоящая причина сидела где-то глубоко внутри меня, жгла грудь, заставляла просыпаться среди ночи, заставляла вспоминать его голос, его руки…

— Ничего особенного, — сказала я, и это была ложь такого качества, что мне самой было за неё стыдно, — реструктуризация, сократили позицию, всё стандартно, ничего личного.

— Аврора, ты две недели не берёшь трубку из-за реструктуризации? — не поверила мама.

— Я просто очень расстроилась из-за работы, — наконец сказала я, стараясь сделать голос максимально спокойным. — Я столько сил туда вложила, привыкла ко всему, а теперь снова придётся начинать сначала.

— Ну и начнёшь, — уверенно сказал папа в трубку, и в его голосе было столько спокойствия. — У тебя теперь опыт работы с руководителем крупной компании, опыт командировок, переговоров, ты знаешь их внутреннюю кухню, ты вообще понимаешь, сколько компаний мечтают найти человека с таким резюме? У тебя всё получится, вот увидишь, найдёшь место ещё лучше прежнего.

— Лучше прежнего? — усмехнулась я, и в этой усмешке было столько горечи. — Пап, я работала помощницей генерального директора, какие места могут быть лучше?

— Папа прав, дочка, — мягко произнесла мама. — Ничего страшного, найдётся и другая работа. Обзвони похожие компании, отправь резюме, поговори со знакомыми, в конце концов.

— Ты у нас умница, ты справишься, не переживай, — продолжала она. — Мы с папой всегда рядом, мы поможем, мы поддержим, главное, чтобы ты была здорова, чтобы ты не унывала. Ты ведь не голодаешь там, у тебя есть деньги? Может, нам приехать? Может, тебе нужна помощь? — не унималась мама.

Я почувствовала, как слёзы начинают течь по моим щекам, как я не могу сдержать их, как они льются, как я плачу, но я старалась, чтобы мама не услышала, я прикрывала рот рукой, я кусала губы, чтобы не всхлипывать, и я сказала, а мой голос был сдавленным, почти неразборчивым:

— Нет, мама, не надо приезжать, всё хорошо, я справлюсь, просто... просто мне нужно время, чтобы пережить это, чтобы прийти в себя, и я позвоню, когда будет лучше, хорошо? Я люблю вас, я очень люблю, просто дайте мне немного времени, пожалуйста. Потом созвонимся.

Я попрощалась с ними, положила трубку, пока не разрыдалась окончательно, откинула телефон в сторону и сидела, смотрела в стену, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам, как я задыхаюсь от этой боли, которая разрывает меня на части.

Контакты.

Точно.

Я села на пол рядом с сумкой, которая валялась там ещё с того самого дня, когда я в слезах и под дождём добрела домой. Руки дрожали, когда я начала рыться внутри, вытаскивая старые чеки, скомканные салфетки и какую-то мелочь, пока наконец пальцы не нащупали плотный прямоугольник картона. Я вытащила визитку Андреса и долго смотрела на неё, сомневаясь, стоит ли звонить, потому что просить помощи у человека, которого едва знала, было стыдно и страшно, но сидеть дальше в этой пустоте было ещё страшнее. Я понимала, что если не сделаю этот шаг и останусь здесь, в этой пустоте, в этой боли, то я никогда не смогу выбраться, никогда не смогу забыть его, никогда не смогу жить дальше.

Я покрутила визитку в пальцах.

— Ну давай, Аврора, — тихо сказала я самой себе, — хуже уже всё равно некуда.

Телефон оказался в руке раньше, чем я успела передумать.

Я набрала номер.

Гудок. Второй. Третий.

Я уже собиралась сбросить, когда на другом конце наконец раздался знакомый мужской голос:

— Алло? Андрес Торни слушает.

Я заговорила, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя на самом деле он дрожал:

— Здравствуйте, это Аврора, мы познакомились в офисе Марка Хеймана, я была его помощницей, вы дали мне свою визитку, и я…

На несколько секунд повисла тишина, а потом в его голосе появилась знакомая усмешка.

— Аврора, ну конечно, я помню. Рад, что вы позвонили. Что-то случилось?

Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, как не могу их сдержать, но заставила себя говорить.

— Мне нужна помощь, меня уволили, и я подумала, что, может быть, вы сможете помочь, если у вас есть вакансия или вы знаете кого-то, кто ищет сотрудника с моим опытом. — тихо произнесла я.

И замолчала.

— Хорошо, запишите адрес, — сказал он после короткой паузы. — Приезжайте завтра вечером.

— К вам? — уточнила я.

— Ко мне, — подтвердил он.

— И что будет? — осторожно спросила я.

Я услышала его тихий смешок.

— Завтра узнаете. Я не обещаю ничего конкретного, но я обещаю, что выслушаю и сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам. — спокойно ответил он.

— Спасибо, — выдохнула я. — До завтра.

— До завтра, — сказал Андрес.

Я быстро записала адрес, который он продиктовал, и повесила трубку, оставаясь сидеть на полу с визиткой в руках и ощущением, что впервые за эти две недели у меня появился хоть какой-то шанс не утонуть окончательно.

И впервые за несколько недель я встала с дивана и пошла в ванную, чтобы умыться и посмотреть на своё отражение в зеркале.

Глава 34.

Аврора.

На следующий день я проснулась с очень странным ощущением, будто у меня впервые за несколько недель появилась какая-то конкретная задача, которую необходимо выполнить, и, как ни странно, именно это немного привело меня в чувство, потому что до этого мои дни состояли преимущественно из лежания на кровати, бессмысленного листания телефона и попыток не думать о человеке, о котором я думала практически каждую секунду.

К вечеру я уже минут двадцать стояла перед шкафом и пыталась решить, что надеть на встречу с Андресом, причем сама не понимала, почему так переживаю, ведь я шла не на собеседование и даже не на свидание. Я выбрала что-то достаточно простое, привела себя в более-менее приличный вид, нанесла немного косметики, собрала волосы и несколько раз попыталась улыбнуться своему отражению, пока окончательно не решила, что выглядеть счастливой я сегодня не обязана, достаточно хотя бы не выглядеть так, словно меня недавно переехал грузовик.

Адрес, который прислал Андрес, я открыла в телефоне еще раз, пока ехала в такси, и с каждой минутой мое недоумение становилось все сильнее, потому что никакого офиса там не было, никакого бизнес-центра, стеклянных дверей, ресепшена или таблички с названием компании, только обычный спальный район и довольно типичная многоэтажка, и от этого мне стало не по себе, потому что я не была готова к чему-то интимному. Почему он не предложил встретиться в более официальном месте? Но я понимала, что у меня нет выбора, что если я хочу выбраться из этой ямы, я должна довериться ему, я должна пойти на этот риск, даже если он казался мне странным и необъяснимым.

Я вышла из машины, подняла глаза на дом и несколько секунд просто стояла возле подъезда.

— Отлично, — пробормотала я, — значит, либо у Андреса очень своеобразное представление о деловой встрече, либо я скоро окажусь в криминальной хронике.

Не то чтобы Андрес мне не нравился… Он привлекательный, уверенный, забавный…

Просто он был не Марк.

Наверное, это глупо, всех подряд сравнивать с ним, но мне казалось, что я больше никогда не встречу никого, кто хотя бы капельку мог бы быть похожим на него, и от этой мысли внутри снова поднималась знакомая, горькая смесь злости и любви, которую я так и не смогла вырвать из себя за эти две недели, как бы ни старалась.

Я злилась на него… злилась и продолжала любить его с той же разрушительной силой.

Иногда мне казалось, что я ненавижу его настолько сильно, что еще немного и смогу забыть, и это было так глупо, так наивно, но эти чувства невозможно просто вырвать из груди, стереть из памяти или заменить кем-то другим, оставляя мне лишь единственную задачу, просто продолжать жить, дышать и терпеливо ждать того момента, когда эта всепоглощающая боль перестанет быть центром моей вселенной.

Я остановилась перед дверью и несколько секунд собиралась с духом, после чего постучала.

Раз. Два. Тишина.

Я уже собиралась постучать еще раз, когда за дверью послышались шаги, как кто-то подходит к двери, и я затаила дыхание, не зная, что меня ждет за этой дверью, и когда она открылась, я увидела... Лилиан. Я удивилась так сильно, что на секунду потеряла дар речи, но она, кажется, вообще не была удивлена моему визиту.

— Лилиан? А ты… — начала я растерянно.

— Не спрашивай, — сказала она, махнув рукой, и мягко улыбнулась. — Проходи, мы ждали тебя.

Я медленно вошла внутрь, и первое, что услышала, был тихий, едва различимый детский звук, сделала несколько шагов в гостиную и остановилась.

Андрес стоял возле дивана, держа на руках маленький сверток, который сонно сопел у него на груди, и выглядел настолько непривычно спокойным и нежным, что я несколько секунд просто смотрела на него, забыв о том, зачем вообще сюда пришла. Он покачивал ребенка на руках, осторожно поглаживая маленькую спинку, и когда поднял голову и увидел меня, его лицо тут же изменилось, а на губах появилась знакомая улыбка.

— Тсс, — тихо предупредил он.

Я автоматически понизила голос.

— Она спит? — шепотом спросила я.

— Только что уснула, — тихо ответила Лилиан, глядя на него с каким-то очень теплым выражением. — Алессия сегодня решила устроить нам полноценную ночную смену.

Я посмотрела на ребенка.

— Она прекрасная, — восхищенно прошептала я.

— Еще бы, — с гордостью сказал Андрес, и в его голосе было столько нежности, что я невольно улыбнулась.

Он осторожно направился в соседнюю комнату, а Лилиан указала мне на диван.

Я села, и смотрела, как Андрес осторожно, почти бесшумно, встает и уносит ребенка в спальню, и повернулась к Лилиан:

— А вы... — осторожно начала я.

— Нет, — резко сказала Лилиан, но потом продолжила уже неувереннее, глядя в ту сторону, куда ушёл Андрес. — Андрес… он… помогает мне с ребёнком. И всё.

Я посмотрела в сторону комнаты, куда ушел Андрес, и почему-то подумала, что у каждого человека, кажется, есть какой-то кусок жизни, который он тщательно прячет за дверью.

У меня таким куском был Марк.

— Понятно… — тихо ответила я, хотя ничего понятного в этой ситуации не было. — А меня… вот уволили…

В этот момент Андрес вернулся в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь, и сразу улыбнулся мне своей обычной, слегка насмешливой улыбкой.

— Аврора, какая приятная встреча, кто бы мог подумать, что мы так замечательно соберемся тут в тесном кругу, — радостно произнес он, усаживаясь рядом. — Только Марка не хватает для полного комплекта.

— Не надо Марка... — тихо, почти беззвучно попросила я, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком, и Лилиан мгновенно уловила изменение моего настроения, строго и предупредительно посмотрела на Андреса.

— Всё, молчу-молчу, — поднял он руки и сел на диван напротив меня, пока Лилиан ушла на кухню.

Андрес грустно глянул ей вслед, а потом перевёл взгляд на меня, и в его глазах вдруг появилось что-то серьёзное.

— Я не знаю, что между вами произошло, — сказал Андрес, и голос его был серьёзным, без прежней лёгкости, — но я могу сказать одно: в свое время Марк помог мне с Лилиан, когда у нас все было… очень сложно, поэтому сейчас я хочу помочь тебе.

В этот момент Лилиан вернулась из кухни с подносом и поставила на столик три чашки чая.

— Спасибо, — сказала я, беря свою чашку обеими руками.

Андрес немного откинулся на диван.

— Как ты знаешь, моя компания занимается инвестициями… разных компаний, больших и маленьких, на Тартозе и в других городах, — начал он, переходя к делу. — Так вот, недавно мы выкупили большую часть акций в одном небольшом издательстве в Сан-Секвойе…

Я внимательно слушала.

— Конечно, должность главного помощника не обещаю, — продолжил он. — Это издательство не такого масштаба, как твоё предыдущее место работы, а вот должность редактора вполне могу устроить. Что скажешь?

— Это было бы то, что нужно, — тихо ответила я. — Кажется, личный помощник из меня вышел не очень… тем более я всегда больше любила писать, чем заниматься бумажками.

— Ну и замечательно, — хлопнул он в ладоши так громко, что Лилиан уже начала злиться.

— Простите, — тут же прошептал он, виновато глядя в сторону спальни. — К сожалению, не могу уладить это так быстро, как хотелось бы. Надо ещё найти корпоративную квартиру, билеты и прочие взрослые заморочки, поэтому выйти ты сможешь не раньше конца следующего месяца… Тебе есть на что жить? Ну, в том плане, если что, я могу…, — предложил он.

— Не нужно… — быстро остановила я его, потому что принимать ещё и деньги было уже слишком. — Конец следующего месяца мне подходит. Тем более Марк обещал, что придут деньги… так что всё нормально.

Я сказала это и почувствовала, как внутри меня разливается горечь, потому что даже сейчас, даже после всего, что он сделал, я все еще зависела от него, и уезжать отсюда означало окончательно признать, что всё, что было между мной и Марком, действительно закончилось, и от этой мысли внутри снова становилось пусто и холодно.

Андрес посмотрел на меня внимательнее, словно хотел что-то спросить, но передумал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда поздравляю, Аврора, скоро ты сменишь этот унылый Нордхавен на зелёную Сан-Секвойю.

Я посмотрела на него и попыталась улыбнуться.

Сан-Секвойя.

Новое место. Новая работа. Новая жизнь.

Звучало красиво.

Я посмотрела на свою чашку, на тонкую струйку пара над чаем и вдруг поймала себя на мысли, что мне страшно. Страшно начинать всё заново. Страшно уезжать. Страшно оставить город, в котором остался человек, которого я пыталась забыть каждую минуту последних нескольких недель.

И еще страшнее было признать себе, что где-то глубоко внутри я всё равно надеялась, что однажды Марк позвонит. Скажет, что всё это было ошибкой. Скажет, что он любит меня, что ему плевать на компанию, отца, Макса, Нору и весь этот безумный мир, если рядом со мной ему придется начать всё сначала. Но я знала, что это никогда не случится, что это просто глупая, наивная надежда, которая умирает в моей душе, но не может исчезнуть полностью.

Глава 35.

Марк.

Почти два месяца.

Почти два месяца прошло с того утра, когда я собственными руками подписал заявление об увольнении Авроры. Последние два месяца я функционировал скорее как механизм: отчёты пишутся, а совещания проходят по расписанию, и снаружи всё выглядело хорошо, судя по реакции окружающих, как трудоголизм высшей пробы, как человек, который настолько предан делу, что забывает уехать домой, и я не разубеждал никого в этом, потому что объяснять правду было значительно сложнее.

Правда была в том, что дома было хуже.

Дома была кухня, где мы готовили новогодний ужин, и теперь эта кухня была просто кухней, где я иногда варил кофе. Диван в гостиной был тем диваном, на котором она уснула в новогоднюю ночь, теперь же это был просто диван, предмет мебели.

Поэтому я не ехал домой.

Я оставался в кабинете, спал на диване, иногда прямо за столом, положив голову на руки, спал по несколько часов, просыпался и снова смотрел в отчёты.

Мой отец был рад такому рвению.

Он ходил по офису и улыбался, как малое дитя, когда видел меня и Макса вместе на совещаниях, он думал, что мы наконец-то помирились, что мы стали командой, что его мечта о том, чтобы его сыновья работали вместе, наконец-то сбылась, и я смотрел на его счастливое лицо и чувствовал, как внутри меня поднимается волна злости, потому что я ненавидел Макса с каждой секундой всё сильнее, я терпел его присутствие, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в горло за то, что он разрушил всё, что у меня было.

Мы редко общались с Максом, только при отце, и я старался не смотреть на его самодовольное лицо, не слушать его рассуждения о бизнесе, которые шли вразрез с моими мыслями о том, как надо вести дела. Он воспользовался полученной властью с удовольствием, начал вмешиваться в крупные проекты, требовать доступа к документам, присутствовать на переговорах, спорить с руководителями отделов и раздавать советы там, где их никто не просил, и я с каждым днём всё чаще ловил себя на мысли, что ещё одна его фраза о том, как нужно вести бизнес, и я просто выйду из переговорной, сяду в машину и уеду куда-нибудь.

Почти два месяца, всего два гребаных месяца, а я чувствовал, как будто прожил целую вечность, как будто я состарился на десять лет, как будто из меня выкачали все силы. Я чувствовал, что хочу сдохнуть, что я хочу просто перестать существовать, но я не мог. Просто лежал в своей пустой квартире и смотрел в потолок, и думал о ней, о том, что она, возможно, плачет, ненавидит меня, или она уже нашла кого-то другого, и от этой мысли я чувствовал, как внутри меня поднимается такая волна боли и ревности, что я готов был кричать, но я просто лежал и смотрел в потолок, и чувствовал, как время тянется бесконечно долго, и каждая секунда длится вечность.

За эти два месяца я так и не вернулся к Элеоноре, хотя отец несколько раз довольно прозрачно намекал, что ситуацию ещё можно исправить, что помолвку можно восстановить, что отношения с семьёй партнёра иногда требуют определённой гибкости, что Нора по-прежнему заинтересована в браке и что для компании это будет выгодно.

Я выслушивал всё это молча, а потом говорил одно и то же: что я не женюсь на ней.

Отец злился.

Наверное, после всего, что я уже отдал, мне хотелось сохранить хотя бы одну вещь, которую я мог выбрать сам.

Смешно, правда.

Я сохранил себе право не жениться на женщине, которую не любил, и отдал единственную женщину, которую действительно любил.

Великолепный бизнесмен.

С алкоголем всё получилось ещё проще.

Я никогда особенно его не любил, всегда относился к нему спокойно, мог выпить бокал вина на ужине или пару бокалов виски после тяжёлого дня, следил за питанием, тренировками, режимом сна и вообще довольно неплохо умел контролировать себя, пока однажды не понял, что контроль больше ни на что не влияет.

Первый стакан оказался просто способом уснуть. Второй помогал не думать.

А потом я перестал считать.

Иногда я пил дома, иногда в кабинете, иногда перед совещанием, когда понимал, что мне предстоит несколько часов слушать Макса, и в какой-то момент сотрудники начали замечать, что их начальник стал раздражительным, резким и слишком часто смотрит на часы, словно сам ждёт окончания собственного рабочего дня.