Золотые шары

– Эй! – сурово прикрикнул Маджид-Миша. – Развлекаться дома будешь. Сюда работать приехал или клоуна представлять?

Искандер-Шурик был, кажется, его племянником.

Вообще, узбеки предпочитали, чтобы их называли русскими именами.

Бригада приезжала рано, а уезжала поздно: торопились побыстрее закончить работу, получить расчет. Где-то в соседнем маленьком городишке вызревал для них большой заказ: семья питерских художников задумала построить целую галерею, с окнами в пол, с причудливой конусной крышей. Шурик на пустой коробке из-под конфет пытался объяснить Лиде, как будет выглядеть галерея.

– Мама Лида, может, и у тебя для курей тоже такую крышу делать будем? Красиво!

У Лиды сладко сжалось сердце от этого «мама Лида».

Никто никогда не называл ее мамой.

Фархад-Федя, невысокий, плотненький, принес Лиде большое блюдо плова. Каждая золотистая рисинка – отдельно, сбоку томленое куриное мясо, зажаренная морковь и ароматный лук, и сверху зубок чеснока. Кажется, каждый ингредиент отдельно; но все связано, пропитано общим соком и ароматом. Узбекский плов – это практически произведение искусства, симфония разных продуктов, дополняющих друг друга.

– Красивой нашей хозяюшке угощение, – улыбнулся Федя. Блеснул золотой зуб. Федя держал большое блюдо обеими руками, осторожно, бережно.

– Да куда мне столько, – испугалась Лида. – Да мне это и за неделю не съесть.

– Силы нужны, надо кушать, – ответил Федя. – Красивой женщине уход требуется, как садовой розе.

Лида вспыхнула. Уже дважды Федя произнес слово «красивая» – про нее, Лиду.

Ее все любили, хвалили, ей доверяли. Но никогда не говорили, что она красивая. И что ей требуется уход…

Лидок блюдо с пловом поставила в центр стола. Не хотелось разрушать красоту и цельность этого яства, приготовленного специально для нее.

Теперь она уже была уверена, что – специально для нее. Потому что она – красивая.

– Как Федя умудрился приготовить на костерке такой кулинарный шедевр? – спрашивала она Никитиных. Блюдо с пловом отнесла к ним – по привычке делиться. А может, хотелось еще и похвалиться. Вот-де как сильны ее, Лидочкины, женские чары.

Может быть, Лидок так хотела возразить Вальке. Ну, той самой, которая сказала – «завидовать нечему».

Старики Никитины всполошились.

– Ты теряешь голову, Лида! Ты не знаешь, чем эти восточные сказки могут закончиться?! У таких вот Федек дома три жены и десять детей. Он тебя обкрадет, а деньги на родину отошлет.

Лида только смеялась.

– Да несерьезно это все! Ну подумаешь, угостил человек пловом. Делов-то. А плов, вижу, вам понравился – весь съели.

Отнекивалась Лидочка, дескать, ничего серьезного. Но ночью спалось плохо, вспоминала хитрые черные прищуренные глаза Феди, его чуть заметную улыбку, черные волосы с проседью. По ним хотелось провести рукой: какие они на ощупь, жесткие?

* * *

Вспомнила своего несостоявшегося мужа, Андрюшу. У него волосы были мягкими, чуть кучерявились. С Андрюшей встречалась Лида со школы – с восьмого класса. Он был на год старше. Веселый Андрюша, безбашенный Андрюша, когда-то давным-давно, провожая Лидочку до дома, он сказал ей: «Выбирай на небе любую звезду, я тебе ее подарю».

Лида выбрала крупную желтоватую звезду где-то над чернеющей полоской леса.

– Дарю! Она – твоя! – хохотал Андрюша.

Подарил звезду на прощание и уехал в большой город. Договорились: поступит там в институт, обустроится. А через год и Лидочка к нему приедет.

Лида готовилась в педагогический.

Но в институт так и не поступила и к Андрюше в большой город не поехала. Погиб весельчак Андрюша. Вроде бы возвращался вечером домой в общежитие, увидел, как пьяная компания пристает к женщине. Вмешался. Женщина убежала, а Андрюшу отлупили и бросили умирать на холодной земле. Нашли только утром – уже окоченевшего. Ночи в конце ноября холодные, да и неудивительно, уже почти зима в ноябре.

А невесте Лидочке осталась на память об Андрюше только та звезда на небе.

* * *

Не поехала Лида поступать в институт после школы. Окончила училище в ближайшем областном центре, потом осталась там работать. Ухаживал за Лидочкой начальник смены. Усатый, пузатый, важный.

Тараканище – называли его Лидочкины коллеги.

Цветы дарил и духи: покупал два одинаковых комплекта – один жене, другой Лидочке.

В общем, как-то не сложилось с Тараканищем.

* * *

Лиде было под сорок, когда она вернулась в родной дом. Совсем старыми и немощными стали родители – ухаживала за ними. Как-то продавщица в областном сельпо, отгружая по списку товары для Лидочки – детское масло, крем, салфетки, фруктовое пюре в баночках и кашки, – спросила по-доброму:

– Малышу берете?

Лида, хорошенькая, налитая, как яблоко, действительно походила на молодую мамашу.

– Двум малышам, – засмеялась Лидочка. – Девочке и мальчику. Маме и папе.

В заботах о родителях незаметно пробежал десяток лет.

Но свой женский век Лидочка как-то упустила. Ни мужа, ни детей. Куры, гуси, кошки, подружки, соседки.

Такие, как Лидочка, редкие по комфорту общения люди: милые, незаметные, беспроблемные, всегда улыбчивые. На них не обращаешь внимания, они сливаются, кажется, с воздухом, – всегда готовые приветливо ответить, указать дорогу, подсказать рецепт. Их не замечаешь, но не дай бог исчезнет такой человек – ох как его не хватает.

Курятник узбеки построили и уехали возводить галерею для художников. Но Федя-Фархад приезжал к Лидочке на велосипеде два раза в неделю. И хоть пробирался в уютный синий Лидин домик он затемно, а уезжал совсем рано – его визиты не остались незамеченными для соседей.

* * *

Как-то, в конце июня, я увидела совсем молодую девушку. Полненькую, маленькую, ловко перепрыгивала она через лужи в белых босоножках, и солнце, проглянувшее наконец после дождя, переливалось в ее волосах всеми оттенками золота.

Да это ж Лидок, Лида Артемова! Просто какой-то юной феей стала наша Лидочка. Босоножки вместо галош. Распущенные волосы вместо вечного пучка.

– Что любовь с человеком делает! – задумчиво сказала Валька. – Не к добру. Куда наша Лидка покатилась, страшно подумать. Обманет, сто пудов обманет нашу Лидку, она простая, глупая, опыта-то никакого нет. Ну я с ней поговорю.

С Лидочкой говорили все подряд. Унылые старики Никитины, пропахшие корвалолом и печалью, Тонька Румянцева, всю жизнь пасущая собственного мужа. Даже бывший актер Колян Коляныч – и тот назидательно рассказал Лидочке, что от восточных мужчин нашим славянским красоткам один обман. А она, Лидочка, лучше бы посмотрела на земляков. На тех, кто рядом, – и театрально отставил левую ногу, и рукой сделал вот так: ие-е-ех!

– Ты, Лидок, меня уж прости за непрошеный совет, но лет-то тебе сколько! Подумай! Ну посмешищем не становись, прошу тебя, – говорила Валька. – Погулять если хочешь, то что ж, погуляй. Но если начнет твой Фархад-лукум говорить про то, что жениться надо, тут же его прочь гони! А то знай: весь аул скоро сюда к нам переедет. Всех детей перевезет, всех жен.

Лида отмахивалась и разговоров о Феде старалась избегать.

Только она знала, что все про него врут: про каких-то оставленных жен, про десяток детей. Только ей читал Федя стихи на незнакомом языке и даже играл на губной гармошке какие-то протяжные песни. Только ей Федя привозил каждый раз какой-нибудь маленький подарок: платочек, корзинку клубники, сережки с красными камушками. Сережки Лида убрала в сервант, в маленькую кофейную чашечку. Носить их Лида стеснялась: наблюдательные соседки сразу заметят.

* * *

К концу лета узбеки достроили и галерею, бригада получила новый заказ – далеко.

Под вечер приехал на велосипеде Искандер-Шурик. Сверкнул, как всегда, белоснежными зубами, пошутил про куриц, которые похорошели за лето. Сказал, что Федя приболел – тоскует по своей джан.

И его, Шурика, попросил забрать губную гармошку, резиновые шлепки, электродрель и блюдо из-под плова.

Ледяными руками собрала Лида все в холщовую сумку. От себя добавила банку крыжовенного варенья.

– Пусть выздоравливает, – только и сказала Лида. Больше всего на свете ей хотелось спросить, кто эта джан – она, Лида, или, может, узбекская жена? Побоялась, не спросила. Вдруг сейчас Шурик округлит глаза, расхохочется. Ну какая ты джан, мама Лида? Лет-то тебе сколько – помнишь?

Не спросила.

Шурик легко подхватил сумку и пошел к воротам. Потом, словно что-то вспомнив, поставил ее на землю. Подошел к старой яблоне, несколько раз подтянулся. Довольно крякнул. Ушел. Хлопнула калитка.

Лида осталась одна. Быстро наступила августовская чернющая ночь. Стрекотали цикады, их в августе в Подмосковье великое множество. В мае правят бал соловьи, а в августе – цикады.

Лида долго всматривалась в чернильную синеву неба, чего-то ждала. И действительно: стали проявляться звезды. Одна, другая, вот уже десяток, вот сотня. Будто кто-то с той стороны протыкал иголкой темный небесный купол – и в крошечные дырочки проливался яркий потусторонний свет.

А потом Лида увидела свою желтоватую звезду, ту самую, что когда-то подарил ей Андрюша. Звезда эта, как всегда, была на своем месте: над лесом возле реки.

* * *

Сейчас глубокая осень. Листья почти все облетели. По утрам на этой опавшей листве, на печальной траве серебрится иней, лужи схватывает хрусткий ледок. Только одна высоченная елка возле дома Никитиных будто из темно-зеленого бархата. На улице никого, даже кошки все куда-то попрятались. Наверное, дрыхнут по домам, возле теплой печки. И только далеко еле бредет, боясь поскользнуться в своих галошках, маленькая фигурка. Платок, синие рейтузы для тепла, старая фуфаечка. Неужели Лидок? Будто старушка. Да, она. Несет осторожно кастрюлю. Двумя руками держит. Подкармливает по-прежнему своих подопечных – стариков Никитиных.

А впереди – долгая зима.

Катькино поле

Грибы – это наши скрепы, как сказала одна теледива. Теледива – неприятная особа, но иногда и у таких, неприятных, проскальзывают мудрости-бриллианты.

Зачем мы собираем грибы, когда полно продуктов в магазине? Ну ведь не для того, чтобы набить брюхо. Для меня тихая охота – это каждый раз ожидание счастья и всегда неожиданность. Никогда не скажешь заранее, что тебя ждет в этот раз в лесу. Десяток отборных белых, желтая россыпь лисичек, фиолетовые гладенки, крепкие, засолочные. Или душистые опята, идеальные на суп. Или – вообще ничего: то ли опередили другие грибники, то ли просто не повезло и грибы сегодня отчего-то не выросли.

Некоторые свои найденные грибы я прекрасно помню. Некоторые даже сфотографированы на камеру телефона. В ельнике, добираясь до маленького боровичка, я потеряла часы. Боровичок обманул мои надежды: оказался просто крепким подберезовиком-черноголовиком. А часы я потом нашла – через несколько дней, и до сих пор эта находка кажется мне прикосновением к чуду. Потому что тут в квартире-то не найдешь пропажу, а найти часы в огромном лесу – это, конечно, не просто совпадение, а еще и удивительное везение.

Хочется незамедлительно начать рассказ про часы, про чудотворную молитву Иоанну Воину, которая помогает отыскать пропажу, о том, что вещи, как и люди, умеют обижаться и умеют великодушно прощать своих хозяев и возвращаться к ним… Но сейчас – о грибах.

Вернее, о том, как причудливо перепутано в нашей жизни прошлое и будущее и что прославить тебя в веках может что-то очень обыденное.

Несколько лет назад, после жаркого июня, в июле наступила погодная осень. Дожди, плюс пятнадцать днем, а ночью практически заморозки – и так прошел июль, за ним август. Мы ругались на природу, лишившую нас законного летнего тепла, но на дне каждодневного брюзжания я прятала большую личную радость: грибы лезли из земли как в сказке. Каждый день бегала я в лесок прямо за деревней и каждый раз возвращалась с целым ведерком. Подосиновики, маслята, черноголовики – крепкие, отборные. Чистить такие грибы – одно удовольствие. Только стряхнуть листочки и прилипшие иголочки, порезать – и в кастрюлю. Ни одной червоточинки, ведь насекомые из-за погоды депрессовали где-то во мхах и грибами не интересовались.

В общем, грибами удалось насладиться в полной мере.

Потом уже такого грибного раздолья не было. То не попадала на грибную волну, то жарища и засуха, то еще какая-нибудь напасть. За грибами приходилось ходить глубоко в лес, там легко заблудиться, поэтому ходили вместе с главной нашей деревенской грибницей, Валькой.

У Вальки болит тазобедренный сустав, и по своему двору она еле-еле ходит, часто присаживается на скамеечку и разговаривает со своей собственной ногой – будто та не часть Вальки, а какая-нибудь подружка ей.

– Ну давай еще в картошку сходим, – уговаривает ногу Валька. – Я тебе таблетку выпью, а ты мне не боли хоть до вечера. А уж ночью потерплю.

Нога в черной галоше безмолвствует. Тогда Валька начинает ее ругать; приводить здесь эти слова не буду, но, как ни странно, нога слушается и на какое-то время затихает.

В общем, по родному своему двору Валька ходит медленно, болезненно морщится и охает.

Но когда начинаются грибы, то Валька уже в пять утра несется в лес, позабыв и про ногу, и про таблетки, и про коз.

– Лес – сказка, лес – волшебство, – говорит Валька. – Эту елку помню еще вот такусенькой. Здесь, видишь, лисья нора. Вот мухомор, красавец, значит, рядом и белый где-то. Смотри в оба.

«Мы люди лесные», – говорит она про себя и смеется. Память лесных людей уникальна. Она помнит, где два года назад нашла как-то целую семью белых грибов, и говорит, как большую тайну, что благородные грибы любят жаться ближе к дороге, чтобы, значит, людям проще было их найти.

Валька научила меня не брать эти грибы, выросшие возле дороги.

– Пусть их собирают бабушки и дети, – говорит Валька. – Им в чащу не продраться, а грибов тоже хочется.

Каждый уголок огромного леса для Вальки чем-то памятен. Я люблю ее слушать – про то, как был у нее когда-то сосед по фамилии Горохов, который никогда не чистил грибы, только землю с них срезал, и варил вместе с червяками. «И то белок, и другое белок», – пояснял Горохов. И с аппетитом ел. Валька рассказывает про собаку Грея, лайку, которая как-то одна отогнала целое полчище волков, защищая свою хозяйку. А ведь мог Грей убежать домой, как сделала другая собака, Лайка.

Валька рассказывает и про другую собачку, охотничью по породе и по призванию, но отданную зачем-то одной злой старухе. Старуха посадила собаку на цепь, и та всю жизнь была охранной собакой. Может быть, это Валькино воображение разгулялось, но она красочно описывает эту вот собачку с острыми ушами, которая была когда-то черной, а стала седой (собаки ведь тоже седеют от старости). И как седая собачка, громыхая цепью, выходила на негнущихся лапах из своей конуры и смотрела в сторону леса, и из глаз ее катились самые настоящие слезы – так хотелось ей на охоту.

Жалко собачку ужасно.

А Валька уже рассказывает, как когда-то, полвека назад, ходили они ребятишками в школу по дороге, аж восемь километров каждый день. Утром восемь километров в школу, потом, в обед, обратно домой. А через лес, напрямки, всего три километра, но через лес идти «ажно страшно».

Прошлое – седая плачущая собачка, старик Горохов, любитель белковой пищи, имена давно ушедших людей и названия птичек и растений – сыплется на меня как из рога изобилия.

И вдруг Валька говорит:

– А давай на обратном пути на Катькино поле заглянем, вдруг там козлята.

Козлятами здесь называют грибы маслята.

– А Катькино поле – это где? И кто такая Катька? – спрашиваю я, ожидая уже новой истории.

– Ну это березки твои за деревней, – объясняет Валька. – Помнишь, ты туда три года назад все с ведром бегала?

– А Катька – это кто? – все еще не догоняю я.

– А Катька – это ты, – начинает сердиться Валька. – Грибы-то кто ведром у нас черпал?

– Ну… а почему поле, когда там лес?

– Да потому что раньше-то было поле! Колхозное поле. Его лет двадцать не засеивают, вот и заросло деревьями. Лес сделался, – объясняет Валька.

Ого!

Вот так образуются топонимы.

Деревенские не ходили за грибами прямо за деревню, ведь помнили, что там было когда-то поле, а значит, грибов никаких нет. Поле заросло, а привычка не сворачивать туда, в новый лесок, так и осталась.

А потом появилась Катька – я. Домик купила. Стала за грибами бегать. Ну и заглянула в самый ближний лес. Тот, что был когда-то полем.

Потом и местные стали туда захаживать, а что ж не зайти, если лес совсем рядом с домом. А в дальний лес еще минут сорок быстрым шагом.

Так я стала первооткрывателем грибных земель, чем, пожалуй, безмерно горжусь. Народная память крепкая.

Представьте – когда-нибудь, через много-много лет, люди будут ходить за грибами на Катькино поле.

Березняк с вкраплением сосен прямо возле деревни. Тогда деревья эти уже вырастут, станут настоящими великанами.

Никто уже не вспомнит, что когда-то там было колхозное поле, которое засеивали поочередно то овсом, то кукурузой. И никто уж не будет знать, что там за Катька какая-то бегала нереально холодным летом 2018-го, что ли, года с ведром за грибами. Грибы – один к одному. Ни червоточинки… Сказка, а не грибы.

Просто останется название: Катькино поле.

Шурочка

Валька называет цветы анютины глазки «Шурочками».

Я сначала думала – что-то народное, может. Как, допустим, кипрей называют иван-чаем.

Но оказалось, ничего подобного. Просто была у Вальки двоюродная сестра Александра, Шурочка.

Хорошенькая, но хмурая такая. Бровки всегда трагически сложены домиком, алый ротик кривится по уголкам вниз. Шурочка-рева, Шурочка-капризуля. Но хорошая. Любили Шурочку, и подметила Валька, что цветы анютины глазки точь-в-точь Шурочкино личико.

В симпатичную Шурочку влюбился студент-москвич и хотел жениться и увезти в столицу. Но Шурочка сделала финт ушами, и уехала на комсомольскую стройку, и там отдала сердце почему-то моряку, и теперь живет на Дальнем Востоке. Стала директором школы, трое внуков уже у Шурочки, и внук старший работает в Японии. Муж умер в прошлом году – спаси господи.

– В Японии внук! Вот тебе и Шурочка. Толстая стала, на голове пучок-гулька. А лицо ну совсем не изменилось. Все те же бровки, такой же рот подковой вниз, – говорит Валька и крошит курам хлеб. Куры квохчут и будто участвуют в обсуждении.

Есть анютины глазки фиолетовые с синим, и синие с желтым, и желтые с темно-коричневым. Белые тоже есть, с синими полосками, но такие редко попадаются.

В основном-то фиолетовые с желтым. Хорошие цветы, неприхотливые. Я как-то Вальке привезла рассаду, и целое лето анютины глазки радовали всех нас. Росли в горшке – большом старинном чугунке, наполненном землей. Потом, в сентябре, пришла хромая утка, как-то дотянулась до Шурочек и общипала их за минуту.

Ну что ж, все равно – конец сезона. Валька утку поругала для проформы и про анютины глазки забыла.

А весной в этом году увидела, что анютины глазки успели как-то бросить свои крошечные семена. Упали они не в чугунок, где в этом году росли уже другие жильцы, ярко-розовые петунии. Улетели Шурочкины семена далеко-далеко, на отсыпанную белым гравием дорожку. Там, на камнях, и проросли. Желтые Шурочки, целый куст. Как они там растут, на чем держатся, чем питаются, непонятно. Еще и лето такое жаркое, засушливое. А Шурочки цветут. Одни цветки отпадут, другие раскроются. И не вянут. И утка до них не дошла, не любят они, утки, по этим камням ковылять.

Я видела как-то вечером: Валька, прихрамывая, тащит на поливку в парник тяжелую лейку и по дороге делает несколько трудных шагов в сторону, на гравиевую дорожку.

Поливает веселый цветок, совсем чуть-чуть. Засуха, и воды не хватает даже на самое необходимое.

Но анютиным глазкам, пробившимся каким-то чудом, Валька уделяет водички.

– Ну здравствуй, Шурочка, – приговаривает Валька. – Вечно у тебя все не как у людей. Ты там смотри, береги себя, Шурочка. И морду-то повеселей сделай.

И, кажется, цветок действительно начинает улыбаться Вальке.

Шик-модерн

Психологи говорят: надо избавляться от старых вещей. Тащить их на помойку, если только понимаешь, что пить из этой чашки больше никогда не будешь, диван восстановлению не подлежит, а тряпье не носишь в течение сезона. Значит, и потом уже не понадобится.

А выбросишь – и никогда больше не вспомнишь. Дом же наполнится светом и воздухом. А от старых вещей – иначе говоря, хлама – дом задыхается и забивается пылью.

Все так, все правильно.

Психологи плохого не посоветуют. Вот и я, вслед за ними, сказала Татьяне Алексеевне разобрать свой дом и выбросить оттуда все лишнее. Ну, пусть не сразу все, а начать именно с тряпок.

– И дом наполнится светом и воздухом, – радостно повторила я вслед за умными авторами статей.

Татьяне Алексеевне страсть как хотелось света, воздуха, а еще – новых вещей и денег. Но начать она решила с первых двух позиций.

Потом пришла ко мне, бледная, расстроенная.

Рассказала:

– Ну, расхламила я свои шкафы. Собрала вещи в пакеты, поставила возле мусорного контейнера. А кофточку, помнишь, такую цветную, в пакет положить рука не поднялась. Я ж ее носила, еще когда с Володькой женихалась. Уже Володьки-то сколько лет нет, а кофточка все жива. Была жива.

Татьяна Алексеевна заплакала, по-детски вытирая лицо ладошкой.

Мне стало ее ужасно жалко. Но я строго сказала:

– Ты же кофту эту давно не носишь.

– А как носить-то, когда я ее переросла в три раза.

Татьяна Алексеевна, действительно, дама крупная. Наш образованный сосед-актер Колян Коляныч, когда встречает ее на улице, декламирует неизменно:

– Я люблю телесный твой достаток!..

Но все равно – кофточку хранила Татьяна Алексеевна как некий раритет, память о первых поцелуях.

– Она, кофточка эта, повисла на краю мусорного контейнера, раскинув рукава – будто руки тянула ко мне и просила не оставлять. А я ушла и только два раза оглянулась, – снова заплакала Татьяна.

Вот тебе и воздух, вот тебе и свет. Одни слезы и рефлексия.

– Ну давай сходим заберем кофточку. Я же не про то говорила, что все выбросить. Я про хлам. Самое любимое-то можно и оставить было.

– Да я про нее, кофточку, и не вспоминала никогда. Лежала она в шкафу, моль кормила. И под рукавом дырка. Просто как увидела, как она руки раскинула, так и пожалела. И чем дальше, тем жальче.

В общем, пошли мы с Татьяной Алексеевной за деревню. У нас там поставили мусорный контейнер, очень, кстати, удобно. Мусорщики, правда, ездят как бог на душу положит. Но там, где мусор организованно вывозят, уже, можно сказать, цивилизация и двадцать первый век.

Это другой наш сосед, Валерка-тракторист, любит так говорить. Цивилизация и двадцать первый век.

Кофточки не было. Не было и пакетов с одеждой, которые оставила Татьяна Алексеевна. Просто по закону бутерброда мусорщики приехали именно в этот день, в этот час.

Можно сколько угодно ругать психологов за их дурацкие в основном советы, которые только отравляют жизнь нормальным людям. Но в данном конкретном случае ругать я могла только себя.

Ночью мне снилась старая кофта Татьяны Алексеевны: она летала, как привидение, и пыталась схватить меня рукавами, и задушить. И не было мне прощения.

Днем пришла автолавка, и все мы, с авоськами и кошельками, собрались у большой березы. Именно там останавливается автолавка.

Я расплачивалась за баранки, подсолнечное масло и соду в бело-оранжевой коробке, когда Татьяна Алексеевна закричала:

– Любка! Смотрите, Любка.

Эка невидаль, Любка Шмакова. Лет пятьдесят ей, а все в Любках ходит. Любка – хиппи нашей деревеньки. Гордится тем, что ни одного дня в своей жизни не работала, ни одного раза не была замужем, а список ее поклонников исчисляется десятками.

Любка всегда веселая, всегда на винте, любит петь, любит пить и, пожалуй, единственная ходит по сельской дороге на каблуках. Лицо висит тряпкой, но губы, как алый мак, в помаде.

Такой стиль.

Вот и сегодня – шла к автолавке Любка последняя, медленно, олицетворяя собой лозунг «и пусть весь мир подождет».

В нелепой какой-то кофте, зеленой, расшитой красными и синими ромбами. Под рукавом – дырка.

– Это ж кофточка моя! Понимаешь? Та самая кофточка! Не пропала, господи, счастье-то какое. Любке сгодилась, а не мусорщики увезли. – Татьяна Алексеевна, кажется, готова была запрыгать на одной ножке от радости.

Любка заметила наше внимание к обновке, разулыбалась.

– Кофтюн, ага, новый. Шик-модерн, а?

– Цивилизация и двадцать первый век! – с готовностью откликнулся Валерка. И показал большой палец: класс!

Похоже, он имеет виды на Любку.

Мой папа был обыкновенный гений

Октябрь – месяц моего отца. Он родился в октябре, в самом начале месяца, в первый год войны. Любил цитировать на свой день, конечно, Цветаеву. С улицы приносил ветку рябины, чтобы и листочки, и ягоды были целыми, произносил сакраментальное про «грызть жаркой рябины горькую кисть». Рябину потом привешивал за окошком: для птиц. Птицы, действительно, споро склевывали ягоды, даже не дождавшись морозов. Они знали, что в этом окошке их до отвала накормят. Сухари, пшено, семечки, сухие ягоды – отец всегда собирал еду для птиц. А может, просто по деревенской привычке бережно относился и к каждой живой твари, и к каждой крошке хлеба.