Золотые шары

У него было голодное детство. Короткая фраза, звучащая как-то формально, штампом. Сегодня, когда руки, поощряемые жадными глазами, хватают в супермаркетах все подряд и бросают, бросают в тележку, где и так уже с верхом, – трудно представить, что кто-то когда-то выкармливал детей картофельными очистками и оладьями с лебедой. Что горстка муки была ценностью, которую добавляли в похлебку, – для сытости. И чтобы хватило всем. Маленький голубоглазый Борянка, конечно, был слишком мал для того, чтобы осознавать эту суровую военную экономику отдельно взятой крестьянской семьи. Но – все мальчишки его поколения были невысокими и щуплыми. Недополучили калорий, витаминов. Зато и депрессиями не страдали. Просто была цель – выжить. Наверное, подсознательная поколенческая цель, которая носилась в тревожном военном воздухе, как вирус. Так же сегодняшнее поколение снежинок словило, тоже вирусно, другую цель – упоенно страдать, доводя себя до самоуничтожения. Ну, не о том речь.

К своему дню рождения отец напомнил о себе выпавшей из старого альбома желтой фотографией. Иссох клей, фото отпало и, словно живое, скользнуло прямо в руки. Начальный класс сельской школы. Учеников человек тридцать, посередине учительница. Симпатичная, молодая, меховой кокетливый воротничок на пальто, волосы убраны под платок. Почти все девчонки в платках, замотаны, как матрешки. Суровые детские личики, знающие что-то важное и горькое. Детские фигурки, личики мудрых старух… На фотографии улыбается только учительница и невысокий круглолицый мальчишка в ушанке с развязанными «ушами». Борька. Мой папа.

За ними бревенчатая стена и часть окна – деревенская начальная школа. Сейчас на том месте, где она была, только нереально густые кусты сирени и огромная липа. Липа, наверное, помнит тех ребятишек. Из них и сейчас кое-кто жив, и одна из бабушек как-то рассказала мне про моего отца:

– О, Борька – это такая голова! Мы всегда знали, что он жизнь вот так схватит, крепко.

И показала как: сжала в кулак старенькую, но сильную ладонь.

Я вглядываюсь, до рези в глазах, в этих серьезных воробушков на фотографии и пытаюсь отгадать: кто же из девочек та сегодняшняя старушка? Моего отца десять лет уже нет на этой земле, но я не сомневаюсь, что где-то, в параллельной вселенной, он существует. Един во многих лицах.

Хитро улыбающийся мальчишка возле сельской школы. Молодой студент-радиолюбитель, поступивший в один из самых престижных институтов, без всяких репетиторов, без блата. Сумевший стать там, в этом институте, доктором технических наук, профессором.

А вот едет на велосипеде с горки; к багажнику приторочены удочки, на голове фуражка. Идет спозаранку за грибами. В лес ходил с большой плетеной корзиной, надетой через плечо. Корзина старинная, дедова. И я, конечно, в лес с ним. Он знал все грибные места: здесь растут белые, здесь – россыпь лисичек. А как-то показал мне секрет: в ельнике старый кирпич, а под ним половинка сломанного пластмассового детского пистолетика.

– Пистолетик положил здесь я, когда учился в восьмом классе, – объяснил отец. – Каждый год захожу, проведываю его.

Как-то потом – отцу было уже к шестидесяти – он однажды вернулся домой с вселенской скорбью на лице.

Оказалось, пистолетик исчез – кто-то забрел в этот глухой заповедный лес и по случайности, конечно, пнул лежащий кирпич. Мне стало горько, будто разрушилась одна из сакральных тайн.

Необычный человек, который мог шпарить по памяти книги страницами, стихи – без счета. Человек, который никогда не прогибался и охотно шел на любой конфликт, а потом так же быстро забывал о ссорах. С ним никогда не было просто. Я много спорила с ним, меня страшно бесила его категоричность и резкость в суждениях. Его раздражала моя подростковая непокорность. Из-за этих конфликтов, таких естественных и частых между родными людьми, принадлежащими к разным поколениям, я о многом не удосужилась расспросить его и теперь вот мучаюсь загадками. Как звали смеющуюся молодую учительницу со старой фотографии? С кем дружил мальчик Боря в ушанке, был ли влюблен в одну из девчонок-матрешек? А собака у него тогда была? Знаю, что у моего отца была лайка Альма, но много позже. Очень умная собака, которая ходила с ним в поселковый клуб смотреть кино: Альма умела прошмыгнуть мимо контролера, садилась рядом со своим Борисом и смотрела весь фильм от начала до конца. Потом, когда отец уехал в город и поступил в институт, лайку отдали в деревню на другом берегу реки. Отец приехал на каникулы и страшно расстроился, пошел на берег и там засвистел особым свистом, каким подзывал всегда Альму. И она, умница, услышала свист с такого расстояния, перегрызла веревку, переплыла через реку и лаяла, и прыгала вокруг своего любимого хозяина. Жила Альма, и жил потом Джек, тоже лайка – его я помню: карие умные глаза, острые ушки, сединки на морде, хвост колечком. А у того мальчишки на фотографии – была собака?..

Десятки, сотни вопросов, серьезные и не очень, на которые уже никогда не получишь ответа.

Сейчас, конечно, я понимаю: мой папа, годами носивший одну и ту же синюю куртку и старые ботинки, но совершивший при этом открытия мировой значимости в радиофизике, был, безусловно, гений. Да и старушка – его бывшая одноклассница – это подтвердила.

– Гений. Мы уже в школе это знали.

И снова сжала кулачок. «Вот так он жизнь схватил».

Но большое, как известно, видится на расстоянии, – а гениев, которые живут рядом, мы, как правило, оценить не можем. Оптика не та. Да и сейчас – про отца мне вспоминаются не какие-то его достижения в науке, а что-то совсем простое, прозаичное. Любимая его рубашка василькового цвета, газетные вырезки, которые он считал интересными. Вырезал их, обязательно подписывал: дату, название газеты. И раскладывал по книгам – тематически. А библиотека у него была огромная. Вот и сейчас: возьмешь с полки любую книгу, а оттуда, как осенние листья, летят вдруг на пол желтые вырезки. Это папа прислал свой привет.

А осенью я рву рябину – прямо гроздьями – и злюсь на себя за то, что обязательно вспоминаю про «грызть жаркую кисть», потому что к юбилею Цветаевой все вспомнили уже по тысяче раз, ну сколько можно, как все это неоригинально.

Потом, зимой, обязательно буду подкладывать птицам на кормушку вместе с подсолнечниковыми семечками.

Птицы – существа, на первый взгляд, бесхитростные. Прилетают за кормом, кричат, дерутся за лучшую семечку, чего такого. Но мне всегда кажется, что они что-то особенное знают, о чем мы и не догадываемся. Носят весточки: отсюда-туда. Оттуда-сюда.

Чирик-чирик. Все, дескать, по плану, все хорошо. Снег снова выпал. Старая липа, которая растет рядом с фундаментом бывшей школы, заснула до весны. Да и деревня, занесенная снегом, тоже будто задремала.

И сюда приносят весточки. Чирик-чирик. Отец сидит на берегу реки, в синей рубахе своей, ловит карандашей. Карандашами называют совсем маленьких щук. Рядом с ним две лайки, Альма и Джек, кажется, спят, но на самом деле сторожат. Ушки топориком, так тоже говорил отец про собак.

Ушки топориком – значит, прислушиваются.

Зря они настороже. Все тихо. Очень тихо, только иногда рыба плеснет по воде хвостом, и снова – тишина.

Валька-Штирлиц

Звали стариков Никитиных, как в известной пьесе, Валентин и Валентина. Жизнь они прожили не в любви, не в согласии.

Дурное начало было у их женитьбы. Валька Никитин посватался к Вальке Филатовой, чтобы отомстить своей невесте Любаньке, которая предпочла другого.

Эх, Любанька! Розовощекая, маленькая, веснушчатая. Золотая рыбка – звал ее Валька Никитин. Вильнула хвостом рыбка, уплыла к другим берегам. От досады, от обиды, от уязвленного самолюбия сделал Валька предложение девице Филатовой. Не на золотую рыбку, а на щуренка похожа была Валька Филатова. Носатая, худая, тревожная. Старшая дочь в многодетной семье – была нянькой младшим, вот пока вынянчила, выходила, досмотрела всех пятерых братьев и сестер, девичий век ее закончился. Тридцать два года – тогда считалось: возраст. Поэтому, наверное, и пошла замуж за Никитина. От безысходности.

Случайный, казалось, обреченный быть несчастливым брак таким и оказался. Детей Никитиным бог не дал. Спасало то, что и он, и она много работали. Ответственные они оказались, Никитины, и Валентин, и Валентина. Будто два вола, впряглись в жизненное ярмо. И тянули его, верой, правдой. Переругивались. Случалось, Валентина даже как-то била мужа худой сильной рукой. Не больно, конечно, но страшно обидно.

– Щука, чисто щука подкоряжная, – бормотал Валентин, выбегая из дома и громко, демонстративно хлопая дверью. – И глаза желтые, щучьи.

Глаза у Валентины, действительно, были цветом – как янтарь.

Жаловалась иногда Валентина племяшке своей Маше, дочке одной из вынянченных когда-то Валькиных сестриц: невозможно жить с этим сухарем, грубияном, жердиной стоеросовой. И тут же вздыхала: судьба, значит, такая – несчастливая. Без любви столько лет жить. Всю жизнь…

И Валентин, и Валентина были честными и прямыми, простыми, как земля, как камень-гранит, лежащий возле дома. Тоже вопрос: как камень такой приволокли сюда? Кто, когда? Не знал Валентин, не знала Валентина.

– А пусть лежит себе, есть не просит, – нелюбезно отвечала Валентина.

– Тебе знать зачем? – спрашивал Валентин. Была у него такая неприятная манера – на вопрос отвечать вопросом.

Суровые люди, одним словом. Мало кто к ним хорошо относился, разве что вот соседка Лидочка супа принесет да вечером придет поболтать на скамейку.

Валька про Никитиных говорит: «Одна сатана», подразумевая, что сходство у них есть – и внешнее, и характером. И еще – «Бог шельму метит».

Это к тому, что Валентина Николаевна в этом году ослепла. Лет ей, конечно, немало. Болячки накопились, такие, сякие. Что-то с глазами случилось. Катаракта, что ли.

Племянница Маша отвезла тетку в районную больницу. Там Валентине Николаевне прооперировали сначала один глаз, потом другой. Прошло все хорошо. Врачи дали ей наказ: полгода ничего тяжелее ложки в руки не брать, не наклоняться, не нервничать, одним словом, бездействовать.

И ведь говорил ей муж Валентин: лежи, лежи, Валька, я сам все сделаю – да разве ее удержишь. Дело весной было, самая работа с землей. Валентина Николаевна сначала раздраженно объясняла мужу, что сажать и как, а потом не удержалась и сама впряглась в работу. Вроде бы по чуть-чуть, осторожно входила в привычное сельскохозяйственное русло. А потом, на посадке картошки – сажали всегда обязательно на девятое мая, – перенапряглась. Шутка ли, мешок картошки по традиции, яростно переругиваясь, посадили старики Никитины.

И наутро белый свет померк для Валентины Николаевны.

Врачи развели руками: вам ведь велели не напрягаться! А вы? Ну, медицина бессильна теперь. Не надо плевать на наши медицинские запреты.

Валентина потеряла зрение, а Валентин, казалось, душевный покой. Смотрел на свою Вальку, оказавшуюся вдруг такой беспомощной, будто и ростом меньше ставшей, и сердце сжималось от жалости.

Валентин Сергеевич ездил вместе с Валентиной Николаевной в больницу и потом много раз и пересказывал диалог с доктором Фомичевым, и описывал в красках его внешность.

– Чисто крыса с усиками! – дрожащим голосом говорил Валентин Сергеевич. – Смеялся себе в эти усики. Что ему до нашей жизни, до Валюшки моей. До глаз ее золотистых.

Кажется, впервые за всю жизнь стал называть жену ласково: Валюшкой. До этого все Валька да Валька. Он Валька, она Валька.

А тут – Валюшка.

Начал ухаживать за ней, трогательно, неумело. Чай делал с лимоном и ложечку меда добавлял. Доставал таблетки – у стариков всегда таблеток много, – раскладывал на блюдечке. Утренние таблетки, вечерние таблетки.

– Валюша, на-кось, таблеточку выпей.

И даже ногти ей приноровился стричь.

И на улицу они теперь выходили всегда вдвоем, держась за руки, будто подростки. Ступенька там, камень здесь, ну как ослепшей Валентине Николаевне одной-то ходить?

Валентина Николаевна часто грустила оттого, что стала «не как прежде».

– Ну да ничего, скоро, Бог даст, помру, – каждый день говорила Валентина Николаевна.

– Ты что, ты что! – махал руками Валентин Сергеевич. – Не говори так! Как я без тебя-то буду?

– У нас будто сорок лет, что женаты, старость была. А сейчас самая что ни на есть молодость пришла, – сказал как-то Валентин Сергеевич Лидочке. По вечерам часто они сидели на скамейке перед домом – все трое: Никитины и Лидок.

– Это потому, что теперь я лица твоего не вижу и представляю себе Штирлица, – грубовато пошутила Валентина Николаевна.

Вячеслав Тихонов был ее самый наилюбимейший актер.

Но что-то неуклонно менялось в ней, строгой Валентине Николаевне. Будто стала она мягче, беззащитнее. И вправду, будто теперь, незрячая, видела что-то такое, чего за всю жизнь никак не могла углядеть.

Вот, например, – не любила никогда домашней живности. Потому что дополнительная забота, сор в доме, ответственность. Ни кошки, ни собаки никогда не было у Никитиных, – для загородной жизни это, конечно, странное явление.

Как-то сидела Валентина Николаевна на своей лавочке перед домом. Ждала своего Валентина Сергеевича, ждала Лидочку на вечерние посиделки.

Вдруг перед ней остановилась машина, а кто вышел – непонятно. Хрусть, хрусть, проскрипел песок под ногами.

– Маша, ты? – обрадовалась неожиданной догадке Валентина Николаевна. К ним на машине только Машка из города приезжала.

Ничего не ответил Валентине Николаевне невидимый гость. Только дал прямо в руки – Валентина вперед руки протянула, как делают все слепцы, – невесомую теплую шкурку.

И опять хрусть, хрусть, прочь. Хлопнула дверца машины. Взревел мотор. Уехали…

Все за пару минут произошло, Валентина Николаевна только и успела понять, что в руках у нее теперь котенок. Живой, теплый, мурчащий котенок.

Сто раз потом пересказывала она Валентину Сергеевичу, Лидочке, Вальке, как дело было. Гадали и так, и эдак, кто же мог подбросить котенка бабке?

– Совести у людей совсем теперь нет. Была, да вся вышла, – резюмировала Валька.

– Что ж, вот и нам на старости лет сынка подбросили, – пошутил Валентин.

Он как-то сразу полюбил этого котенка – совсем простецкого, серого, в пятнышках, ласкового и игривого. Васюком назвал.

Валентина Николаевна все охала да причитала, хотела Васюка сплавить безответной Лидочке, но Валентин Сергеевич проявил неожиданную твердость.

– Себе оставим. Добрый знак это. Ты, Валюша, потом поймешь…

И действительно: прошло совсем немного времени, и Васюк стал для Валентины Николаевны самым любимым и самым необходимым другом. Дед часто был занят по хозяйству, и тогда Валентина Николаевна часами разговаривала с котом. Гладила его, и, казалось, от прикосновения к теплой шерстке ее собственные руки, вечно холодные, становились теплыми, мягкими. Ну просто девичьими.

Валентина Николаевна перестала ждать смерть. Как тут помереть, когда кот Васюк рядом? Его, кота, один раз уже предали. Выбросили из машины.

Наступила осень, и Валентин Сергеевич, уже один, выкапывал картошку. Приехала, правда, в подмогу племянница Машка, но работницей она оказалась никудышной. Как ни рубанет землю лопатой – так пополам режет самые большие да ровные клубни. Прогнал ее Валентин Сергеевич.

Иди, говорит, к бабке лясы точить. Сам я дальше.

Машка обиделась. И сказала Валентине Николаевне: давай, теть Валь, я тебя к себе в город заберу, хоть на зиму. Что тут делать-то будешь? Там и медицина, и центральное отопление. Комнатку тебе выделю, маленькую, но свою. Будешь там сидеть, телевизор смотреть.

– Слушать, вернее, телевизор, – поправила Валентина Николаевна.

Помолчала, подумала.

– А дед как же?

– Ой, да что дед-то. У нас мужик до смерти жених. Быстро новую жену приведет на хозяйство. Говорят, Любка Антонова овдовела. Сюда вернуться собирается и про своего бывшего, Никитина, справки наводила.

Здесь все, конечно, знали историю о том, как Лю-банька когда-то, еще при Брежневе, бросила Вальку Никитина.

– Отдохнешь хоть на старости лет, – добавила Машка.

Долго молчала Валентина Николаевна. Слушала, как громко, с прихлюпыванием каким-то, пьет чай из блюдечка Машка. И даже слышала, как падают с нежным стуком, дзынь, дзынь, косточки от вишневого варенья, ударяясь о фарфоровое блюдечко.

Фарфоровый сервиз, простенький, белый, расписанный розами по бокам, будто видела незрячими своими глазами Валентина Николаевна. И в мельчайших подробностях будто видела и свой сад со старыми яблонями, и дорожку, где между плитками лезет упрямая трава, и Вальку своего. Высокий, худой, сутулый, с седой головой и светлыми колючими бровями, он, оказывается, был удивительно похож на нее, Валентину Николаевну. Как же она за всю жизнь, трудную, честную, безрадостную, наполненную одними, кажется, заботами, не заметила, что они, Никитины, пара?

– Обогнал меня, Валька, – засмеялась старуха Никитина. – Раньше понял, что не сможем мы друг без друга.

Удивительное дело: именно сейчас чувствовала себя Валентина Николаевна любимой, нужной и, значит, счастливой. Именно сейчас Никитины стали настоящей семьей. Валентин и Валентина, и кот Васюк. Куда ж без кота-то.

Последнее яблоко этого сезона

В конце ноября выпал снег – наверное, пролежит всю зиму. Мокрый первый снег лежит неплотно, а под ним виднеется зеленая травка. И весь поселок представляется другим, не таким, каким был летом. Более строгим, чуточку печальным. Так, во всяком случае, кажется маленькой Вероничке. Ее родители приехали на выходные в дачный дом, проведать, что тут и как. Ну и дочку с собой взяли.

Она впервые оказалась здесь зимой.

Все так – и все по-другому. Воздух в доме сырой. Но вот уже веселый огонек в печечке затрещал, вот закипел чайник, и мама достала банку с земляничным вареньем. Сразу стало уютно.

Интересно смотреть в окно: отец насыпал в кормушку семечек, и тут же прилетели птички. Синицы – толстые, важные лазоревки, и другие синицы, помельче, с хохолком на голове. Маленькие юркие гаички. Пара осторожных снегирей, прекрасных и редких сегодня птиц. Папа сказал Веронике, что видел где-то неподалеку, в ветвях яблони, небольшого пестрого дятла. И вот Вероничка смотрит в окно и ждет: а вдруг произойдет чудо и дятел тоже спустится на кормушку? Но пока только синицы бодро вспархивают за семечками, отталкивают друг друга, чирикают радостно и весело.

На снегу, под яблоней, лежит большое красное яблоко. Будто его кто-то положил туда специально. Последнее яблоко этого сезона, издали оно похоже на невероятно крупного неподвижного снегиря.

Если бы не птицы, то и сад, и дом кажутся Вероничке погруженными в сон. Но это обманчивое ощущение. По-прежнему творится жизнь, только не так заметно, как в замедленной съемке.

Дом отогрелся – оживают мухи, отправляются в резкий раздражающий полет прямо к оранжевому абажуру. А на подоконник вдруг выползла залегшая на зимовку между рам крошечная божья коровка.

Ну и радости же у Веронички! Божья коровка, такая обыкновенная летом, сейчас, на фоне снега, представляется самым настоящим чудом. Ярко-красная, как капля краски, упрямо переползает она с одного детского пальчика на другой, но улетать, чтобы принести хлеба, черного и белого, только не горелого, не торопится. Не хочет она полакомиться сахарным песком, который Вероничка насыпала горкой на ее пути. Отказалась от капельки воды. Что же делать с ней, с божьей коровкой? Завтра дом снова опустеет: с утра Вероника уедет с родителями в город. Улетят в лес птички, дом остынет, погрузится в зимнюю дрему. Сейчас божья коровка посажена в спичечный коробок. Вероника прикладывает его к уху и слышит: там она там тихо шуршит, ищет выход на свет.

Вероника вдруг вспоминает: а под снегом-то зеленая трава! Вот место, где будет пастись ее божья коровка! Она быстро накинула курточку и выбежала на улицу. Разгребла снег, открыла коробок и вытряхнула пленницу. Божья коровка сначала оцепенела, а потом, быстро-быстро, исчезла в удивительных изумрудных джунглях. Вероничка и листьев пожухших, сырых сверху набросала: пусть здесь будет тепло, и коровка сможет спрятаться и перезимовать.

Ночью повалил снег, густой, настоящий. И с утра уже Вероничка не могла вспомнить, куда именно посадила свою божью коровку, где насыпала горкой листву.

– Это очень хорошо, что снега много. Теперь там, под сугробами, всем тепло: и травке, и насекомым, и будущим весенним цветам, – сказал папа.

Всю дорогу до города Вероничка думала: как там ее божья коровка, как синички-лазоревки?

И еще: прилетел ли все-таки на кормушку дятел?

Цветок дождя и печали

Луковицу гиацинта с едва пробившимися зелеными перышками листьев я купила, в общем-то, случайно. Просто – на кассе увидела, как ей тесно в крошечном горшке, практически без земли. Луковица будто попросила: «Забери меня домой». Я поддалась этой безмолвной просьбе, принесла гиацинт в квартиру, щедро полила, поставила на балкон и начисто забыла о новом приобретении.

Гиацинт напомнил о себе сам – плотным ароматом. О, какой это чарующий запах, в нем будто сконцентрировалось все весеннее томление, и ожидание счастья, и обещание его. Откуда столько сил в одной-единственной непрезентабельной луковке, которая умудрилась за неделю выпустить высокую и крепкую стрелку, на которой кучерявятся розовые плотные лепестки?

Когда-то в странах Востока гиацинт называли «локоны гурий». «Черных завитков сплетенье лишь рассыплет гребешок, – и потоком гиацинты упадут на розы щек», – витийствовал Алишер Навои. Но не был первым в наблюдении: еще в Древней Греции говорили, что у цветков гиацинтов красавицы научились завивать волосы.

А еще называют гиацинт «цветком дождей и печали». В Древней Спарте Гиацинтом звали прекрасного юношу – любимчика Аполлона, вместе с которым он часто устраивал спортивные состязания. На одном из таких соревнований произошел несчастный случай: тяжелый диск, брошенный Аполлоном, попал в Гиацинта. Капли крови брызнули на траву, и там выросли прекрасные темно-красные цветы с удивительными изогнутыми лепестками и потрясающим ароматом. В гиацинтах и правда есть что-то загадочное: их цветовое разнообразие (и каждый «цвет» имеет свой особенный запах), и неожиданная мощь соцветия-султанчика, и стремительное увядание, и превращение вновь в маленькую усохшую луковичку.

А почему же – цветок дождей? Все дело в том, что в Малой Азии, где гиацинтам особенно хорошо и привольно расти, их цветение совпадает с сезоном дождей. Весенние теплые дожди, щедро поливающие заросли гиацинтов, сильный цветочный аромат, нежная зелень травы – восторг. И даже то, что зацветают гиацинты не все одновременно, а в «красочной очередности»: сначала синих оттенков, потом – белые и розовые, сиреневые, и последними, будто впитав уже солнечные лучи, – желтые и оранжевые, – кажется магическим и исполненным тайного смысла.

Васькины хлопоты

У Зинаиды Павловны фамилия смешная: Васько. И всю жизнь зовут ее не по имени-отчеству, а по-простому: Васька.

– Как кота, – объясняет Зинаида Павловна и смеется.

Смех, неожиданно, совершенно детский какой-то. Да и вообще, старушка она, что называется, неформатная. Худенькая, как подросток. Легкая. Носит кроссовки («внук вырос – бабке донашивать отдал») и его же, внукову, ярко-голубую ветровку. Ваську, маленькую, похожую на птичку, воробушка, отчего-то побаиваются. У нее на все – свое мнение.

Щедро сыпет афоризмами.

«Сиротка, да два подбородка», – это Васька так о соседке, которая вечно жалуется на жизнь. Или вот еще: «Жалует царь, да не жалует псарь», – так Васька отбрила хамоватую уборщицу в местной больничке.

При этом, конечно, всех слабых, больных и брошенных опекает именно Васька. Ей вечно подбрасывают на участок ненужных котят, у нее живет ворона с поврежденным крылом. И обязательно прилетают ласточки и лепят гнезда прямо под крышей. Васька ругается: подросшие птенцы разводят прямо на крыльце страшную едкую грязь, отмыть которую – большой труд. Но зато как радостно бывает наблюдать за желтыми клювиками ласточек-детей, выглядывающих из гнезда! Как интересно смотреть за их первым полетом, и потом как сидят они рядком на проводах, будто ноты на линейке. Но это все – позже, много позже. Пока ведь еще начало весны, и только-только первые цветы мать-и-мачехи робко проклевываются возле забора, там, где сильнее всего пригревает солнце.

А у Васьки дома, на подоконнике, всегда стоит в баночке или ветка березы, уже с зелеными, с монетку, листьями. Или вот верба с нежным медовым запахом. Или хоть луковичка с радостными зелеными перышками.

Васька бережно отщипывает один такой луковый листок, мелко-мелко режет и бросает в тарелку с жидким супчиком.

– Первый витамин! – говорит Васька. – Овощей, как друзей, много не бывает!