Золотые шары

Она взяла корзинку, накинула плащ прямо поверх ночной рубашки и сказала паукам:

– Не грустите без меня. Я пойду за грибами. Валек ждет меня там, в лесу. Знак мне был.

От людей на деревне не спрятаться, прямо по всем известной песне.

Вот и Надька с тетей Тоней увидели, как кто-то из Горяшкиного дома шмыгнул белкой прямо в лесополосу.

– Чего-то шустро для Горяшки побежала, – задумчиво сказала Надька.

– Да ты что, какая Горяшка, она еле ползает. А тут, смотри, девка молодая, и бежит быстро, и коса до пояса.

Пауки – Георгий Викторович, Карабас-Барабас и Матрена – могли бы, конечно, рассказать, что это Зоя побежала к своему Валентину. Но они, пауки, умеют хранить тайны и лишнего никогда не болтают.

Земляничная поляна

С ранней весны Елена Александровна возделывала «земляничную поляну» – так она называла причудливую большую клумбу овальной формы. «Стробери филдс форева», – напевала Елена Александровна, в прошлом – учительница английского языка.

Всю жизнь Елена Александровна работала с детьми.

– На чужих натренировалась, жду вот, когда свои пойдут, – объясняет Елена Александровна.

Ей говорят: у тебя же есть дочка, Катенька.

– Катеньке-то уже тридцать два! Жду, когда внуки пойдут. Я для них вот все что хочешь, и силы пока есть, и желание нянчиться. Катя-то пусть работает, а хоть и третье образование получит. А я так вот малыша хочу затискать! Будем на речку ходить, ножки мочить в речке. Это такое чудо – показать ребенку первую ромашку, дуть вместе на одуванчик, собирать клубнику. Мальков на мелководье.

Где-то на садоводческом сайте подсмотрела Елена Александровна «земляничную поляну» и создала у себя такую же. В центре – высокие кусты клубники, по краям кусты поменьше, но рясные, обсыпные. Земляничка, сорт «Гирлянда», плодоносит все лето, до поздней осени. Красотища.

Клубнику-землянику свою фотографирует, выкладывает где-то в соцсети. Собирает лайки. Гоняет птиц, которые с интересом поглядывают на красные ягоды.

– Вот приедет Катенька, – говорит мечтательно Елена Александровна. – Вот родит мне внучка Славика. Будет Славик со мной все лето жить. Будем с ним ходить по ягоды.

Смотрит мечтательно куда-то за крыши домов, туда, где клубятся облака, подсвеченные вечерним солнцем.

– Да Славика-то еще и в проекте нет, – скептически говорит Валька. Валька тоже своего рода помещица, но попроще, с уклоном в крестьянство, картофельные поля и почти промышленные масштабы зимних закруток. У Вальки трое, что ли, внуков: старший уже в армии отслужил, младший в сад ходит. Правда, в доме у Вальки появляются внуки очень редко. Старшему сельское хозяйство неинтересно, младших не привозит принципиальная невестка, какой-то у них там с Валькой конфликт вышел. У Вальки другие заботы: козы, поросята, куры. Но при случае любит Валька похвалиться тем, что уже «трижды бабка». Все удивляются, говорят: да не может быть! Так что, считая себя «заслуженной бабкой», Валька снисходительно объясняет Елене Александровне про то, что землянику лучше собрать да и наварить варенья. Когда еще Катька приедет. Один – ноль в пользу Вальки.

Елена Александровна что-то бормочет по-английски, и Валька умолкает.

– Все выпендриваются, – обиженно говорит Валька, когда Елена Александровна уходит. – Языки они знают… Тоже мне. Я тоже на языках говорила бы, если б не это вот, – и сердито машет рукой куда-то в сторону черного леса.

И все понимают, что «это все» не фигура речи, а долгая жизнь, проведенная в заботах и трудах, в жизни от весны до осени, потом от осени до весны. Жалобно блеет коза, и Валька тоже уходит, приговаривая на родном и понятном русском, что новых козлят, если народятся, назовет Ленкой да Катькой.

А через пару дней вдруг действительно приезжает Катенька. За рулем своей машины, похожей на жука-бронзовку, в белых брюках, загорелая до неприличия, красивая Катенька, будто сошедшая с картинки из глянцевого журнала. Катенька приехала не одна, с ней собачка Маська, на макушке у Маськи розовой резинкой собрана челка. Маська тоже вся нездешняя, от нее, кажется, пахнет большим порочным городом и светской жизнью.

Катенька ловко паркует машину возле дома Елены Александровны, достает из машины пакеты с едой, тонкой загорелой рукой машет соседкам и идет к калитке. Маська семенит следом за ней.

– Приехала, – на выдохе говорит Валька.

И неожиданно Валька поет: «Городски-и-и-ие цветы! Городски-и-ие цветы!» Соседки смеются. Смех такой – с легким налетом зависти. Один – один.

Да, пристроилась Катька, и Ленка тоже, глядишь, осуществит мечту, будет кормить внучка Славика земляникой.

– Завтра порасспрошу Катьку, что да как, – говорит Валька. – Помню ее еще девчонкой.

Да что там – все мы помним чумазую маленькую девчонку в коротком платьишке, заляпанном ягодным соком. А вот какая стала Катя.

Но поговорить с Катенькой и узнать, что у нее да как, не удается. За два дня так ни разу и не вышла она на пыльную улицу своего детства. «Лежала, загорала, музыку слушала», – рассказала Татьяна Михайловна, ближайшая соседка Елены Александровны.

Клубникой давленой лицо мазала. Моська Маська тут же скакала, тявкала, птиц гоняла, потом подрыла тыквы.

А утром в понедельник Катенька уехала.

Елена Александровна весь день не показывалась, потом, вечером, не выдержала. Вышла на улицу к соседкам.

Поговорили о том о сем. Что дождь, наверное, натянет, что дальние зарницы не к добру, что туман вчера был грибной, значит, жди грибов.

А Елена Александровна вдруг как заплачет навзрыд, как ребенок.

– Я ей про земляничную поляну. А она мне: моя Маська клубнику не ест. И землянику не ест. А-а-а-а-а.

Два – один в пользу Вальки.

Плакала Елена Александровна, а подружки сразу стали утешать ее. Особенно Валька, конечно.

– Да глупая она еще, молодая. Переменится! А красотка-то твоя Катенька! А умница, выучилась, работает, машину, вон, водит!

Хором успокаивают, как куры, кудахчут все одновременно. Жалеют. Жалость целительна бывает.

И заулыбалась Елена Александровна сквозь слезы, ну, как бывает летний такой дождик – моросит, а солнце светит, и капли на ветвях висят, и в каждой радуга и целый мир.

Будто видит сквозь эти слезы Елена Александровна – и внучка Славика, и девочку махонькую, на Катеньку в детстве похожую, с конопушками и двумя светлыми косицами. Идут они к речке, Елена Александровна посередине, за одну руку Славик держится, за другую – девчоночка.

Платьице все ягодным соком вымазано.

Все будет еще, все будет.

Сухой остаток

В июле, в двадцатых числах, случился скандал со световиками. Световики приехали на своей машине-буханке снимать показания со счетчиков и сделали замечание Колян Колянычу. Тот на общей территории – между своим забором и проезжей дорогой – устроил самый что ни на есть сосновый лес. Довольно странный лес: в шеренгу посажены сосны, числом девять. Все сосны разные, выстроились, как школьники на уроке физкультуры, по росту. Первая высоченная, боковыми ветками уже скоро до проводов дотянется. Крайняя – малышка, всего-то пять разлапистых веточек. Но бодрая, темно-зеленая. Тоже, видно, укоренилась и в рост пойдет.

Собственно, первые две высокие сосны и не понравились световикам. Могут, говорят, провода порвать. Надо, говорят, сосны пилить, а деду Колян Колянычу замечание, хочет сажать деревья – пусть у себя на участке сажает, а сюда залезать нечего.

Колян Коляныч подъехал на велосипеде своем, когда буханка со световиками как раз отъезжала от поселка. Коляныч просто пример здорового образа жизни. Его бы для рекламы снимать какого-нибудь сердечного препарата. Ну или идеального дедушки идеальной семьи – из тех, где румяная бабуля печет пирожки, мама-папа играют в теннис, а дети-погодки хотят жареных колбасок. Но так получилось, что Коляныч в рекламе не снимается и идеальной семьи у него нет. Попросту сказать – одинок Коляныч. «Как перст один», – патетически причитает Коляныч, когда на улице поселка появляется какая-нибудь симпатичная дамочка средних лет.

– Совсем молодые меня не интересуют, бабушки – тоже, – объясняет Коляныч.

Ему говорят: ты сам-то кому нужен?

– Мужик как дорогой коньяк, с годами только набирает качество, – охотно вступает в диалог Коляныч. И рассказывает свою историю. Как был он когда-то актером в областном театре. Играл Сахара в «Синей птице», Клеанта в «Тартюфе» и Тригорина в «Чайке». Роль Тригорина, конечно, любимая; это понятно по тому, что до сих пор любит Коляныч ввернуть в обыденный разговор какую-нибудь цитату из Чехова.

– Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок.

Тут ведь мало кто догадается, что цитата. Только самые завзятые театралы, а их у нас в поселке примерно ноль.

– Мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение – все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом.

– Что за Поприщин? Из Кузьмовки, что ли? – спрашивает Валька. Кузьмовка – деревенька километрах в восьми от нас.

Или вдруг скажет Коляныч продавщице в автолавке:

– Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем.

Продавщица, Надька, вытаращит без того круглые черные глаза.

– Мармелада и нет! Вам как обычно – батон?

– Эх, красотуля моя. Давай батон и сахара пачку. И цикорий-бутафорий.

Объясняет очереди:

– Цикорий полезнее, чем кофе. А так-то всю жизнь кофе пил. Мы, актеры, вообще по натуре наркоманы – нам лишь бы в зависимость впасть, хоть от славы, хоть от любви, хоть от кофея.

В поселке считают его слегка с придурью, кажется, и не очень-то верят в то, что когда-то имя Николая Николаевича Советкина писалось на афишах и в программках. Пусть и крошечного областного театра…

Сегодня он просто странноватый одинокий человек с белой эстетской бородкой, который каждое утро уезжает на старом велосипеде с удочками на озеро. Рыбу, кстати, ловит и отпускает.

– Я-то сам по гороскопу Рыбы, так что – своих не ем!

Вообще, Колян Коляныч шутит много и невпопад. Недавно вот сказал женщинам, собравшимся на ежевечернюю посиделку на скамейке под старой липой:

– Прочтите «Нидерланды» – с ударением на последний слог! Почувствуйте запах казахской степи, терпкий вкус кумыса, просторный уют юрты…

И, выдержав театральную паузу, прошел мимо.

– Перегрелся, что ли? – сказала Валька в спину Колянычу.

А добрая Елена Александровна вздохнула:

– Тяжело мужчине одному жить. Мужчины как дети, ухода требуют. Кашку с утра, борщ в обед, чтобы свежая рубаха была.

– Так сам виноват. Всю жизнь порхал, что тот мотылек. Опылял по городам и весям. А теперь-то что, на пруд кажин день бегает, русалку себе вытащить мечтает, – расставила точки над «ё» Тонька Румянцева. У нее всегда все по полочкам и законный мужик, конечно, в чистой рубахе ест в обед борщ.

Теперь еще эти вот сосны.

Перспектива остаться без света настроила инициативных сельчан на воинственный лад. На растерянного Коляныча налетели бабоньки, как яростные клуши на незадачливого кота.

– Насажал тут Ботанический сад! Пусть сам пилит или бригаду вызывает, за свои деньги. От человека, который рыбу обратно в пруд выпускает, добра не жди, – звучали реплики.

Даже цикорий припомнили, который «настоящие мужики не пьют». И странные цитаты, которые «то ли сам говорит, то ли по пьесе шпарит». И даже Нидерланды.

Колян Коляныч с поля боя позорно сбежал. Даже велосипед у калитки бросил. Объяснять ничего не стал.

А вечером, когда суматошный день наконец закончился, когда густой молочный туман потек от черной полоски леса к поселку, а солнце уже почти спряталось за деревьями – только макушка высокой липы еще подсвечивалась червонным золотом, – вышел Коляныч с лейкой на улицу. Полил из лейки две крайние маленькие сосенки. Аккуратно поставил пустую лейку, поглядел на теток на скамейке. Будто раздумывал: подойти, нет? Решился все же. Подошел.

– Что ж тебе, Коляныч, того леса, что уже вымахал, мало? Еще сосен подсадил, поливаешь? За грибами, может, ходить будешь прямо у дома? – спросила Валька.

– Сосны-то мои рубить нельзя. Помру я тогда, – заплакал вдруг Коляныч. Вот прямо так и заплакал, настоящими слезами.

– Это из роли какой-нибудь опять? – предположила Тоня. – Валь, цветов актеру принеси. На бис вызовем.

– Дайте сказать человеку, – сказала Елена Александровна.

И человек, Колян Коляныч, актер на пенсии, сказал. Как только успокоился – так и сказал.

Нашли лет десять назад у него болезнь, неизлечимую. Сказали: полгода жизни тебе, что ж запустил-то так? Коляныч расстроился, конечно. Пробовал стресс вылечить традиционным русским способом – потопить в водке. Но непривычный и слабый оказался к этому делу. Пробовал в книжках найти успокоение. Но не читалось. Весь мировой опыт оказался ничтожным и фальшивым перед лицом смерти. Кому нужен чужой пафос и умные мысли, когда в висках стучит только одно: полгода. Пять месяцев. Четыре.

Уехал в маленький домик, что куплен был давным-давно, да так и стоял, позабытый, позаброшенный. И так вдруг захотелось Колянычу какую-то память о себе оставить. Детей-то нет. Что людям оставить? Выцветшие афиши со своим именем? Жалел, что в кино не снялся, а ведь давно еще предлагали, пару раз, правда, во второстепенных ролях, да и у режиссеров малоизвестных. Думал: будут другие режиссеры, главные роли.

Но у мироздания не нашлось главных ролей для актера Советкина.

Жизнь пронеслась стремительно, и осталось, в сухом остатке, вот это: густой вечерний туман, луч заходящего солнца, рыба в озере, старая яблоня, вся усыпанная некрупными сладкими яблочками. Колян Коляныч решил на память о себе посадить дерево. Не на своем участке, а ближе к дороге. Сосну – они хорошо приживаются и быстро растут, да и хороши, стройные, как мачта. А какая кора золотая! И теплая. Скажут когда-нибудь: красивое дерево, а посадил его один знаменитый актер.

Маленькую сосну посадил осенью, в сентябре. Она прижилась, это было понятно, когда первый снег укрыл дерево, но Коляныч все же страшно переживал. Как же она, сосенка, выдержит январские морозы? Лопатой набросал снега – целый сугроб, спрятал деревце от холодов. И всю зиму думал не о себе, а об этой крошечной сосне. Наверное, это было единственное живое творение, в судьбе которого Коляныч принял такое серьезное деятельное участие. Он себя связал с этой сосной незримыми узами, думал: выживет дерево – выживу и я. Врач сказал, что чудеса случаются и надо верить. В случае Коляныча медицина была бессильна, а вот вера в чудо осталась.

И прошли страшные первые полгода, и потом долгая темная зима. Наступила весна, а Коляныч все жил. И дожил до того, как стаял снег, и стало понятно, что сосна не только выжила, но и даже подросла. Деревья, оказывается, и зимой растут. И Коляныч жил тоже. Ходил на озеро и ловил рыбу, но стал сентиментален, и так жаль ему стало любой твари земной, что рыбок он снимал с крючка и осторожно выпускал обратно в воду. Рыба, не веря своему счастью, какое-то время, оцепенев, зависала на мелководье, а потом совершала пару резких движений хвостом и боками и, сверкнув чешуей, исчезала в глубине. Коляныч чувствовал себя немного господом Богом, который спас живое. Мог погубить, а вот – спас. Перестал косить у себя на участке. Остатки садовых цветов тонули в сныти и лебеде, а Коляныч видел в этом разнотравье целые джунгли, в которых он – букашка, всего лишь маленькая букашка, но, однако, живая. Встретившая вот еще один рассвет, еще один день, новый месяц. Новое время года. Колянычу даже захотелось вдруг любви, но не спешной и страстной, а питательной и благотворной. Ни разу за долгую и пеструю жизнь не было такой любви у Коляныча.

Осенью, в сентябре, Коляныч посадил еще одну сосенку.

Сейчас их девять. Скоро – через пару месяцев – придет время сажать новую. Вот и ямку-то ей уже выкопал. И сосенку присмотрел, как раз недалеко от того места, где рыбачит.

А та, первая, сосна вымахала в огромное дерево. И рядом еще две – тоже уже большие. Сосны, как приживутся, растут очень быстро. И не подумал, вот дурак, про провода. Но ведь – не прямо под проводами-то посадил. И что ж теперь делать? Если сосну спилят, то все, кирдык.

Так и сказал: кирдык. И ладонью под белой аккуратной бородкой провел будто черту.

Молчали тетки. Театральная пауза! Народ безмолвствует. Всхлипнула Елена Александровна.

Решительная Валька приняла решение:

– Можно ведь просто боковые ветки подрезать! Тонь, своего-то с бензопилой запряги, а я лестницу высокую дам. Ничего себе получится. Очень даже неплохой дизайн.

Погас последний солнечный лучик уходящего – уже ушедшего – дня. Наступил вечер. Пахло флоксами, прекрасными ситцевыми цветами позднего лета. Где-то с тихим приглушенным стуком падали в траву летние яблоки сорта «Мельба». И другие, желто-зеленые, очень сладкие, мелкие. Кто-то когда-то давно посадил яблоню, совсем крошечную. Лет семьдесят назад. Кто? Уже не вспомнить. А яблоня до сих пор жива и почти каждый год, за редким исключением, радует весной розовой пеной цветения, а в конце лета – щедрым урожаем.

Кот Иуда

– Ты не Кузька, а имя тебе Паскуда. Имя тебе – Иуда, – выговаривает Валька своему коту. Кот лежит у ног Вальки, на теплом крылечке. Солнце нагрело крыльцо за день, сейчас, вечером, дерево медленно отдает тепло. Кузька доволен – вытянул задние ноги, а передние поджал под себя. Смотрит на Вальку, чуть щурясь, и тихо, но отчетливо урчит. Трактор на минималках. Валька сердится. Она ревнует собственного кота – и к кому? К маленькой девочке Нике, дачнице. Вероника из всех окрестных котов выбрала почему-то именно Кузьку. Старого Кузьку с порванным ухом, грязно-белого, с серыми пятнами. Таких кузек, как говорится, за рубль пучок в базарный день. У Вальки козы, поросята и кошек несколько штук, а Кузька из них самый старший. Кто б мог предположить, что и котам тоже бесы в ребро приходят вместе со старостью. И что не только законный муж, а и старый кот может вдруг вильнуть хвостом налево.

Вальке обидно до слез. Не жалко ей Кузьки: «Лучше б под грузовик попал, Иуда», – ворчит Валька. Кошки деревенские долго не живут, этот вот зажился, ему уж лет восемь, Кузьке этому. Уже на пенсию кошачью вышел, мышей не ловит, да и никогда особо-то не ловил. Бездельник. Все орал больше да с другими котами дрался. А этим летом приехала девочка Вероника с мамой Олей, и стала Вероничка Кузьку переманивать. Колбасой кормить. Мисочку специальную завела – для кота. На улице, правда. Оля в дом кота брать не разрешала.

Ну Кузька и стал к Нике забегать, а потом и вовсе переселился.

Валька о подлости и вероломстве и не подозревала, думала, пропал кот. Собаки, может, задрали. А Елена Александровна возьми да и скажи: «А это не твой Кузька у москвичек-то новеньких ошивается?» Валька с инспекцией нагрянула. И застала на месте преступления кота. Прямо пастораль: Оля сидит на скамеечке перед домом, книжку вслух читает. Ника на качельках качается, слушает. И Кузька, подлец, тут же лежит, пузо толстое колышется, дремлет. Тоже, значит, книжку слушает.

«Волшебник Изумрудного города».

Ну Валька задала им всем такого Волшебника – мало не показалось. Ника плакала. Кот позорно сбежал с поля битвы.

Вечером пришел Сережа, отец Ники. Валька к нему всегда с почтением. Хороший мужик Сережа, сейчас таких можно пересчитать по пальцам. Одной руки.

Сережа пришел с трудной миссией – торговать кота Кузьку.

– Теть Валь, у вас кошек-то, да и вообще хозяйство. Много. А у нас один кот этот только. Вероничка прикипела. Прошу вас нижайше. Ну зачем вам этот кот? Хлопоты одни. Во сколько оцените скотинку?

Валька прямо замерла от такой наглости.

– Ты чего говоришь-то, Сереж? Котенка вон возьмите, у Румянцевых кошка котенилась только. Зачем вам этот старый прохиндей?

– Да я понимаю, понимаю, теть Валь. Вероничка просит. Привязалась. Плачет, даже температура поднялась. Оля велела без кота не возвращаться. Ну, по-соседски прошу.

И так что-то Вальке обидно стало. Умом понимает: коту у Вероники с Аней лучше будет. Сердце болит: ну как же так? Когда-то муж Андрейка сбежал так же от Вальки к Римке, молодухе. А ведь сколько вместе прожили, сколько пережили. Такой же драчун и бесполезный прожора был Андрюха, и ругала его Валька, и себя корила, что замуж за него когда-то сдуру выскочила. А так обидно было, что Римка его увела, лишь поведя нарисованной угольной бровью. Свое Валька отплакала и не могла даже предположить, что трагедия повторится, уже, понятно, как фарс.

С котом.

– А пусть его – сам пусть выбирает, к кому идти. Мальчик-то взрослый, – сказала Валька.

Интересно, что когда-то, пятнадцать лет назад, так же сказала она Римке про Андрюху. «Пусть сам выбирает» и «мальчик взрослый».

Кот выбрать окончательно не мог. Столовался все лето и там, и тут. Ночевал у Вальки – та злорадно потирала руки. Потом куда-то исчезал – подъедался у Вероники с Ольгой. Книги, читаемые вслух, воспринимал. Откормился, стал степенным. По десять раз на день занятая Валька проверяла, где Кузька, что с ним. Спрашивала соседок: «Моего-то не видели?» И те уже знали, о ком спрашивает Валька… Праздновала короткие, но яркие победы. Ругала кота Иудой и предателем. Иногда плакала от обиды.

Закончилось, как часто бывает в жизни, резко и неожиданно. Сережа в конце августа погрузил в свою легковушку урожай, банки с вареньем, жену и дочку. Закрыл дом ставнями на зиму. Ника горько плакала, но, конечно, мама Оля ей строго сказала: деревенский кот в Москву не поедет. Другая у него планида.

Растерянный Кузька еще с неделю приходил к опустевшему дому. Маленькая веселая девочка не выбегала ему навстречу, и в миске еда не появлялась. Только потом прошел сильный сентябрьский дождь и наполнил миску холодной тоскливой водой.

Кузька окончательно переселился к Вальке. Та перестала его замечать и высказывать ему долгие протяжные претензии. Кормила вместе с другими кошками, вываливая в тазик то, что не съели сами на обед. Впереди маячил унылый ноябрь, первый мокрый снег, зима, которая за городом кажется бесконечной. Кузька смотрел на горящие дрова в печке и дремал, лишь иногда вздрагивая всем телом, когда с треском взрывалась искорка.

Наверное, ему снилось лето.

Фархад-лукум

Поздней весной, в мае, улица утопала в сиреневом цвету. В черемухе всю ночь щелкал соловей, славил наступающее лето, обещал тепло, радость и бесконечную жизнь.

Лиду Артемову все зовут «Лидок». Ей пятьдесят восемь лет, невысокая, полненькая, смешливая. Глаза черные, как ягоды смородины, волосы волнистые, рыжеватые, совсем еще без седины, заправляет под белый, в цветках платочек. Ходит быстро, будто перекатывается. На ногах галошки без задников, удобно, быстро надеть и побежать по делам. Дел у Лидочки много. У нее целое хозяйство: куры, гуси, два кота, огород. Супа наварит, кастрюльку отнесет старикам Никитиным. «Ой, не благодарите, не благодарите, вам надо есть горячее, надо есть жидкое».

Свои родители у Лидка давно умерли, а мужа-детей так и не случилось.

Лидок – веселая, хохотушка. Все ее любят, со всеми у нее свои темы для обсуждения.

Как-то Валька сказала:

– Тебя, Лидок, любят, потому что тебе никто не завидует. Нечему завидовать-то.

Намекала на то, что жизнь Лиды – пустоцвет: детей нет, семьи нет.

Только куры да гуси.

* * *

В конце мая три курицы и две гусыни сели высиживать яйца. Значит, радовалась Лида: будут птенчики. Решила расширить площадь для своей «птицефермы». Построить им новый сарайчик. Нашлась бригада узбеков: ездили по деревням, калымили. Узбеки, конечно, стремились получить большой заказ, но где их взять, жирные заказы? Кому-то крышу перекроют, кому-то забор поставят, а кому-то – и целую баню. Поэтому с радостью взялись за Лидину сараюшку для птицы.

Бригада состояла из трех человек. Начальником был Маджид, Миша. Жилистый и высокий, неулыбчивый, Миша состоял в каких-то своих особенных отношениях с силами природы – я сама видела, как однажды закапавший было дождь прекратился от строгого Мишиного окрика: «Эй ты, зачем сейчас, плитка дай высохнуть!» Дождь еще уронил несколько больших капель, а потом будто вобрался обратно, в серую клочковатую тучку, которая рассеялась и улетела за лес. Самый старший, ласковый Фархад, Федя, умел сварить настоящий узбекский плов на улице – даже не в казане, а в старом чугунке. Ох, какой это был плов!.. Сказка.

Самый молодой – лет двадцати пяти – Искандер, Сашка, Шурик, источал молодую энергию. Сверкал ослепительно-белой полоской зубов, подтягивался на толстой ветке яблони, будто на турнике.