Золотые шары

– А ты чой-то здесь? – неодобрительно спросил Витька.

– Да как-то шумно там, я не знаю никого, – улыбнулся застенчиво Гарик. – Я, это, попросить хотел… вы меня, может, на рыбалку возьмете? Я уж так мечтал рыбу половить.

– Ну что ж, возьму, отчего не взять-то, – как-то вдруг размяк Витька. – Только, – вновь посуровел, – я рано встаю. Светка-то, поди, дрыхнуть будет до полудня.

– Я знаю, что рано! В шесть? В пять? Че-ты-ре? Я готов.

И поехали они рано утром на речку. Витька за рулем. Он тут все дороги знает, все переезды, все заводи.

Целый день вместе провели Витька и Гарик. Разговоры разговаривали, хотя оба были вроде как необщительными. Привезли упругих речных рыб, чешуя отливала червонным золотом в закатном солнце.

Светка с матерью весь день: обед готовила, загорала потом, конечно, в яблонях. Тонька снова расстроилась. Татуировку себе Светка сделала: розу и бабочку, прямо на лопатке.

– Ну что ж, площади позволяют много татуировок набить, – горько сказала Тонька.

А так вообще Светка мало изменилась. Хохочет, поет, аппетит хороший. Общительная. В гости пять раз сбегала, два раза – в магазинчик. Букет люпинов нарвала, в высокую крынку поставила.

Весело все же, когда Светка дома. Хотя и утомительно.

Вечером, перед сном, делились Румянцевы друг с другом впечатлениями.

– А зятек-то мне понравился, хороший он, настоящий, – сказал неожиданно Витька. – Ты знаешь, он, оказывается, детдомовский. Всю жизнь, говорит, о такой семье, как ваша, мечтал.

Тонька почему-то всплакнула. Жалко ей стало Гарика-Игорька, рыжего сиротинушку.

– Ну ничего, откормим его, отогреем, – сказала она сквозь слезы. Витька неловко обнял жену, вдохнул родной теплый запах. Молоко и какие-то булочки с корицей, что ли…

Уехали Светка с Гариком через три дня, хотя Светка взяла отпуск на две недели.

– На работу вызвали, – объяснила она. И добавила: – Скучно тут у вас. Мухи со скуки дохнут.

Нарвала себе большой букет полевых цветов, оставила маме у телевизора две пятитысячных красненьких купюры: «купи себе и батьке что-нибудь». Накрасила густо ресницы, порхнула в машину. Крикнула недовольным голоском:

– Гарри, ну ты идешь или как?

Обгоревший Гарик обнимался с дядькой Витей и теткой Тоней.

– Хорошо тут у вас! Тихо так. Дядь Витя, я для машины тебе куплю, что просил, обязательно достану.

– Ты приезжай к нам, и без Светки приезжай, сынок, – неожиданно сорвалось ласковое слово у Витьки.

А Тонька ничего не сказала. Слезы мешали говорить. Такая она стала, Тонька, с возрастом – слезокапка. Чуть что – плачет и слезы платочком вытирает.

Чихнула пылью красная ловкая машиненка, исчезла за поворотом.

– Всю жизнь о сыне мечтал, – вздохнул Витька. И пошел копаться в стареньком жигуленке. Там вечно карбюратор барахлил. Надежда теперь – на Гарика.

Лиля и лилии

– А я знаете кто? Не дачница. Помещица! – Моя попутчица по электричке смотрит в упор. Глаза маленькие, кругленькие, пронзительно-голубые. – Только помещицы на завтрак едят землянику со сливками, пьют кофе на террасе, увитой виноградом, только помещицы возделывают сад! И никогда – огород.

Шляпа с огромными полями, футболка навыпуск, конечно, арбузные груди, конечно, смешные штанишки в облипон и, неожиданно, кокетливый шарфик на шее.

Заметила мой взгляд – уж больно интересным узлом завязан этот маленький воздушный шарфик. Объясняет:

– Такое солнце, лицо прячу, не обгорает. А вот здесь – будто блинчик непропеченный положили.

И я сразу понимаю: действительно, прямо под шеей на груди у всех женщин за тридцать такой вот «блинчик». Ну, вернее, не у всех, а у тех, кто возделывает, с ранней весны и до поздней осени, свой садик. Клубника, кабачки, смородина, огурцы, помидорки, которым не каждое подмосковное лето дарит возможность созреть. Хотя все последние годы – вызревают и помидоры, и роскошные глянцевые баклажаны, и даже, кое у кого, арбузики-полосатики. Не астраханские, конечно, но зато свои собственные.

А эту вот даму, назвавшуюся помещицей, я встречаю уже не первый раз на железнодорожной станции. Теперь даже вот уже и здороваться начали. Зовут ее Лиля («Знаете, что Маяковский свою Брик называл Лилетик? Какая гадость – так препарировать красивое имя»). И овощи на участке она не сажает, но любит до умопомрачения садовые цветы. Пионы, розы, лилии. Конечно, у Лили должны расти лилии!

Про цветы Лиля готова говорить бесконечно.

– В прошлом году росли у меня лилии в мой рост! Все приходили смотреть. Ну что за чудо, белые с желтыми тычинками, и темно-розовые такие, и желтые! Белые самые шикарные. А запах! И что же вы думаете, в этом году лилий взошло мало. Смотрю, а какие-то у соседки на участке. Мои лилии-то, что ж, я своих не отличу, что ли? Высоченные, жирнющие. Я к ней с претензией. Она отвечает, что ни сном ни духом. Ну и правда, не поверю я, что моя почтенная Тамара Алексеевна будет лазить на моем участке и выкапывать луковицы. Возраст, знаете ли, не тот. И что ж? Мыши! Это мыши постарались. Какие-то луковицы сгрызли, какие-то утащили прочь, запасы сделали. Ну что за маленькие мерзавцы. Не люблю мышей. Раньше кот был, Туська, хороший такой кот, рыжий, а хвост короткий. Собаки, наверное, оторвали хвост. Ну, летом Туська у меня жил, кормился, а на зиму я его в город не брала. Он же деревенский. Но летом – хозяин моего дома! Царь и гроза мышей. А в этом году, знаете, такое несчастье, весной не пришел. Пропал где-то зимой. Жалко.

Лиля смотрит в окно и долго-долго молчит.

– Жалко, – повторяет она. – Жа-а-алко. Я сейчас вот думаю, чего я его в город-то не забрала? Блох вывести можно на раз-два. А весной вместе бы приехали, глядишь, и пожил бы еще Туська. Я о нем не думала никогда, а сейчас вот без него как осиротела. Мыши, опять же, не боятся – прямо в кухне бегают! Ну да не это главное. А вот поняла, что был мне Туська, пожалуй, самым близким и родным.

Опять молчит Лиля, и мне становится ее вдруг бесконечно жаль. Сиротство – оно же не только детское бывает. В зрелом возрасте сиротство куда болезненнее – уже почти растаял шанс на то, что найдешь родную душу. А Туську какого-нибудь, прибившегося к дому, присохшего к сердцу, вдруг бездарно потеряешь.

– Я ж одна совсем, – продолжает Лиля. – Когда-то и мужья были. И сестра любимая. Родители. Деток, правда, бог не дал. Родители умерли. По-другому-то не бывает. А потом так получилось: с первым мужем разошлась, потому что встретила второго, Вадика. Влюбилась. С Вадиком и домик этот построили, да и вообще хорошо жили. А он меня бросил. Другую нашел.

Смотрит на меня испытующим взглядом – глаза синие горят, как две пронзительные звездочки.

– Сестру мою нашел. Встречался с ней в городской квартире, пока я свои лилии да розы сажала. Так вот потеряла сразу и мужа, и сестру. Что ж, такая судьба.

Какие тут слова скажешь? Все бывает? Или – иная потеря – это находка?

– Да знаю, знаю. Я переболела давно уже и Вадика, и Соню, сестрицу. Только вот страшно вот что. Едешь так, бывает, на электричке. И некому отправить даже сообщение: я в пути. И потом: я приехала. Ну некому. Так вот, случись что, и…

– А вы мне отправляйте! – зачем-то говорю я. – Я вам номер свой дам.

– Давайте, – неожиданно легко соглашается она и диктует телефон (я записываю: «Лиля, лилии»). И перезваниваю ей, тут же в пижонской тканой сумочке раздается резкая трель, и она хватает телефон и кричит в него: «Алло!»

Мы дружно смеемся.

Она выходит раньше, на станции «Сходня». Идет степенно по платформе – величественно колышутся поля шляпы, глаза скрывают черные очки. «Ласточка» трогается, и я медленно-медленно проезжаю мимо Лили. На Ленинградском вокзале шум и толкотня, и я засунула куда-то свой билетик, теперь вот ищу его в кошельке, в кармане, в книжке, из которой не прочитала ни страницы. Липкая московская жара окутывает сизой дымкой, моментально отодвигает все дачные впечатления куда-то в дальний ящик без того переполненной мусором памяти.

А через неделю мне приходит сообщение: «Я в „Ласточке“. Полетела!»

Лиля! И потом: «Добралась нормально!»

Я отвечаю ей: «Супер». И смешную рожицу-смайлик, желтое истерично хохочущее личико.

За лето скапливается много однотипных сообщений от Лили. Про то, что сидит в «Ласточке», и про то, что добралась нормально. Я представляю, как она сходит с электрички, элегантная, женственная, в туфлях на низком каблуке и с платочком на шее.

Помещица, думаю я.

В середине августа пришло сообщение с незнакомого номера: «Перезвоните по поводу Лилии Константиновны». Я набрала номер, не очень понимая, а лишь смутно догадываясь, что за Лилия Константиновна. Женский уверенный голос ответил после первого же гудка.

– Лилия Константиновна в больнице. Я – старшая медсестра. Сообщения она отсылала только вам. Не могли бы вы подъехать – нужна ваша помощь.

А пока я прособиралась, отбой. Не надо уже ехать в больницу. Где-то в райских кущах теперь царственная Лилия будет растить свои лилии…

За нас, девчонки!

У тети Зои смешное прозвище: Горяшка. Вообще-то горяшками называют у нас грибы, которые идут на засолку. Срежешь такую горяшку ножичком, и выделяется горький млечный сок. Хотя в грибном атласе горяшки-горькушки не те, что у нас в Тверской области, а весенние грибочки, похожие на сморчки.

В общем, поди разберись с этими горяшками. И почему Зою зовут Горяшка, тоже непонятно. Ведь Зоя в переводе с греческого значит: жизнь. А вовсе не эта вот «горяшка».

Она обижается на такое прозвище. Считает, что скрыт в нем какой-то негатив.

Пожалуй, да, негатив. Ее вообще не очень-то любят и считают немножко ведьмой. С Зоей вообще как-то все не очень ясно. Вроде она местная, но отношение как к «понаехавшей» москвичке.

Горяшка-Понаех, как называет ее острая на язык соседка Надька.

Родом Зоя из этих мест. Сразу после школы уехала, чтобы вернуться сюда уже на пенсии и стать вдруг, в одночасье Горяшкой.

Сразу за ее участком начинается лес: березки да сосенки, и иван-чай цветет, словно море малинового цвета. А домишко Горяшкин оказался с фасада сплошь увитый девичьим виноградом: когда-то давным-давно, еще с первым Зойкиным мужем, синеглазым Валентином, посадили веточку. Веточка прижилась, понравилось ей там, и увила она крохотный домик так, что и окон-то не видно. Летом плющ зеленый, а осенью становится каким-то порочно-бордовым.

Да, вот так и хочется начать историю тети Зои-Горяшки. Когда была она молодая, с золотой косой, уложенной, будто корона, вокруг гордой головы. И молодой муж, Валентин, был ей под стать: высокий, стройный, белозубый. И все-то он смеялся, Валентин. А чего б не радоваться жизни в свои двадцать два года. Потом, вспоминая короткую их с Валентином жизнь, Зоя думала: наверное, что-то такое предчувствовал ее юный муж, что земной жизни ему отсыпали совсем немного. И жил он с размахом, от каждого дня, каждой минуточки извлекая чистейшую радость. Веточку дикого винограда принес, сказал:

– Зойка, смотри, красота какая. Осенью станет еще лучше – темно-красным. И будешь ты у меня тут, словно царица Шамаханская, жить в увитом плющом дворце.

Охо-хо, думает тетя Зоя. Видел бы ты, Валёк, какая я старенькая царевна у тебя тут в этих плющах сижу. Нет уже золотой косы, так, пучок седенький. Правая нога плохо ходит – не сгибается в колене, и килограммы, конечно, лишние, и ростом, кажется, ниже стала. По рукам будто рассыпаны коричневатые пятнышки – много. И на лице тоже. А глаза вот молодые, как лесная тень, зеленые, с карими какими-то точечками.

Виноград за полвека заплел весь дом. Особенно с фасада – там, где окна. Поэтому в домике всегда темно. Только на одном окошке, кухонном, раздвинула Горяшка упругие виноградные листья – осторожно, чтоб не повредить. И просвет этот похож на бойницу в крепостной стене. Может быть, поэтому в домике у Горяшки прекрасно чувствует себя самая разная живность: безбоязненно выходят прямо к печке мыши, по углам свили паутину три громадных паука. Тетя Зоя дала им имена: Георгий Викторович, Карабас-Барабас и Матрена. Поселились пауки еще в начале лета, были крошечными паучками на золотистых паутинках, а сейчас вот выросли в лохматых, но вполне дружелюбных монстров.

– А и хорошо, мух ловят, – рассуждает Горяшка.

Снаружи, в переплетениях лиан, живет воробей Прошка, веселый и беспечный. Рано утром стучит клювиком в окно. Тетя Зоя думала – это такая коммуникация у него, вставай, типа, Зойка, день-то какой солнечный, а ты все спишь. Но потом поняла, что Прошка завтракает: склевывает со стекла насекомых.

Дом тети Зои-Горяшки, как уже говорилось, возле самого леса. Есть у нее, старенькой, страсть: грибы. Только вот этим летом уже не ходит она за грибами из-за разболевшейся коленки.

Страшно: а вдруг упадет, вдруг не выберется из леса?

Плохо быть и старым, и больным, и одиноким. А когда все вместе – как жить вообще?

Горяшка живет воспоминаниями. Разговаривает со своими пауками, рассказывает свою жизнь.

– Валёк-то мой уж такой хороший был, такой хороший, так меня любил. И я его. Вот как чувствовала, что не надо было ему тогда с вахты ко мне рвать на один всего денек. Валька в бригаде работал, лес валили. На две недели уезжал, потом неделю дома. А тут оказия вышла, поехал бригадир по делам в центр, и Валька с ним напросился. Очень он по мне скучал. А бригадир того – пропустил стаканчик на ход ноги, как говорится. Ну и упал со своим грузовиком с моста. Уже подъезжали к месту-то. И что ж думаете, бригадир вылез, правду говорят, пьяному море по колено. А Валёк мой головой ударился и сознание потерял. Так и ушел под воду вместе с грузовиком тем. Охо-хо, да, такая вот наша жизнь. 25 лет всего ему было, через месяц бы 26 исполнилось.

Пауки – слушатели благодарные. Не перебивают, тихо сидят в засаде, караулят добычу.

Уже много они знают про тетю Зою.

И про то, что погоревала она, похоронив Валентина своего, а потом рванула в город. Не могла больше жить там, где все напоминало о веселом синеглазом Валентине. Так и казалось – сейчас войдет в дом, громко хлопнув дверью, в белой рубашке нараспах, загорелый, с ямочками на щеках, с озорной улыбкой.

В городе все было по-другому. Устроилась Зоя на фабрику стекольную. Комнатку ей дали в общежитии. Так и жила: новые люди вокруг, другие улочки, даже цветы другие, городские. Нет ни золотых шаров, любимцев деревенских палисадников. Ни густого девичьего винограда. Каштаны зато цветут, свечки нежно-кремовые выбрасывают куда-то прямо в небо. Девчонки новые, подружки, с ними и посмеяться, и поплакать, и съесть, не беспокоясь уже о фигуре, целый торт наполеон за раз, и малиновой настойки – по пять капель, как говорят, одним махом.

За нас, девчонки! – самый любимый тост. Хотя какие уже девчонки-то, вот и тридцать, вот и тридцать пять исполнилось, и возраст подбирается к сорока.

И снова любимое, из фильма: «В сорок лет жизнь только начинается».

Самим-то не смешно, а, девчонки?

Но вот так получилось у Зои, что у нее-то как раз жизнь в сорок и началась, новая совсем.

Познакомилась случайно с Андреем Николаевичем. Вдовец, взрослые дети уже, отдельно живут. Москвич. Жених что надо: на восемь лет старше Зои, строгий, с проседью, усатый, неулыбчивый. Есть квартира отдельная, есть маленькая дачка. Машиненка, белые «Жигули». Роскошно!

Сказал сразу Зое: года мои такие, ухаживать долго не могу, но предлагаю руку, сердце и полное довольствие.

Хотя – вот посчитать если – чего это, года такие. Пятидесяти не было.

Зоя недолго раздумывала.

Сразу закрутилась, как волчок. Пироги-борщи-стирка-глажка, на выходные на дачу всенепременно, там закрутки, банки, компоты и соленые огурцы – трехлитровые банки стояли в погребе на полке, как солдаты на плацу.

Андрей Николаевич вроде доволен Зоей был. Про любовь не говорил, цветов не дарил, – да и какая любовь, думала она. Все в прошлом осталось. Любовь эта. Синеглазый Валентин в белой расстегнутой рубашке, шоколадная от загара кожа, три года безмерного счастья – и потом все, хлоп дверью – и нету. И никогда не будет уже.

Но ведь заботиться о ком-то нужно. И любить – семейной тихой любовью – тоже нужно. Зоя полюбила и новый свой дом, и новый быт, и шумную канарейку Андрея Николаевича, и двух его рыжих дочек. Про канарейку Андрей Николаевич приговаривал: «Канарейка за копейку, чтобы пела и не ела». И потом ухмылялся в усы.

Старшая дочка худая, как палка, высокая, сердитая. Младшая – полненькая, белокожая, все время готова заплакать и никогда платок носовой не носит. Заплачет и хватает что под руку попадется – салфетку, полотенце – и давай глаза тереть.

Андрей Николаевич вроде дочек и любил, и к зятьям был снисходителен, но больше говорил о своей канарейке. Боялся ее оставлять надолго одну, глупую беспокойную птаху.

Поэтому на дачу ездили совсем ненадолго, два-три дня – и обратно, в город. А так-то Зое на даче нравилось. Природа, трава изумрудная, и все радует. Огурцы растут, яблоки со старой яблони сами родятся в несметных количествах.

Но Андрею Николаевичу Зоя никогда не перечила, радуясь своему неожиданному, под занавес, счастью. И с подружками встречаться перестала: Андрею Николаевичу не нравилась эта задорная компания с малиновой наливкой и вечное «За нас, девчонки!».

Зоя тоже стала повторять за ним: ну какие мы девчонки, годков-то уже сколько…

Незаметно для самой себя переоделась в халатик в красную полоску, а волосы стала подвязывать побабулькиному косынкой. Потому что – а вдруг упадет волос в суп к Андрею Николаевичу? Вот он рассердится тогда. Как-то стала Зоя все делать с оглядкой на Андрея Николаевича, чтоб, не дай бог, не разгневался. Андрей Николаевич был уже давно на пенсии, но вел какую-то общественную деятельность. То возглавлял дружинников, то участвовал в субботнике. А Зоя, конечно, с фабрики своей давным-давно уволилась. У нее была теперь другая миссия: заботиться об Андрее Николаевиче и о канарейке Тоше.

«Так и будем доживать», – думала Зоя.

И прошло, действительно, ни много ни мало 20 лет. Вырос уже внук Андрея Николаевича, Никитка. Развелась старшая дочка, худая и злая. Овдовела младшая, и теперь всегда у нее есть повод для того, чтобы поплакать всласть. А Зоя стала тетей Зоей, а для кого-то уже и бабой Зоей. И Валентина своего вспоминала уже совсем редко – так, бывает, иногда приснится под утро что-то такое… Солнечный свет, что ли.

Но зачирикает поутру шумная канарейка, и чуткая тетя Зоя встает, идет готовить завтрак. Андрей Николаевич просыпается всегда в восемь тридцать утра, делает зарядку, бреется, стрижет аккуратно свои седые боцманские усы. Ровно в девять часов должен стоять завтрак: чашка черного кофе, овсянка, три грецких ореха, три черносливины и вареное яйцо.

Конечно, та, первая, канарейка Тоша давно уже покинула своего хозяина. Канарейки долго не живут. Но на ее место тут же пришла новая. Такая же лимонно-желтая, такая же бодрая, и зовут тоже Тоша. Сколько этих Тош сменилось за двадцать лет, и не упомнить.

Как-то, торопясь поставить вазочку с орехами и черносливом на стол, подумала вдруг Зоя: не станет ее – и заведет Андрей Николаевич себе новую Зою, с сохранением все тех же функций обслуживания. Канарейка за копейку, ага.

И еще подумала с горечью, что вспомнить-то ей из этой ее долгой московской жизни и нечего. Даже на море ни разу не свозил ее усатый муж, ни одной побрякушки не купил. Скуповат был, что и говорить. Но человек-то хороший. Разве с плохим Зоя стала бы жить?

А потом такое случилось в жизни тети Зои – лучше и не вспоминать. Как-то утром вскочила по канарейкиному звонку. А в голову шибануло – волна теплая, что ли, глазам стало горячо, и затошнило. Упала на пол, и раскололась маленькая хрустальная вазочка, в которую готовился лечь размоченный с вечера чернослив. Осколки разлетелись по кафельному полу, сотни осколков, и каждый из них отражал многократно солнечный утренний свет, расщепляя его на радужный спектр.

Эти вот веселые яркие радуги да щебетанье птицы и запомнились Зое как последняя картинка из той, прошлой, жизни.

А потом больничная палата, и желтый мертвенный свет льется с потолка. И доктор, добрый и седенький, похожий на сказочного Айболита из детской книжки, ласково держит за руку и говорит: отбегалась, матушка, инсульт у тебя, теперь нужен покой и забота.

«Какая матушка? – силится сказать Зоя. – Я же девочка, маленькая девочка Зойка. Мне только на следующий год в школу, ты что, Айболит, не помнишь, кто я?»

А потом вновь провал, темнота.

Инсульт – горькая история, к жизни возвращаешься постепенно, маленькими шажками.

Зоя и возвращалась – и вспоминала свою жизнь, день за днем. Солнечный свет, Валька, белая рубашка, лучезарные глаза. Строгий Андрей Николаевич, седые усы, лимонная канарейка. Ряд банок с огурцами на полке в погребе. Чернослив в вазочке.

Доктор Айболит оказался не из сказки – обычный доктор, внимательный и добросовестный. Выписал через положенный срок тетю Зою домой. Дал рекомендации. «Жизнь не будет прежней», – так сказал.

И как же правильно сказал! Да, жизнь не стала прежней, правда, совсем не в том смысле, который вкладывал доктор.

Андрей Николаевич дулся. Почему его послушная Зоя выпала на такой долгий срок, и что вообще с ней произошло, почему такое одутловатое у нее лицо и седины прибавилось? И что, в конце концов, на ужин – почему легла и смотрит в потолок? Что там, на потолке, такого интересного показывают?

Вокруг клетки с канарейкой шелуха и перья, надо бы почистить, помыть, да сил нет. Комната кружится, кружится, будто карусель. Объяснить бы все это Андрею Николаевичу, да не получается, губы не шевелятся, и слова будто застряли где-то в киселе.

Дней пять, надо сказать, Андрей Николаевич терпел. Потом вызвал дочек на семейный совет.

Жена нужна здоровая, сестра – богатая. Еще одна поговорка из лексикона Андрея Николаевича. Ну любил он афоризмы, разве это предосудительно?

Зоя лежала в смежной комнате, весь разговор слышала. Плакала тихо. Но, конечно, не возражала ничего.

Слышала, как всхлипывала младшая, добрая да слезливая. Как старшая безапелляционно сказала:

– Надо тете Зое ехать на родину: там место силы, там стены помогают, земля поднимет.

А внук, Никитка, которого Зоя растила как родного внучка, откликнулся и вовсе странным:

– Минус вайб, конечно, но я вывезу.

Через пару недель тетя Зоя стояла у своего старого домика, где не была много-много лет. Он весь увит диким виноградом – не видно и окон. Сентябрь; и листья багряно-красные. Вот ведь красота какая. Изгородь упала, но зато как разрослись сирень и рябина!

– Вот и вернулась я домой, – непослушными губами прошептала Зоя. – Встречай меня, Валек.

Но оказалось, рано думать о встрече с Валентином, хотя здесь, в этом домике, где до сих пор, казалось, пахло его одеколоном «Шипр», он незримо присутствовал. Так же скрипели ночью половицы в коридоре, и Зоя мучилась догадкой: неужели Валька хочет зайти к ней, как когда-то давно? Или вспархивала иногда вспугнутая кем-то невидимым птичка. Не иначе как Валентина увидела, ведь говорят, что зверье видит не только реальное, но и потустороннее.

Для местных бабок, даже тех, кто помнил Зойку еще девчонкой, она была все равно чужая и непонятная. Горяшка. Так вот получилось, что сейчас ее собеседниками были три откормленных, сытых паука. Да Зоя-Горяшка и не грустила от этого. Как ни странно, оказалась права дочка Андрея Николаевича, та самая, которая сказала про место силы.

Местом силы тети Зои был этот старый, покосившийся и почерневший, домишко, весь заплетенный ярко-красной остроконечной листвой. И когда-нибудь, она была уверена, распахнется дверь, и на пороге, притопывая сапожками от нетерпения, возникнет ее Валька.

– Как же глупо все получилось, – объясняет Зоя паукам. – Ну невозможно. Зачем он тогда рванул ко мне на один-единственный день на том клятом грузовике? Зачем я замуж вышла за Андрея Николаевича? Канарейка за копейку… Зачем, зачем все так, и как теперь быть, а вдруг там – ну, вы понимаете – потом он, Валька, меня не узнает? Он-то по-прежнему молодой и красивый, а я, кто я? Горяшка. Нога не ходит, говорю еле-еле. Даже за грибами вот в лес сходить не могу. Что делать-то, как быть? – спрашивает тетя Зоя у пауков. А те молчат, но как-то эмпатично молчат, будто понимают и сочувствуют.

Всю ночь шел дождь – полоскал так, что сразу стало понятно: наступила осень. Шуршали капли по листьям, били по крыше.

Заснула тетя Зоя только под утро. А проснулась – сквозь ее маленькое окошечко бьет солнечный свет, живой, веселый, будто улыбается ей кто-то оттуда, с улицы.

Встала Зоя, поздоровалась с пауками. Нащупала, не глядя, галошки без задников.

Вышла на крыльцо. И обомлела. Прямо перед домом старый березовый пень весь покрыт опятами – каждый будто из золота, с кружочком посередине, на тонкой изящной ножке. Вчера еще никаких опят не было, и Зоя грустила оттого, что не поела в этом году грибов. Знак.