Четыре на каждом углу

То ли дело хоккей! С «Львами» всё обстояло куда радужнее. Хоккейная команда была молодой, дерзкой, с горящими глазами, и умудрилась уже во втором сезоне своего существования выгрызть серебро чемпионата. Катя, как и все остальные преданные болельщики на трибунах Ледового, была уверена в их скором чемпионстве. Те парни на льду бились до хруста костей, заставляя стадион ходить ходуном. А эти футболисты...

Наконец, когда Мелкий в очередной раз начал размахивать руками, доказывая, кто именно запорол голевой момент, Катя не выдержала. Накопившееся раздражение вырвалось наружу, и она прервала их затянувшийся треп, не скрывая сарказма:

— Слушайте, вам самим не надоело эту тоску смертную обсуждать? — Катя недобро прищурилась, глядя на пацанов сверху вниз. — Мои одноклассники в футбол лучше играют. Вы ради кого тут полчаса слюной брызжете? Ради этих одиннадцати калек, которые вчера опять полтора часа лениво мяч по траве катали и умудрились продуть всухую? У них послепоследнее место. За «Львами» так хоть наблюдать приятно. Парни всего второй сезон играют, а уже серебро чемпионата взяли, костями на льду ложатся. Весь стадион ревет, потому что там — настоящая заявка на чемпионство, там характер и зубы! А ваш футбольный клуб — это просто позорище.

Мелкий тут же вскинулся, его лицо даже покраснело от возмущения:

— Да ты чё понимаешь вообще! Футбол — это тебе не это! Это традиция! Вчера судья козел был, чистый пенальти в первом тайме не поставил!

— Да какой пенальти, Мелкий, они бегать не умеют! — Катя хладнокровно отбила его выпад и плотнее скрестила руки на груди. — И вообще, это вершина дебилизма — фанатеть от такого мертвого клуба и таскать повсюду их цвета. На улицу не выйти, днем под тридцать долбанет. А вы в этих своих «розах» шерстяных сидите, еще не спеклись там? Выглядите так, словно только что из дурки всей палатой сбежали. Вам, может, для полного счастья еще и пуховики из дома вынести?

— Это у тебя шарфы, малая, а «роза» — это не шарф, — Спичка снисходительно хмыкнул и поправил край вязаной ткани на груди. Он сделал это так бережно, словно касался чего-то святого. — Это цвета.

— Ну да, великие цвета, — Катя подошла на шаг ближе, разглядывая растрепанную бахрому на шарфе Кеши. — Розы у вас, надо же. Цветочники выискались. Вы б их постирали для приличия, а то на ваших «розах» уже живого места нет от грязи. Скоро и знаменитых цветов будет не различить.

— Так стирать нельзя, — Кеша ответил сухо, на удивление серьезно, без привычной улыбки. — Настоящий фанатский шарф в стирку не кидают. Ты чё, малая, это же закон трибуны. Чем она грязнее, тем больше на ней выездов, тем она авторитетнее. Это типа история.

— Вот я и говорю, грязная у них история. Ну а так, конечно, пусть она ещё и завоняет на весь двор, чтоб соперники от одного запаха разбегались, — Катя фыркнула, пренебрежительно поведя плечом. — Как клоуны, реально. Ща солнце припечет, так даже асфальт расплавится, а вы в шарфах по самые уши. Вы их вообще снимаете, ну, хоть чтобы помыться?

Пацаны переглянулись. В их глазах на секунду застыла какая-то странная хитринка. Они замолчали, но Катя успела заметить, как Кеша воровато оглянулся на пустую дорогу за углом дома. Напряжение между ними вдруг изменилось. Катя кожей почувствовала: пора остановиться, была же действительно какая-то история с этими «розами». Но ей этого не рассказывали и даже на провокации не поддавались; ей показалось, что её просто держат за дурочку, и она поспешила закрыть тему:

— Ой, короче, удачи вам с вашими тряпками. — Катя отвернулась, решив, что раз они партизанят, то и вытягивать из них ничего не нужно. В глубине души она почувствовала, что перегнула палку, но ожидаемой вспышки злости от парней так и не произошло.

Спичка вдруг молча полез в глубокий карман своих широких черных спортивных штанов. Его движения были подчеркнуто, театрально медленными. Он плавно вытянул руку и раскрыл ладонь. Предмет, который он держал, явно перетянул руку своей весомой тяжестью. На ладони лежала настоящая, граненая, матово-зеленая и пугающе холодная боевая «лимонка» Ф-1.

— Зырь, чё есть, — Спичка ухмыльнулся одними уголками губ и протянул гранату Кате.

Мир вокруг мгновенно замер. Катя посмотрела на ребристый металл.

— Зачем она вам? — спросила она, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. Она инстинктивно поняла, что это очередная пацанская проверка на прочность, а потому, не колеблясь, протянула руку и взяла гранату. Железо обожгло пальцы ледяным холодом. — На понт кого-то из соседнего двора брать собрались?

В голове на долю секунды мелькнула здравая мысль: «Надо бы как-то забрать её и отнести в милицию». Но Катя тут же сама себя жестко одернула — это было абсолютно невозможно. С милицией они не дружили, районное РОВД обходили по самой дальней дуге, и еще не хватало стать «сотрудницей» и стукачкой в глазах двора. Да и от такой опасной игрушки пацаны бы просто так все равно не отказались.

— Забери, — Катя протянула «лимонку» обратно, возвращая её хозяину.

— Испугалась? — Спичка хитро прищурился, не сводя с неё внимательного взгляды, словно наблюдал за подопытной мышью в клетке.

— Я вообще ничего не боюсь, — отрезала Катя, расправив плечи и глядя ему прямо в глаза.

Спичка ухмыльнулся еще шире, и в следующую секунду тишину июльского утра прорезал сухой, резкий металлический щелчок. Катя вздрогнула. Блестящее стальное колечко чеки вместе со шплинтом осталось у Спички в пальцах. Сама граната продолжала мирно лежать на его вытянутой раскрытой ладони, словно предлагая девушке полную свободу действий.

Весь огромный мир в одно мгновение сузился до этого ребристого куска оборонного железа. Катя замерла, дыхание перехватило, а сердце забыло, что надо биться. В памяти вспышкой возникли когда-то услышанные слова отца: боевая граната ведь после щелчка взрывается не сразу. У человека есть около четырех секунд, чтобы сориентироваться и бросить её как можно дальше, в укрытие, за угол.

Но Спичка её не бросал. Металлическое яйцо продолжало неподвижно лежать на ладони. Катя не стала кричать, не бросилась наутек и не начала умолять вернуть чеку на место. Она просто замерла, глядя на гранату не моргая, и в голове начался обратный отсчет, как учили в старых фильмах:

— Раз, Миссисипи...

Одна секунда. Время, до этого летевшее с бешеной скоростью летнего утра, вдруг споткнулось, завязло и превратилось в густую карамель. Мысли в голове, наоборот, задвигались с какой-то пугающей, сверхъестественной четкостью. Первым делом Катя посмотрела на ладонь Спички и на блестящее стальное колечко, зажатое в его пальцах. В голову пришла сумасшедшая, отчаянная мысль: а что, если рвануться вперед, силой выдернуть у него эту чеку и попытаться вставить её обратно, заклинив рычаг? Пальцы инстинктивно дернулись, но тут же замерли. Нет, бред. Трёх оставшихся секунд на эту ювелирную работу ей бы однозначно не хватило, зато хватило бы, чтобы помочь взорваться раньше положенного.

— Два, Миссисипи...

Зачем им это понадобилось? Перед глазами встали воображаемые заголовки завтрашних утренних газет, которые родители будут читать на кухне: «Массовый суицид подростков на окраине города». Катя посмотрела на ухмылки Мелкого и Кеши, на их грязные сине-белые «розы». Идиоты. Чего им в их пятнадцать лет не хватало? Жить надоело? Хоккей, победы, дворовые разборки? Зачем нужно было тащить эту проклятую железяку к её подъезду и устраивать здесь подобную развязку?

— Три, Миссисипи...

Взгляд Кати на секунду метнулся вверх, к знакомым окнам, а потом на тяжелую деревянную дверь подъезда. В голове вспыхнула бытовая, нелепая в своей практичности мысль. Сила удара будет такой, что в радиусе тридцати метров точно вылетят все стекла. Окна квартир выбьет во всем подъезде. И весь этот бардак: копоть, кровь и осколки останутся прямо здесь, на крыльце. Кому это всё отмывать? Соседи-то тут причем? Ну почему нельзя было отойти хотя бы на пустырь, подальше от жилых домов, раз уж с самого начала знали, чем всё это кончится?

— Четыре, Миссисипи...

Секунды закончились. Наверное, именно поэтому время сейчас тянулось так мучительно, противоестественно медленно — просто для того, чтобы она во всех деталях могла успеть увидеть, как именно всё произойдет. Сознание рисовало картинку с пугающей точностью: вот сейчас металл не выдержит, по зеленой ребристой поверхности «лимонки» поползут рваные огненные трещины, а затем во все стороны начнут медленно разлетаться смертоносные чугунные осколки... Как же невыносимо медленно тянутся эти последние секунды...

Взрыв произошел. Но не гранаты, а совсем другой — оглушительный, безудержный хохот всей троицы. Катя вздрогнула. Пацаны буквально согнулись пополам, хватаясь за животы и изо всей силы хлопая себя ладонями по коленям. Мелкий от смеха чуть не свалился со скамейки прямо в глубокую лужу на асфальте.

Катя стояла перед ними в полной растерянности, чувствуя, как глухо шумит в ушах, и совершенно не понимая, что происходит. Парни кое-как поднялись, всё еще содрогаясь от приступов хохота, и начали по очереди дружески похлопывать её по плечу.

— Ты... ты бы себя видела!! — визжал Мелкий, со слезами на глазах указывая на неё пальцем. — Она стоит... и реально считает!! Миссисипи, ха-ха-ха!

Огненная ярость накрыла девушку с головой, обжигая похлеще полуденного солнца. Адреналин требовал выхода.

— Вы совсем с головой не дружите?! — закричала она, окончательно теряя контроль и срываясь на визг. — У вас что, вообще у всех крыша поехала?!

Спичка, утирая слезы, пытался что-то объяснить сквозь продолжающийся смех, бубнил, что они вчера «отжали» её у шпаны, что она не опасная и внутри давно нет никакого запала. Но Катя его уже не слышала. В ушах стоял плотный, тяжелый гул, колени и руки крупно дрожали, а всё внутри болезненно тряслось от жуткой смеси пережитого смертельного страха и жгучей, несправедливой обиды за то, что сегодня эти придурки так жестоко развлеклись за её счёт. Но нужно было во что бы то ни стало унять дрожь, казаться собранной и спокойной — она твердо знала: сорвись она сейчас, их это только ещё больше повеселит.

Она резко развернулась и сделала размашистый шаг в спасительный, прохладный проем подъездной двери. Спичка виновато дернулся было следом, протягивая руку:

— Малая, ну ты чё... Ну ладно тебе, это ж просто прикол был...она же пустая!

На самом пороге подъезда Катя на секунду остановилась. Медленно обернулась, чтобы в последний раз обвести ледяным, презрительным взглядом мгновенно поутихшую компанию, и веско бросила через плечо:

— Дебилы.

Тяжелая деревянная дверь с грохотом захлопнулась, отрезая её от залитого солнцем двора.

Глава 9

Октябрь 2002 года окончательно утвердился в городе, принеся с собой особенную, пронзительную прохладу, от которой по утрам сводило зубы, а к вечеру хотелось поглубже зарыться в воротник куртки. Время летело стремительно — казалось, еще совсем недавно, в июле, они изнывали от удушливой жары, прячась под бетонным козырьком подъезда и лениво отмахиваясь от солнца, а теперь осень дышала в спину сырыми, тяжелыми сумерками. Городские скверы притихли, растеряв свой летний блеск. Деревья стояли полуголыми, и под ногами прохожих с сухим, хрупким шелестом перекатывались потемневшие, изрезанные дождями кленовые листья и крупные, глянцевые каштаны, со свистом падавшие из поредевших крон прямо на размякший от влаги асфальт. Повсюду блестели глубокие, зеркальные лужи, в которых дрожали отражения тусклых уличных фонарей и низкого свинцового неба, затянутого сплошной пеленой облаков.

Темнеть в это время года начинало рано. Когда в дверь квартиры постучали, за окном уже сгустились плотные сумерки. Катя была полностью готова к выходу: сегодня она собиралась особенно тщательно, выбрав строгий костюм и аккуратно собрав волосы. На пороге её ждала знакомая четверка — Спичка, Гром, Мелкий и Кеша. Не теряя времени на лишние приветствия, она накинула куртку, быстро обулась и вышла вслед за пацанами в подъезд.

Сначала их привычный маршрут пролегал в сторону Ледового дворца, но в этот вечер не он был их конечной целью. Пройдя мимо знакомых пластиковых дверей, компания свернула к мосту и перешла на другую сторону реки. Они углубились в сквер, где уже царила полная темнота. От их кучной, угловатой шеренги, громко переговаривавшейся на ходу, несколько раз испуганно шарахались в сторону редкие прохожие, а из темноты дворов на парней залилась лаем какая-то незнакомая собака.

На самом выходе из сквера перед ними наконец открылось пространство, щедро залитое светом уличных фонарей. Там, возвышаясь над темнотой аллей, стояло здание областного драматического театра.

Это старинное, историческое здание резко выделялось на фоне безликих современных новостроек. Многоуровневое, сложенное из прочного красного кирпича, оно поражало своей замысловатой, величественной архитектурой. Самой высокой точкой строения была его центральная часть, которую венчала фигурная крыша, напоминающая массивный купол. По периметру её окружали более низкие помещения и пристройки, и вся эта сложная конструкция соединялась между собой витиеватыми внешними лестницами, открытыми террасами и крытыми переходами.

Это здание много лет находилось на масштабной реконструкции и открылось для публики совсем недавно. Но даже в те годы, когда оно стояло наглухо закрытым и со всех сторон окруженным серыми строительными лесами, проезжая мимо на автобусе, Катя всякий раз позволяла ему себя заворожить. В этих скрытых деревянными досками очертаниях ей виделось обещание чего-то по-настоящему чудесного, праздничного и таинственного. Именно поэтому с момента долгожданного открытия театра Катя стала здесь частой гостьей, стараясь не пропускать ни одной важной премьеры. Теперь же она вела сюда тех, кто был бесконечно далек от этого мира.

Широкое парадное крыльцо театра было буквально залито светом от несметного количества декоративных фонариков. Когда компания начала подниматься по гранитным ступенькам, Катя заметила, как обычно развязная и уверенная походка её спутников начала сменяться робкими, неуверенными шагами. Пацаны явно чувствовали себя не в своей тарелке. Катя мысленно вздохнула, в очередной раз почувствовав себя воспитательницей в детском саду — причем даже не старшей, а самой что ни на есть ясельной группы. Решительно обогнав парней, она вышла вперед и, не дожидаясь, пока кто-то из них догадается проявить джентльменские манеры, уверенно потянула массивную деревянную ручку тяжелой двери на себя.

Вестибюль ослеплял ярким светом огромного количества люстр, бра, ламп и лампочек. Сразу напротив входа располагалась широкая мраморная лестница с коваными перилами, которая раздваивалась после первого пролета. Слева от лестницы находился гардероб — это безапелляционно утверждалось деревянной табличкой в форме стрелки. Именно туда Катя и повела своих подопечных, ведь именно ими — растерянными, смущенными и притихшими — и были ее спутники в тот вечер. Здесь, на этой знакомой территории, хозяйкой была она.

Дойдя до массивной стойки гардероба, пацаны замерли, неловко переминаясь с ноги на ногу, как будто ждали прямых указаний командира.

— Ну, чё стоите? Куртки снимайте, — тоном строгой учительницы скомандовала Катя.

Парни нехотя повиновались, и для Кати прямо здесь, у вешалок, начался первый, незапланированный акт комедии. Стоило им расстегнуть замки, как выяснилось то, чего она втайне опасалась: все как один заявились в театр в спортивках, зато на ногах красовались вполне себе кожаные туфли. Кто-то из них, правда, по такому исключительному случаю вспомнил про существование отцовского одеколона, и этот факт стал мгновенно известен не только в очереди, но, наверное, и в буфете.

— Я ведь просила по-человечески одеться, — с наигранной строгостью, но уже тише упрекнула их Катя, стараясь не привлекать лишнего внимания стоявших рядом интеллигентных пар.

— Так я свои лучшие треники надел! — с неподдельной гордостью ответил Мелкий, расправляя плечи.

Катя лишь тихо вздохнула про себя: ладно, уже хорошо, что чистые и без явных следов дворовых приключений. Она не стала дожидаться, пока кто-нибудь из них сообразит проявить галантность и поможет ей снять верхнюю одежду. Подавая личный пример, она шагнула к миловидной старушке-гардеробщице, которая принимала вещи с бесконечным профессиональным терпением. Обменяв куртку на тяжелый металлический жетон, Катя повернулась к компании, приглашая их сделать то же самое.

Спичка сделал шаг навстречу стойке, но его шерстяная шапка с подвернутым краем так и осталась намертво сидеть на голове.

— Сними в помещении, тебя что, не учили? — шипела Катя, глядя ему прямо в глаза.

— Не учи отца жить, — Спичка ухмыльнулся, но под её взглядом сдался.

Шапку пришлось снять с остриженной почти под ноль головы и сжать в кулаке. В ту же секунду его напускной блатной вид куда-то испарился, и парень стал выглядеть совсем беззащитным, угловатым подростком. Было очевидно, что вопрос о том, куда теперь девать эту снятую деталь гардероба, стал для него неразрешимой загадкой. Спичка растерянно крутил ее в руках, не понимая, куда пристроить. Катя, не выдержав, сама забрала у него шапку, ловко засунула ее в рукав его же куртки и вернула этот сверток хозяину для дальнейших манипуляций с гардеробщицей. Заставить его выплюнуть спичку изо рта было делом безнадежным. Про то, чтобы заставить его вдобавок снять фанатский шарф, речи тоже не шло — это была бы слишком быстрая и полная капитуляция перед искусством.

Покончив наконец с верхней одеждой и на ходу рассовывая звенящие жетоны по карманам, они вернулись к широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Справа от первого пролета красовалась глянцевая табличка с надписью «Буфет», но заветные бутерброды в тот момент их совершенно не интересовали. Поднимаясь по ступеням, Кате даже не нужно было оборачиваться, чтобы заметить, с каким жадным любопытством пацаны смотрят по сторонам. В их движениях появилась странная, несвойственная им скованность. Они словно боялись лишний раз прикоснуться к деревянным резным перилам и стенам, обшитым тяжелым, благородным бархатом. Казалось, если бы у них была малейшая возможность, они бы и мягкие ковровые дорожки под ногами обошли по самой дальней дуге, лишь бы не оставлять следов своих кроссовок на этой роскоши.

Катя вела их через анфилады, с гордостью показывая буфет, картинную галерею и концертный зал на втором этаже. Они выглядели здесь как путешественники между измерениями — грубые, угловатые, в своем спортивном «парадном» обмундировании на фоне тяжелого бархата и полированного дерева. Картина вырисовывалась комичная, но трогательная, и публика провожала компанию вопросительными взглядами: у кого-то из окружающих Катя замечала в глазах сочувствие, у кого-то — подбадривающую улыбку, а кто-то брезгливо отворачивался. Женщина-контролер на входе в ложу понимающе им улыбнулась — казалось, у нее одной был ответ на вопрос, что эти молодые люди забыли в приличном месте. Катя лишь выше подняла подбородок.

Их места, разумеется, оказались самыми дешёвыми из всех возможных. Это был крайний балкон, расположенный на самом верхнем ярусе, как раз сбоку от сцены.

— Что это за хрень звенит? — спросил Мелкий, когда грянул первый звонок.

— Это чтобы все успели занять места, — пояснила Катя. — Это приглашение.

Когда поднялся занавес, они начали ржать и перебрасываться комментариями насчёт декораций и персонажей. Катя шипела, дергала их за рукава, пока, наконец, комедия, разворачивающаяся на сцене — про отношения, измены и «свободную пару» — не завладела их вниманием. Постановку выбирала Катя, потому сейчас их внимание было поглощено современной комедией в двух действиях. Современной — потому что созерцание мужчин в чулках точно стало бы поводом для непристойных шуток, а комедией — чтобы не перегружать спутников слезоточивыми драмами. Билеты были куплены заранее, и Катя старалась не думать о происхождении денег на них.

Когда первый акт подошел к концу и в зале вспыхнул мягкий свет, пацаны, вопреки Катиным опасениям, не сорвались с мест первыми. Они выходили из ложи неторопливо, словно все еще переваривали увиденное на сцене. Стоило им встать со своих мест и повернуться к выходу с балкона, как Мелкий затормозил у высокого проема, зашторенного тяжелой бордовой тканью.

— Зырь, какие шторы, — Мелкий показал взглядом на вход в партер. Вопрос относился ко всем и ни к кому конкретно.

— Это не шторы, а портьеры, — поправила Катя.

Но пацанов уже было не остановить. Наблюдательное замечание Мелкого мгновенно дало старт их только что придуманной игре под названием «что лучше стянуть». В них проснулся чисто спортивный, профессиональный азарт окраин. Они шли по коридорам яруса и на ходу приценивались буквально ко всему, что попадалось на глаза, деловито взвешивая шансы и просчитывая риски.

— Глянь на ту скамейку, — шептал Кеша, кивая на резную банкетку у стены. — Дерево чистокровное. На рынке за такую штуку барыги отвалят прилично.

— Да ну, ты её пока по лестнице тащить будешь, весь взмокнешь, — авторитетно осаждал его Гром. — Габариты не те. Тут надо брать то, что в карман влезет или под мышку.

Они дошли до центральной лестницы и начали спускаться на второй этаж, увлеченно споря о рыночной стоимости латунных дверных ручек и хрустальных бра.

Катя шла рядом, молясь только об одном: чтобы их полушепот не услышал кто-то из прогуливающейся рядом благопристойной публики. Впрочем, она прекрасно понимала, что пацаны просто бахвалятся и сбрасывают накопившееся напряжение от непривычной обстановки — воровать здесь они, конечно же, ничего не собирались.

Так, за спорами, они миновали анфиладу и вошли в просторную картинную галерею, где выставлялись работы местных художников. Пацаны притихли, разглядывая размашистые мазки на холстах, и Гром даже выдал, что рамы тут куда надежнее и дороже самих картин. В глубине галереи, у высоких арочных окон, их ждал сюрприз — там давал небольшой антрактный концерт камерный оркестр. Скрипки, альт и виолончель выводили тягучую, красивую мелодию. Обсуждение плавно перетекло даже на инструменты оркестра, располагавшегося в нише с немногочисленными стульями. Спичка, лениво перекатывая во рту свою неизменную щепку, со знанием дела доказывал, что контрабас красть глупо — слишком приметный, а вот какая-нибудь серебряная флейта в футляре — это идеальный куш, чистый профит.

Но идиллия длилась недолго. Резкий и настойчивый театральный звонок прорезал пространство фойе, напоминая, что перерыв окончен.

— О, опять эта хрень приглашает, — встрепенулся Мелкий, и пацаны послушно двинулись обратно к своей ложе.

Когда они заняли свои места, а зал уже начал заполняться зрителями, вернувшимися ко второму акту, Мелкий вдруг задрал голову вверх. Прямо над залом, заполняя собой всё пространство под куполом, медленно гасла центральная люстра — сверкающее чудо, сотворенное из тысяч хрустальных подвесок.

— Люстра, глянь, — он указывал на сверкающее чудо размером с малогабаритную квартиру.

— И чё? — Гром вздохнул. — Нас четверо, а тут два грузовика надо. А продавать ты её кому будешь? Бабкам на вокзале?

Катя тихо прыснула в кулак, но тут же сделала строгое лицо. С началом второго акта Мелкий заприметил сверкающую в глубине партера лысину какого-то солидного зрителя. Прямо над залом, в лучах медленно гаснущей люстры, она отражала свет, как идеальная мишень.

— Гром, глянь, — прошептал он, — спорим, не доплюнешь?

Катя замерла. Она пыталась их утихомирить, но в глазах у парней горел азарт, который сейчас был сильнее любого искусства. Пришлось смириться, прикрывая их состязание собой и мысленно предлагая взятки собственной совести. Но договориться так и не получилось. В этот самый момент огромная хрустальная люстра под потолком окончательно погасла, утягивая зал во мрак второго акта. Яркий блик в партере мгновенно растворился, и цель была потеряна. Состязание пришлось свернуть просто потому, что приглушили свет, и заветная мишень скрылась из виду.. Внимание Мелкого и Грома снова переключилось на сцену, где комедия стремительно приближалась к своему финалу.

Домой возвращались в темноте. У гардероба Спичка с явным облегчением натянул свою шерстяную шапку обратно на остриженную голову, мгновенно вернув себе привычный вид. Когда они вышли на улицу, осенний холодный воздух приятно освежил лицо после душного зала. Катя шла рядом и знала, что они никогда не признают, что им понравилась постановка — это было бы признанием поражения, ведь «театр — для фуфла».

Они шагали плотной кучкой, и когда прошли мост, Катя решила, что пришло время для небольшой тактической провокации.

— Ну и как вам пижама у мужика? — спросила она. — Полосатая такая. Вам всем рано или поздно такую носить, если не поумнеете.

Они попались на провокацию мгновенно.