Четыре на каждом углу

Таким же естественным образом Катя входила в его ежедневную жизнь. Она была мельком представлена его маме, учительнице русского языка. Но настоящим откровением для неё стала Оля — младшая сестра Славы. До этого момента Спичка ни разу не упоминал о её существовании в разговорах, словно у него не могло быть семейных привязанностей. Оказалось, Оля была на пару лет младше, но Слава вел себя с ней как образцовый старший брат. Пару раз они вместе с Катей ходили забирать девочку после уроков. Видеть его болтающим с сестрой на интересные ей темы открыло Кате новые черты в характере Славы. Ещё одним открытием стал факт, что Спичка вполне владеет нормативной речью, его словарный запас не ограничивался жаргоном, и он даже умел выражаться сложноподчиненными предложениями. Видя такую трансформацию, Катя осмелела настолько, что предложила ему почитать томик Асадова — эти простые, честные стихи казались ей идеальным мостиком, чтобы попробовать привить Славе интерес к литературе. К ее удивлению книга не была отвергнута на корню, хотя на то, что будет прочитана хоть одна страница, надежды было мало.

Их отношения вообще были лишены привычных подростковых драм. Никаких бурных сцен с выяснением отношений, латиноамериканских страстей или взаимных упрёков. Пару раз Катя исключительно ради девичьего любопытства пыталась спровоцировать классическую ссору без причины — выставить претензию, затеять спор из-за пустяка или не вовремя сказанного слова. Но все её попытки разбивались о спокойное согласие Славы. Он никогда не перебивал, не доказывал свою правоту и не пытался её переупрямить. Он просто соглашался с ней, гася любой конфликт железобетонной уверенностью. Они не ругались — да и реальных поводов Слава не давал. Их общая география по-прежнему ограничивалась неспешными прогулками по району да вечерами в привычном полумраке подъезда. Катя к тому же с головой ушла в учёбу: на носу маячили выпускные и вступительные экзамены, стопки учебников на столе росли с каждым днём, и предсказуемая тишина, которую обеспечивал Слава, её полностью устраивала.

А весной их дворовый быт окончательно превратился в праздник. В один из весенних вечеров Спичка явился к её подъезду с абсолютно шальным видом, держа на тонком поводке живой комок рыжей шерсти. Родители подарили ему щенка чау-чау — мохнатое облако с удивлёнными глазами-бусинами и смешным фиолетовым языком. Щенка назвали Баксом. Слава со своей вечной сигаретой в зубах, чётками-«болтухами» в пальцах и в неизменной тёмной куртке совершенно не вязался с образом хозяина этого плюшевого полумедвежонка, что делало их пару уморительной. Катя, которая с детства мечтала о собаке, пришла в восторг. Теперь каждая прогулка превращалась в ритуал: они часами бродили по зазеленевшим скверам, наблюдая, как Бакс исследует бордюры и кусты.

Всё это время Славу не в чем было упрекнуть. Он никогда не позволял себе переходить те личные границы, которые Катя обозначила вокруг себя в самый первый вечер их уговора. Он ничего не требовал, не просил доказательств любви, не манипулировал обидами и ни на чём не настаивал, принимая её правила игры.

И именно эта его деликатность в сочетании с отсутствием давления привела Катю к мысли, которая окончательно оформилась в её голове к середине мая. Садясь в очередной раз за билеты по истории, обложившись тетрадками и конспектами, она вдруг поймала себя на том, что больше не сомневается. Пора.

Кате недавно исполнилось семнадцать, и она считала, что настал час разгадки «великой тайны». Она никогда не воспринимала свою девственность как особую ценность, которую нужно беречь любой ценой, и не наделяла её почти мистическим смыслом, как это делали многие сверстницы. Разговоры о «самом важном моменте в жизни», бесконечные обсуждения, кому, когда и при каких обстоятельствах «это» должно случиться, казались ей излишне драматичными. Катя вообще не любила превращать естественные вещи в культ. Для неё физическая близость не была ни прыжком в пропасть, ни потерей части себя, ни торжественным посвящением во взрослую жизнь. Это был просто опыт — важный, необходимый, но всё же опыт, который однажды следовало получить, чтобы перестать строить вокруг него бесконечные догадки и двигаться дальше.

В свои семнадцать Катя не жаловалась на нехватку поклонников, но все её прежние отношения до сих пор оставались скоротечными и поверхностными. А ведь, судя по классическим романам, которые она поглощала томами в ущерб школьной программе, предполагалось сидеть у окна и ждать «Его» — того самого единственного. Но книжные герои — благородные пираты, загадочные средневековые герцоги или богатые дворяне с безупречными манерами — на горизонте спального района не появлялись. Со временем у Кати, обладавшей практичным умом, возникли обоснованные сомнения в их существовании в реальном мире вообще. Жизнь вокруг была куда прозаичнее, и ждать вымышленного принца на белом коне было нелепым.

Поэтому единственно возможным и надёжным кандидатом на роль человека, которому можно было довериться без опаски, оставался Спичка. При ближайшем рассмотрении и прагматичном взвешивании всех аргументов Катя пришла к выводу, что этот вариант вполне оправдан.

Спичка слыл знатным сердцеедом, у него была устойчивая репутация парня, знающего толк в девчонках, но он никогда ею не кичился и сам этой темы в разговорах с пацанами не поднимал. Когда друзья пытались поддеть его расспросами, он лишь привычно отмалчивался, криво усмехаясь в кулак. Катя твёрдо знала: отдавая себя в его руки, она попадает к человеку, который ценит молчание выше хвастовства в компании под дешёвое пиво. И, хотя она понимала, что сплетни во дворе распространяются быстро, она была полностью готова к последствиям.

Они обсудили всё заранее. Это было больше похоже на строгий деловой пакт, чем на неукротимое влечение из женских романов. Катя заведомо опустила планку собственных ожиданий до минимума, не желая разочаровываться в «взрывах блаженства», которые так щедро обещали книги, но начисто опровергали подруги с личным опытом.

Девушка поднялась на второй этаж, стараясь, чтобы шаги в гулком подъезде не выдавали её волнения, и коротко постучала в знакомую дверь. Спичка открыл почти мгновенно, словно ждал её у порога. Он увидел её, замер на секунду и улыбнулся — привычно, но с новым оттенком в глазах.

— Пришла всё-таки, — коротко, чуть хрипло произнёс он.

Он жестом пригласил её войти. Пространство квартиры было заполнено запахом лакированной мебели и солнечным светом, проникающим сквозь занавески. Дома у него Катя была далеко не впервые. Она зналa, где находится его комната, поэтому, молча разувшись, прошла туда. Комната казалась совсем маленькой, заполненной разными подростковыми безделицами и плакатами. Катя аккуратно села на самый край раскладного дивана. Спичка спросил с порога, не хочет ли она чего-нибудь, но Катя была слишком взволнована и коротко отказалась. В голове навязчиво стучал обрывок фразы из какой-то книги про острую боль, а перед глазами расползались воображаемые кровавые пятна. В этот момент на её лице намертво застыло выражение смертника, идущего на эшафот.

Спичка подошел и сел рядом: заметил её состояние. Он аккуратно приподнял пальцами её подбородок, заглянул в расширенные зрачки и мягко, едва касаясь, поцеловал в губы:

— Если не хочешь, можем в другой раз, — тихо сказал он.

«Другой раз» Кате совершенно не подходил. Она уже морально настроилась, переступила через естественные сомнения, выстроила внутри конструкцию пакта, и повторять этот путь заново ей не хотелось. Она отрицательно покачала головой. Тогда Спичка поцеловал её еще раз, уже более настойчиво, и подсел еще ближе. Он обнял её за плечи, продолжая коротко, успокаивающе целовать в губы, останавливаясь, чтобы проверить, ответит ли она. Катя была скована, напряжена всем телом, словно струна, и он это чувствовал. За его показной развязной уверенностью скрывалось почти детское смущение. Он то и дело заглядывал девушке в глаза, словно безмолвно спрашивая разрешения на каждый следующий шаг. Но она не передумала.

Всё закончилось куда быстрее, чем ей в процессе показалось. Свершилось то, что годами занимало умы всех девчонок во дворе, а на деле всё оказалось простым, земным и начисто лишённым литературного пафоса. Никаких невыносимых болей, никаких луж крови. Так, немного тянуще — и все. Они лежали рядом в наступившей тишине, натянув простыню и молча глядя в сероватый потолок. Нужных слов не находилось, но обоюдное молчание было честнее любых высокопарных фраз. Его большая рука, лежащая на её плече, казалась Кате почти робкой, словно он сам до конца не верил в то, что всё произошло тихо, без драм и истерик.

Когда несколько минут спустя Катя уже стояла в прихожей, застёгивая ремешки босоножек, Спичка, облокотившись о косяк, спросил, не нужно ли её проводить. Катя усмехнулась — до её подъезда было от силы двести метров по прямой, на улице стоял разгар майского дня, вовсю светило солнце, и его внезапная забота выглядела почти комично.

— Не надо, — ответила она, поправляя ветровку. — Тут идти-то всего две минуты.

Эти двести метров Катя шла подчёркнуто медленно, словно заново училась наступать на знакомый асфальт. Майское солнце пекло совсем по-летнему, и этот яркий свет выветривал из головы последние остатки девичьих мифов.

Она не ждала от этого дня никаких фанфар или фейерверков, а потому и разочарования не было. Всё прошло именно так, как она себе представляла: просто, приземлённо и буднично. Сравнивать ей было не с чем, да и не требовалось.

Единственное, к чему она оказалась не готова — к равнодушию вселенной. Выйдя из подъезда, Катя огляделась по сторонам, пытаясь уловить хоть какие-то признаки перемен: может, воздух стал другим, может, стены домов выглядят иначе? В глубине души она подсознательно ожидала, что в мире должно было отгреметь хоть какое-то эхо произошедшего. Но ничего не случилось. Мир вокруг был привычным и будничным. Бродячие коты грелись на солнце, кто-то вдалеке хлопнул дверью машины. Никому в этой вселенной не было дела до того, что двадцать минут назад она перешагнула через свой невидимый рубеж. Она была уже другой, а мир остался прежним.

Но что её приятно удивило спустя несколько дней — это то, что их пакт сработал безупречно. Факт её визита к Спичке остался в строжайшей тайне. Катя затаилась, подсознательно ожидая, что дворовое радио вот-вот разнесёт новость и на пороге возникнет Таня, готовая учинить допрос с пристрастием. Но Таня так и не явилась. А ведь до неё подобные слухи всегда доходили в первую очередь.

То, что на районе по-прежнему стояла тишина, означало только одно: Слава действительно умел держать рот на замке. Он не проболтался пацанам под пиво, не намекнул Кеше, не оставил ни единой зацепки для сплетниц. Катя заглянула внутрь себя и вместо привычного страха за свою независимость ощутила глубокую, взрослую благодарность. Их договор был честным, без обид и без лишних слов. И теперь, чувствуя этот невидимый рубеж за спиной, Катя впервые за эти полгода поняла, что не ошиблась в своём выборе.

Глава 17

Весна в тот год выдалась уверенной и скоротечной, и к концу апреля город наконец-то сдался под натиском робкого тепла. Весенним вечером, когда воздух отчетливо пах сырой, пробуждающейся землей и клейкой сладостью первых тополиных почек, отголоски зимней прохлады все еще напоминали о себе. Они выползали из глубоких неосвещенных подворотен, заставляя редких прохожих плотнее кутаться в куртки и ускорять шаг.

Прошло всего несколько дней. Кеша и Спичка появились как всегда без предупреждения, да в нем и не было необходимости. Они привычно поднялись на крыльцо, привычно по-хозяйски позвонили в дверь и застыли на пороге. На классический, отточенный годами вопрос: «А Катя выйдет?» — отвечать не требовалось. Ребята прекрасно знали: куда же она денется с подводной лодки. Катина жизнь в то время не изобиловала крутыми маршрутами, и вечерний визит друзей был самой предсказуемой, но оттого не менее приятной частью дня.

Спустя пять минут они уже втроем, не считая собаки, неторопливо отправились на прогулку. Бакс — уже крупный, добродушный рыжий пес — трусил впереди, преисполненный чувства собственного достоинства. Конечной целью этого незамысловатого путешествия был небольшой круглосуточный магазин на углу соседнего дома, который по вечерам привлекал всю местную молодежь.

Ассортимент магазина не отличался изысканностью, но пацанам многого и не требовалось. Парни взяли себе по бутылке темного местного пива — плотного, с густой пеной и легкой горчинкой. Оно всегда было свежим: срок его хранения был всего три дня. Катя же неизменно хранила верность своим привычкам, выбрав упаковку любимых ирисок «Meller». Эти тягучие шоколадные конфеты были ее маленькой слабостью.

Снабдившись провизией, компания переместилась на ближайшую скамейку во дворе. Было ещё относительно светло, но солнце уже окончательно село за крыши хрущевок, оставив на горизонте лишь узкую багровую полосу. Именно поэтому место для посиделок выбиралось стратегическое — под старым уличным фонарем. Окружающая природа замирала перед наступлением ночи. В густой, стремительно наливающейся фиолетовой синеве неба тонули верхушки раскидистых тополей. Где-то в вышине с тяжелым, басовитым гулом пронесся первый майский жук, ошалевший от внезапного тепла. Фонарь над головой сухо щелкнул, пару раз мигнул и наконец загорелся неверным, теплым желтоватым светом, вычертив на асфальте жёлтый круг.

Катя за столько лет дружбы так и не научила Кешу сидеть на скамейке по-человечески. Едва устроившись, он с привычной ловкостью забрался на деревянное сиденье с ногами и уселся прямо на узкую спинку скамейки, балансируя, как заправский эквилибрист.

— Как попугай, ей-богу, — вставила Катя едкое замечание, покосившись на его грязные кроссовки.

Это замечание, впрочем, было благополучно проигнорировано — Кеша лишь поудобнее перехватил бутылку. Хорошо хоть, выучка работала в других вещах: шелуху от семечек парни бросали аккуратно за скамейку, на газон, где сквозь прошлогоднюю бурую, слежавшуюся траву уже вовсю пробивались дерзкие ярко-зеленые стрелки новой жизни, а не прямо под ноги на тротуар.

В какой-то момент Кате был торжественно вручен поводок. То ли это было сделано вместе с молчаливым перекладыванием ответственности за поведение собаки, то ли просто в ее полное распоряжение, но девушка ничуть не возражала. Спичка иногда шутил, что она с ним ходит только ради собаки. Она могла чесать Бакса за ушами дни и ночи напролет. Честно говоря, в самом поводке особой надобности и не было. Пес, одуревший от беспрерывного потока ласк, развалился прямо на земле и никуда уходить не собирался, только шумно, со свистом вздыхал, ловя влажным носом тонкие весенние запахи: талой воды, чужих следов и едва уловимого тепла, идущего от нагретого за день асфальта.

Занятая методичным чесанием собачьих ушей и теплого бархатного живота, Катя слушала ленивую беседу парней вполуха. Мысли ее витали где-то далеко, навеянные меланхоличным весенним вечером. Однако в какой-то момент имя Громилы, резко выбивающееся из общего гула, мгновенно привлекло ее внимание.

— От Грома письмо пришло, — между глотками произнес Спичка. Он вытер рот тыльной стороной ладони и уставился куда-то на темнеющие окна дома напротив.

Катя внутренне подобралась. Она уже знала: Гром был первым, кому исполнилось восемнадцать, поэтому совсем скоро после совершеннолетия его с почестями препроводили по этапу. Но она была искренне удивлена самим фактом, что Гром вообще умеет писать. А уж его внезапная любовь к ручке и бумаге вообще казалась немыслимой.

— Чё пишет? — с нескрываемым, чисто пацанским любопытством поинтересовался Кеша, наклоняясь вперед со своей жердочки.

— Ништяк, говорит, предъяв ему никто не бросает, кормят по расписанию, все в адеквате, — таким было сокращенное содержание письма, выданное Спичкой.

На скамейке ненадолго воцарилось молчание. Слышно было только, как сопит от удовольствия Бакс да пощелкивает нагревающаяся лампочка в фонаре. И тут Катю осенило. В голове картинка сложилась настолько четко, что она чуть не рассмеялась вслух от нелепости и простоты этой мысли. Да ведь он в своем письме зону рекламирует!

Он, как самый настоящий первопроходец, ступивший на неизведанные земли, считал своим святым долгом проинформировать оставшихся о том, «как там». Это была своего рода гордость, смешанная с мальчишеским хвастовством. Ну и, конечно, чисто по-пацански он просто не мог написать правду. Не мог признаться корешам, что все на самом деле плохо, страшно и непривычно, и что он, гроза района, вполне возможно, рыдает ночами в жесткую казенную подушку — даже если бы все это было чистейшей правдой. Иллюзия «ништяка» должна была оставаться нерушимой.

Катя скользнула взглядом по парням. Спичка лениво ковырял носком кроссовка землю, Кеша балансировал на спинке скамейки, вглядываясь в темноту двора. Они слушали новости от Грома с тем особенным, затаенным полустрахом-полувосхищением, которое всегда испытывают пацаны на пороге чего-то неизбежного и опасного. Но Катя видела глубже.

Она понимала: напиши Гром всё как есть — без прикрас, с грязью, унижением и ночной тоской — вся их дворовая банда рассыпалась бы в тот же миг. В тот момент участие Кеши и Спички во всех этих криминальных играх и без того уже висело на волоске. Спичка всё больше времени проводил с ней, с Катей. Он постепенно, сам того не замечая, отдалялся от этой трясины, выбирая тихие весенние вечера, разговоры ни о чём и почесывание Бакса вместо сомнительных приключений на районе. Кеша без своего верного напарника тоже вряд ли бы долго продержался на плаву.

Гром там, за решеткой, прекрасно это чувствовал. Ему до смерти не хотелось остаться последним дурачком — единственным, кто пошёл до конца и теперь расплачивался за всех, пока остальные обустраивали нормальную жизнь на воле. Письмо было его капканом. Если бы они «спрыгнули» сейчас, он остался бы один на один со своей поломанной судьбой и ходкой за плечами. И поэтому он зазывал их туда, как в гости, вырисовывая картинку сытой и авторитетной жизни по расписанию.

— Слышь, Спич, — тихо, нарушая тишину, произнес Кеша. — А ведь надо ему ответку накатать. Собрать пацанов, скинуться на грев, ну и черкануть пару строк. Чтобы знал, что мы тут не забыли его.

Спичка ничего не ответил, лишь молча переглянулся с Катей. В желтом свете фонаря его лицо на миг стало серьезным. Он сделал ещё один долгий глоток, словно взвешивая предложение Кеши.

Катя почувствовала, как внутри всё сжалось от подступившей злости и страха за них обоих. Ждать больше было нельзя — она видела отражение сомнений на лице Спички, это был удачный момент, здесь и сейчас, под этим дурацким фонарем.

— Какой грев, Кеш? Какая ответка? — Катя резко перестала чесать Бакса, отчего пес недовольно приоткрыл один глаз. Она выпрямилась и посмотрела прямо на Кешу. — Вы что, серьезно уши развесили? «Все в адеквате, кормят по расписанию»... Вы кого слушаете? Грома?

— Кать, ну ты чё начинаешь-то сразу? — Кеша поморщился и спрыгнул со спинки скамейки на землю, шурша шелухой от семечек. — Гром за свои слова отвечает. Ему врать пацанам резона нет.

— Резона нет? — Катя горько усмехнулась, чувствуя, как дрожит голос, но отступать не собиралась. — Да включите вы мозги хоть раз! Если он напишет, что выть готов от тоски, что жрать там нечего и что его прессуют каждый день, вы же первыми от него отвернетесь. Спрыгнете с этой вашей блатной темы. И он останется там один. Самый главный дурак на районе, который сел, пока вы тут пиво пьете.

— Кать, хорош, — тихо, но твердо перебил её Спичка. Он не смотрел на неё, крутя в руках пустеющую бутылку. — Не понимаешь — не лезь. У нас свои расклады.

— Это я-то не понимаю? — она повернулась к нему, и в её глазах блеснули злые слезы. — Я всё прекрасно вижу, Спич! Ты думаешь, это санаторий? Или думаешь, вы особенные и вас это не коснется? Гром тоже думал, что он бессмертный. И где он сейчас? За похлебку по расписанию радуется? Вы следующие на очереди, если сейчас не остановитесь.

Кеша хмыкнул, пытаясь вернуть лицу привычное выражение дворовой удали, но в глазах его на секунду промелькнула растерянность. Слова Кати попали в цель.

— И что ты предлагаешь? — буркнул Кеша, засунув руки в карманы куртки. — Забиться по норам? Книжки читать? Пацаны не поймут.

— Да плевать на то, что они не поймут! — Катя почти перешла на крик, но вовремя осеклась, переводя дыхание. — Пацаны твои разбегутся, как только жареным пахнет. Спич, ну ты же не дурак. Ты ведь сам понимаешь, что эта дорожка ведет в один конец. Либо туда, откуда Гром шлёт свои дифирамбы, либо... еще хуже.

Она сделала шаг назад, и её голос вдруг потерял всю былую громкость, став ледяным, дрожащим и страшным в своей непреклонной решимости:

— Знай только: если ты всё-таки туда попадешь — чтобы даже не думал мне писать оттуда. Ждать тебя из тюрьмы я тоже не собираюсь. У меня жизнь одна, и тратить её на передачки и пустые письма я не буду. Слышишь меня? Не буду.

Слова со свистом разрезали весенний воздух. Кеша ошарашенно замолчал, растеряв весь свой дворовый апломб. Спичка замер, пальцы, сжимавшие горлышко бутылки, побелели. Он смотрел на Катю взглядом человека, которому только что без предупреждения вынесли окончательный приговор.

Повисла пауза. Спичка медленно наклонился и поставил пустую стеклянную бутылку на растрескавшийся асфальт. Движения его были угловатыми, словно деревянными.

Затем он потянулся к шее. Поверх старой спортивной ветровки у него на шее болталась неизменная «роза» в цветах местного футбольного клуба — культовая вещь на районе, которой по совершенно необъяснимой причине он жутко гордился. Спичка неторопливо снял ее, сделал два шага вперед, почти вплотную приближаясь к Кате, и осторожно, будто боясь испугать, накинул шарф ей на плечи. Его пальцы на долю секунды коснулись ее шеи, оставив ощущение сухого тепла.

— Не мерзни, — глухо, сдавленно произнес он, глядя ей прямо в глаза.

Это был его примирительный жест, его способ сдаться без лишних слов, которые пацаны говорить не умели. Но Катя, несмотря на всю повисшую нежность момента, все еще дышала тяжело, злость внутри нее клокотала, не желая так запросто уступать. Она дернула плечом, поправляя накинутую ткань, и едко заметила:

— Ты его стирал вообще когда-нибудь? Куртку только испачкаешь.

Она уже протянула руку, чтобы скинуть подарок. Но тут Кеша прошипел:

— Носи, раз дали.

Тон Кеши и отсутствие привычной улыбки заставили Катину руку остановиться на полпути. Она так и не поняла происходящего до конца: она ведь с ними на серьезные темы разговаривала, а тут — этот грязный, потрёпанный шарф. Но возражать она перестала. «Роза» пахла табачным дымом и уличной пылью, но вскоре она перестала замечать этот запах.

Бакс у их ног шумно, со свистом зевнул, потянулся всем своим массивным телом и требовательно ткнулся мокрым носом в Катину ладонь, напоминая, что прогулка затянулась. Но разговор не был окончен, она твердо решила к нему вернуться при первом же случае.

Возвращаясь домой, уже в темном подъезде, Катя свернула шарф и небрежно бросила его в сумку. Еще не хватало насмешек отца или строгих, проницательных взглядов матери по поводу этого странного нелепого аксессуара.