Четыре на каждом углу

— Да брось ты, бери! — Мелкий начал настойчиво совать леденцы в нагрудный карман её джинсового комбинезона. — Чё нам теперь, самим их сосать? Раз решили, значит — твои!

Катя уверенно отвела его настойчивую руку, вопросительно посмотрела на Кешу — тот сразу отвёл взгляд в сторону. Она повернулась к Спичке, глядя прямо под козырек его кепки:

— Ну, украли же, да? Говори как есть.

— Бери давай, зуб даю, что не крали.

Спичка ответил твердо. И как по сигналу Мелкий молниеносно протянул руку к нагрудному карману её комбинезона и всё-таки вложил в него леденец. Катя, для улучшения собственной обороны от нежданных гостинцев, поспешно присела на корточки, скрестив руки на груди. Но Мелкий не сдавался, у него в руке оставалась ещё одна конфета, а сама рука настойчиво тянулась к её карману…

В этот самый момент тяжелая деревянная дверь квартиры с резким скрежетом распахнулась.

Отец стоял на пороге. Привлеченный звуками непонятной суматохи и возни за дверью, он заслонил собой яркий, теплый свет из прихожей. Его взгляд, внимательный, тяжелый и холодный, прошелся по онемевшей компании, на секунду задержался на сидящей на корточках дочери и намертво остановился на руке Мелкого, которая всё еще тянулась к её нагрудному карману. Мир вокруг на мгновение оглох и замер. Никто не сдвинулся с места.

— Домой, — процедил отец сквозь сжатые зубы. Одно короткое слово, но в нем было столько свинцовой стали, что возражать не рискнул бы никто. Даже дерзкий Спичка мгновенно напрягся, понимая, что здесь лучше не лезть на рожон и уличные понятия не сработают.

Катя молча встала, едва не вывалившись из огромных отцовских тапок, и шагнула за порог. Она кожей чувствовала растерянные, ошарашенные взгляды парней на своей спине, но так и не обернулась. Дверь захлопнулась с пугающим, глухим и окончательным звуком.

Из кухни тут же испуганно выглянула мама, тревожно глядя на мужа:

— Что случилось? Вова, кто это?

Отец бросил лишь короткое, полное глухой, давящей горечи:

— Да лапали её там, где хотели.

Катю мгновенно обдало удушливым, обжигающим жаром. Стыд был таким острым, физическим, что на секунду перехватило дыхание, а следом горячей волной пришла глухая, несправедливая обида. Она не могла оправдаться — ведь любое объяснение про «ворованные чупа-чупсы» и пацанскую благодарность прозвучало бы в ушах строгих родителей еще хуже, опаснее и нелепее, чем та страшная картина, которую они только что нарисовали себе сами.

Она молча ушла в свою комнату и плотно закрыла дверь. Рука сама беспомощно скользнула в нагрудный карман комбинезона, где пальцы нащупали жесткие шуршащие обертки. Она достала леденцы: на одном красовалась яркая надпись «cherry», а второй, в желто-голубой обертке, она узнала сразу — её любимый «кофе с молоком». Возможно, Списка не соврал, ведь конфета была выбрана специально, нарочно. Над этим её странным предпочтением посмеивались все во дворе, кто не знал Катю близко, но Спичка запомнил её случайные слова по дороге на матч. Это был подарок от души. А вот второй леденец, вишневый, скорее всего, действительно был захвачен Мелким наобум, «за компанию», пока продавщица киоска отсчитывала мелочь. Мелкий просто не удержался от пацанского азарта.

Но ни в этот, ни в какой-либо другой вечер конфеты так и не были ею распакованы. Обида и гордость не позволили бы ей их съесть.

Чуть позже, когда в квартире окончательно притихли тяжелые родительские вздохи, Катя тихонько подсела на кровать к младшему брату. Восьмилетний Миша уже был до подбородка укутан одеялом. Под напором родительских расспросов он проявил удивительную твердость и ни словом не обмолвился о её побеге.

Катя молча положила леденцы на его кровать. Брат удивленно вскинул на неё глаза.

— На, вот, заслужил ведь, — негромко шепнула она, глядя на его серьезную мордашку. Младший брат понимающе кивнул, принимая эту нехитрую уличную плату за свое верное молчание.

Глава 5

Глава 5: Адвокат дьявола (зима 2001-го)

Зима 2001-го выдалась затяжной, темной и морозной. В такие дни областной город Р****** казался выцветшим, словно старый фотоснимок: серые панельные дома сливались с нависшим свинцовым небом, а редкие фонари пробивали вечернюю мглу тусклым, желтушным светом. Огромный мир летнего двора с его бесконечными границами, каштановыми аллеями и пыльным футбольным полем сжался до размеров крошечной родительской кухни.

Кухня была стандартной для построек той эпохи — всего шесть квадратных метров на семью из четырех человек. Когда они собирались за ужином, свободного пространства не оставалось вовсе: встать и выйти из-за стола не получалось просто потому, что прохода не было. Но даже в этой тесноте нашлось место для старого черно-белого телевизора, водруженного на холодильник. Он был неизменным центром их семейного быта. Телевизор работал фоном за ужином, перекрывая привычный звон вилок о тарелки во время разговоров о контрольных или с самого утра по выходным, когда по центральному каналу крутили «Семейку Аддамс».

В тот вечер на столе исходила паром гора помятого со сливочным маслом картофельного пюре, а рядом, на общем блюде, лежали зажаренные до хрустящей корочки «окорочка Буша» — главный кулинарный шедевр той эпохи. По местному каналу шел выпуск вечерних новостей. Привычный гул за столом стих мгновенно, стоило диктору с деревянным лицом произнести знакомый адрес. Это было совсем рядом. Во дворе дома напротив, в двух шагах от их привычного маршрута в магазин, минувшей ночью насмерть забили мужчину.

Сухая, равнодушная криминальная хроника рисовала страшную, противоестественную в своей простоте картину: пьяный случайный прохожий, четверо подростков, которых заметили из окон соседи, отсутствие какого-либо оружия. Кошелек и документы нашли на месте — у погибшего ничего не украли. Мужчину просто забили ногами. Тяжелыми зимними ботинками, методично и хладнокровно, прямо на асфальте тротуара ради забавы.

Катя опустила глаза в тарелку, смутно чувствуя, что эта новость каким-то неясным образом её касается. Миша замер: происходящее в телевизоре его скорее заинтриговало, чем испугало, и он смотрел на экран широко распахнутыми глазами, забыв жевать. Мама лишь раз покачала головой: «Совсем с ума сошли...». И только взгляд отца, Владимира Николаевича, стал острее. Его кустистые брови сошлись к переносице. Смотрел он прямо на дочь.

В памяти Кати всплыл силуэт того самого дома, о котором шла речь в выпуске, а вместе с ним — липкий страх из глубокого детства. Ей тогда было восемь лет. То лето казалось бесконечным, наполненным солнцем, запахом разогретого асфальта и жасмина. Именно тогда родители сделали ей царский подарок — новенький, пахнущий заводской смазкой и свежей краской велосипед-раскладушку. Первые вечера отец неотлучно проводил вместе с ней во дворе: бежал рядом, тяжело дыша, и крепко держал кожаное сиденье одной рукой. А однажды он просто отпустил её, не предупредив. Катя ехала сама, беспечно крутя педали и будучи уверена, что надежная отцовская рука всё так же держит её.

Но в тот день она уже выходила кататься одна. Далеко отъезжать от дома ей не позволяли, да она и не рвалась — чувствовала себя неуверенно. Поэтому она прилежно нарезала одинаковые круги вокруг собственного дома.

Прямо за их пятиэтажкой располагался незнакомый соседний двор. Незнакомым он был потому, что туда местная детвора не ходила. Даже если нужно было попасть на противоположную сторону квартала, пацаны всегда предпочитали обходить этот участок снаружи, по длинной пыльной тропинке вдоль проезжей части. Без видимых причин и взрослый объяснений. Тот глухой угол состоял из трёх угрюмых построек: двух пятиэтажек и громоздкой серой девятиэтажки, замыкавшей мрачный периметр.

Катя неуверенно рулила по узкой пешеходной дорожке. Старый асфальт здесь давно пришел в негодность: он был испещрен глубокими трещинами и вздыбился уродливыми буграми от корней старых тополей, поэтому ехала она медленно, сосредоточившись на равновесии. Внезапно впереди вырос незнакомый мальчишка. С обеих сторон от него тянулись густые, запыленные кусты — свернуть было некуда. Катя резко нажала на педали назад и вовремя спрыгнула с теряющего устойчивость велосипеда.

— Дай прокатиться, — бросил он, даже не глядя на неё.

Мальчишка Кате не понравился сразу. Голос у него был хриплым, нахальным, он не просил разрешения — он жестко настаивал на своем, заявляя права на чужую вещь. Сам он был небольшого роста, со светлыми растрепанными волосами и раскосыми голубыми глазами, которые смотрели враждебно и нагло.

— Мне родители не разрешают, — тихо, но постаравшись придать голосу твердости, ответила Катя.

И она не врала. Родителям действительно не нравилось, когда на новом велосипеде дочери проносились дворовые мальчишки, но те хотя бы были своими, предсказуемыми пацанами из родных подъездов.

— Я только один круг, — продолжал настаивать незнакомец.

Его грязные пальцы с обкусанными ногтями намертво вцепились в хромированный руль. Катя растерянно огляделась по сторонам, и сердце болезненно сжалось. Вокруг — ни души. Её друзья остались на футбольном поле в глубине родного двора, где идет разгар важного матча. Взрослых на этой стороне дома тоже не наблюдалось. Выхода не оставалось, физическая сила была не на её стороне, и Кате пришлось отступить. Хулиган вскочил на велосипед, с силой нажал на педали и, приподняв переднее колесо, умчался по дорожке, скрывшись за углом.

Она осталась стоять на месте, сиротливо переминаясь с ноги на ногу в пыли. Беспокойство немного отступило, когда спустя бесконечно долгую минуту велосипед снова показался из-за противоположного угла. Катя вздохнула с облегчением, но рано: вместо того чтобы повернуть к ней навстречу и вернуть вещь, светловолосый мальчишка резко проехал по прямой — вглубь двора тех самых чужих пятиэтажек.

Катя всё прекрасно поняла, но упрямо продолжала стоять у кустов, отчаянно надеясь, что гадкий пацан просто решил так зло пошутить и велик вот-вот появится. Время шло, надежда таяла, превращаясь в тяжелый ком в горле. Когда на глаза начали наворачиваться горячие, злые слезы обиды, Катя развернулась и бросилась домой бегом.

Едва она завернула за угол своего дома, навстречу ей подлетели встревоженные друзья с расспросами. Но она сквозь подступающие рыдания толком не могла ничего объяснить — она ведь впервые в жизни видела этого хулигана. Домой она уже не шла, а ввалилась в прихожую, рыдая навзрыд и размазывая слезы по лицу. Родителям стоило немалых усилий понять из бессвязного лепета, что произошло. Владимир Николаевич молча обулся и вышел вместе с дочерью во двор.

Каково же было их общее удивление, когда они вышли из подъезда: новенькая раскладушка мирно стояла на своем привычном месте, прислоненная к железному столбику под козырьком крыльца. Сокровище вернулось к хозяйке в целости и сохранности.

Но у восьмилетней Кати остались вопросы. Если бы противный раскосый мальчишка сам решил вернуть велик, он бы не смог этого сделать — он ведь не знал, из какого она подъезда. Катя пришла к единственному логическому выводу: кто-то встретил хулигана на улице, опознал велосипед и заставил пригнать его обратно. И подозрение её сразу пало на Сашу из соседнего подъезда и его старшую компанию.

Зато она на всю жизнь запомнила, почему лицо того парня намертво врезалось в память. Она ещё никогда в жизни не чувствовала себя такой беспомощной и уязвимой, как в те секунды, когда против собственной воли отдавала незнакомцу руль.

После этого случая она видела его ещё несколько раз. Он иногда лениво проходил через их двор транзитом, засунув руки в карманы. Катя замечала, что её пацаны знают этого парня и нехотя кивают ему, но сама всегда инстинктивно его избегала. От мальчишек она позже и узнала, что зовут его Витя Ушатов, а на улице кличут просто — Ушат.

Как-то раз Ушат вместе с парочкой сомнительных приятелей подошел к их турникам и развязно попросился сыграть в футбол. Но Макс и Антон коротко ему отказали, не оставив возможности даже возразить. В ее родном дворе ему были не рады. Про Ушата что-то знали.

И вот теперь, спустя годы, сидя на тесной зимней кухне и слушая сухую криминальную хронику по телевизору, Катя была готова поклясться: эта страшная ночная расправа на пустыре — дело рук «соседских» и, если не лично Ушата, то его стаи. Но никак не Спички, не Кеши и уж тем более не Саши из третьего подъезда, который когда-то сурово выговаривал мелюзге за неоправданную жестокость.

После ужина, когда пришла очередь Кати мыть гору грязной посуды, отец не ушел в комнату. Он остался на кухне, оперевшись на подоконник, чиркнул спичкой и закурил, выпуская сизый дым прямо в приоткрытую форточку, откуда сразу потянуло резким морозным воздухом.

Разговор начался без предисловий, прямо с той самой новости. Владимир Николаевич говорил глухо, и в его интонациях Катя слышала не просто злость, а брезгливое возмущение тем, как эти дворовые «шакалы» совсем потеряли совесть и человеческий облик. Он вспоминал свою молодость, где на окраинах тоже хватало банд, но даже у тех оставалась какая-то базовая уличная совесть, неписаные законы: толпой на одного не нападать, лежачего не трогать, а уж забить ногами до смерти...

— ...как твои, — стоя вполоборота небрежно бросил отец, и это короткое слово больно её кольнуло.

Ответ вырвался сам собой, звонкий, отчаянный: её знакомые никогда не били лежачих! У них были свои правила, своя уличная честь, и перед любой дракой они выверяли силы — дрались честно, но не до беспамятства.

— Так ты их защищаешь?! — отец возмущённо повернулся к Кате. Его вопрос мгновенно заполнил тесную шестиметровую кухню. — Они живого человека ногами до смерти забили, Катя! Просто так, в темной подворотне, ради забавы!

— Да не защищаю я тех, кто бил! — Катя почти мертвой хваткой вцепилась в мокрый скользкий фарфор, словно не держала, а держалась за тарелку. — Просто они разные! Нельзя всех под одну гребенку ровнять!

— Твои «друзья» — точно такие же, — отрезал Владимир Николаевич с беспощадной взрослой уверенностью. — Если они ещё никого не убили, то это лишь вопрос времени.

— Это не вопрос времени, — отрезала Катя, расправляя плечи и чувствуя, как внутри закипает отчаянная решимость. — Это вопрос выбора.

— И что же они выбрали, по-твоему? — отец с тяжелым стуком опустил ладонь на подоконник с потрескавшейся краской. — Стать благородными разбойниками? Робин Гудами из подворотни? Это они тебе сами сказали? Романтики тюремной наслушалась?

— А выбора у них пока и не было. Что они видели, кроме этого двора? С волками жить — по-волчьи выть. И ничего они мне про благородство не рассказывали. — Катя почти выкрикнула это ему в лицо, но тут же заставила себя сбавить тон, упрямо сжав зубы. — Мне до этого какой интерес?

— Волки? Да они не волки, а шакалы. На них только стоит прикрикнуть, они смелость растеряют. Знаю я таких, они смелые только когда их много, — брезгливо выдохнул Владимир Николаевич.

Катя глубоко перевела дух. Никто никогда не озвучивал перед ней никаких правил. Но она умела слушать. Всякий раз, когда пацаны собирались вечером на лавке у подъезда и взахлеб рассказывали о районных стычках, она тихо сидела в стороне, подмечая каждую деталь.

— Пап, я знаю, как они дерутся, потому что слышала, как они об этом говорят между собой! Когда они со смехом рассказывали, что в драке кому-то пришлось постоять в сторонке, я понимала: лишние люди не имеют права вмешиваться в драку, если силы равны. Когда они описывали, как кто-то выбывал из драки, просто упав на землю, я догадывалась, что бить лежачих запрещено.

Она сжала кулаки, чувствуя, как внутри — вопреки здравому смыслу и отцовским доводам — крепнет отчаянная вера в эту изломанную уличную честь.

— Просто ты ещё дурочка и в сказки веришь, — затушив сигарету в пепельнице, вздохнул отец.

Разговор мог продолжаться долго — подобные споры были не редкостью, отец часто поднимал острые темы. Но в этот момент в тесную кухню вошла мама, как генерал в ночнушке.

— Спать идите оба, двенадцать часов ночи уже, упёрлись как два барана, — сухо оборвала она дискуссию.

С мамой в такие моменты не спорил никто. Отец молча затушил окурок и закрыл форточку.

Катя ушла в темную комнату, которую делила с братом. Миша уже лежал в постели и до последнего прислушивался к доносившимся с кухни голосам. Катя легла на кровать, натянув одеяло до подбородка, но тяжелая фраза отца — «вопрос времени» — продолжала гулко звенеть в ушах. Она упрямо отказывалась в неё верить. Хотя в самой глубине души первые семена сомнений уже были брошены.

Раскосое лицо Вити Ушатова из далекого детства, темный зев подвала Сашиной «конторы» и недавний суетливый жест Мелкого, настойчиво сующего ворованный леденец в нагрудный карман её комбинезона, путались и наслаивались друг на друга в полусне.

Она закрыла глаза, засыпая с тяжелой мыслью: адвокатом чьего дьявола она на самом деле так отчаянно пытается выступить перед отцом и перед самой собой?

Глава 6

Январь 2002 года заявлял о себе сухим, звенящим морозом. В этот вечер компания притопала к Ледовому задолго до начала, когда массивные двери дворца из стекла и пластика были еще заперты. Пацаны привычно оккупировали широкое крыльцо. На Катю, кутавшуюся в куртку, никто особо не обращал внимания — она отвечала взаимностью, всё её существо было сосредоточено на предвкушении предстоящей игры, внутри уже ворочался знакомый азарт.

Вокруг бурлила предматчевая суета. К их компании то и дело подходили то сверстники из соседних микрорайонов, то парни постарше. Спичка, Гром, Мелкий и Кеша по очереди протягивали руки, обменивались короткими, крепкими рукопожатиями и скупыми кивками. В этом не было ничего подозрительного: за пару месяцев на трибунах завсегдатаи игр успели перезнакомиться и узнавали друг друга издалека. Обычные фанатские приветствия, ничего лишнего.

Когда изнутри наконец донесся лёгкий щелчок и толпа начала затекать внутрь, Мелкий, дернув плечом, негромко бросил Спичке:

— Все?

Спичка, лениво перекатив в уголке рта неизменную щепку, прошелся взглядом по толпе:

— Гуся не хватает. Может, еще подтянутся.

Для Кати эта фраза прозвучала пустым звуком. Никаких «гусей» в её дворовой вселенной не водилось, знакомиться с ними она не собиралась, да и какая разница, кто там опаздывает, когда внутри фойе уже пахло предвкушением большого хоккея?

В этот раз им всем пришлось выстоять в очереди за билетами — риск не увидеть важный матч был слишком высок. Заняли свои законные места в самом низу, у самой пластиковой арены, где каждый удар шайбы о борт отзывался в ушах. Все пятеро замерли, ожидая стартового свистка.

Всё шло как всегда. Под оглушительный рев трибун на слепящий белый лед выкатились команды, поддерживаемые фанатами. Но в момент, когда на льду появилась команда гостей, Катя почувствовала, что привычный ритм ломается. В этот раз приезжих поддерживали как-то особенно, неестественно громко для чужого стадиона. Катя удивленно закрутила головой, выискивая оппонентов по кричалкам на трибунах. И почти сразу нашла.

Один из центральных секторов, обычно сонный и разномастный, сегодня был плотно окрашен в чужие, бело-красные цвета. Гости сидели единым, агрессивным монолитом.

— Слышь, Спич, — Катя толкнула друга в плечо, перекрикивая гул. — Откуда их столько понаехало-то?

— Так это фанаты РТЗ, — буркнул Спичка, не отрывая глаз от раската по льду. — Они в прошлом году чемпионами были.

Был самый разгар сезона, и у «Львов» в этом году была серьезная, дерзкая заявка на золото. Катя понимающе кивнула. Вот зачем эти красно-белые притащились вслед за своей командой через полстраны — караулить титул, поддерживать своих. Администрация дворца предусмотрительно выделила приезжим отдельный сектор, чтобы цвета, шарфы и фанатские предпочтения ни в коем случае не перемешивались на общих трибунах и не провоцировали нарушение порядка.

Гостей было в разы меньше, чем заполненный до отказа стадион «Львов», но вели они себя отчаянно, нагло и слаженно. Временами, ловя секундные паузы местных болельщиков, у этой красно-белой сотни умудрялось получаться невероятное — они начисто перекрикивали огромный зал хозяев. Напряжение на льду передавалось на трибуны, и воздух в Ледовом постепенно начинал искрить.

Игра выдалась азартной и напряженной. Это было в сто раз захватывающее, чем любые матчи какого-нибудь высшего уровня, которые Катя иногда смотрела по телевизору. Там, на стеклянном экране, всё казалось плоским и далеким, а здесь хоккей дышал Кате прямо в лицо морозным паром, звенел ударами клюшек и оглушал.

К концу первого периода у нее уже нестерпимо саднило горло от крика. К концу второго — от бесконечного, монотонного рева фан-сектора она почти оглохла, но на такие мелочи никто не обращал внимания. Весь стадион жил как один огромный, пульсирующий организм. Преимущество переходило от одной команды к другой с пугающей быстротой: стоило «Львам» перехватить шайбу и зажать соперника у бортов, как трибуны взрывались победным кличем, но уже через минуту красно-белый сектор гостей заходился в яростном экстазе, празднуя ответный гол.

Основное время текло минута за минутой, но выявить сильнейшего так и не удалось. Третий период закончился жесткой, изматывающей ничьей.

Когда объявили овертайм, огромные трибуны Ледового вдруг резко притихли. Шум, до этого висевший под сводами плотным куполом, опал. Тысячи людей сидели затаив дыхание, полностью поглощенные тем, что сейчас разворачивалось на ледовой коробке. Теперь цена любой, даже самой мелкой ошибки была критической — игра шла до первой заброшенной шайбы. До «внезапной смерти».

Уставшие хоккеисты выгрызали каждый сантиметр льда. Катя вцепилась пальцами в холодный пластиковый бортик, почти не моргая. Вот наш защитник перехватывает шайбу у синей линии, отдает пас на ход нападающему… Тот на огромной скорости режет угол, обходит защитника РТЗ, бросок! Шайба, казалось, уже нашла дорогу к воротам гостей — весь сектор Кати инстинктивно вскинул руки в победном жесте…

Но исхода матча первый овертайм так и не изменил. В какое-то неуловимое мгновение, когда гол казался неизбежным, вратарь гостей совершил что-то сверхъестественное: в падении выбросил щиток, и шайба, чиркнув по краю ловушки, со звоном отлетела в сторону. Трибуны разочарованно и громко выдохнули.

Пять минут пролетели на одном дыхании, оставив табло невозмутимо гореть прежними цифрами. Судья снова свистнул — были назначены еще пять минут второго овертайма. Нервы у всех были натянуты как гитарные струны.

И вот тогда, во второй пятиминутке, «Львы» все-таки дожали чемпионов. Секундная заминка — и трибуны взорвались. Это был не просто крик, это был оглушительный, тектонический взрыв тысяч натренированных глоток. Люди вскакивали с мест, обнимались, незнакомые мужики вокруг Кати орали что-то нечленораздельное, вскидывая руки вверх. Катя прыгала вместе со всеми, окончательно срывая голос в этом безумном, искрящемся триумфе. «Львы» победили. Настроение было под стать январской погоде — морозное, победное, сияющее.

— Получается, мы выиграли? Мы — чемпионы? — хрипло спросила она у пацанов, поворачивая к ним сияющее лицо.

В её простой четырнадцатилетней логике всё выглядело кристально ясно: раз «Львы» только что уложили на лопатки действующих чемпионов страны, значит, они автоматически занимают их трон и становятся лучшими. Самыми сильными.

Мелкий снисходительно хмыкнул, а Кеша мягко улыбнулся, глядя на её округлившиеся от восторга глаза.

— Ща, аж два раза, — пробасил Громила, поправляя воротник куртки. — До чемпионства нам как до Луны раком.

Спичка, не оборачиваясь, пояснил на ходу, коротко и емко:

— Это всего лишь одна игра. Результаты по очкам в таблице считают. Сейчас у нас со вторым местом вровень, а впереди еще куча матчей.

Катя разочарованно выдохнула. Оказалось, что большой спорт устроен куда сложнее дворовых понятий, где победил — значит забрал всё. Впереди «Львов» ждал тяжелейший ответный матч на выезде, на чужой, злой арене РТЗ, и радоваться финалу было еще слишком рано.

Обычно после игр, закончившихся победой, компания надолго задерживалась на широком крыльце Ледового дворца. Пацаны любили зависнуть в самой гуще ликующей толпы, чтобы сорвать остатки голосов в победных кричалках и искупаться в этой пьянящей, бурлящей эйфории. Но не в этот раз. Несмотря на то что «Львы» сотворили настоящее чудо, пацаны вели себя странно.

Они вышли из стеклянных дверей дворца и, даже не притормозив на ступенях, быстрым, слаженным шагом направились в сторону дома. На широкой площадке перед Ледовым было непривычно тихо. Люди в сине-белых шарфах переговаривались, бурно жестикулировали и обменивались впечатлениями, но этого Кате казалось мало для того, чтобы отпраздновать такой захватывающий матч. Куда-то пропал весь привычный победный угар.