Твой — мой раб

— Что? Не может этого быть. Разделение произошло гораздо раньше чем тысячелетие. — подходя к столу, взглянул на папирус Альдвин.

— Да, но не все северные и южные боги стали существовать отдельно после первого ледникового периода. То, что люди после ледников стали передвигаться с юга на север, — это мы знаем. Тогда начали зарождаться многие легенды богов. И люди, идущие на юг, имели постепенно своих богов, а люди, идущие на север, — своих. Но в этом свитке была рассказана легенда об одном южном перенаселении людей, которые шли на север не с задачей поселения, а с задачей разведки. Южное государство Квирлеи отправило на север свою армию, чтобы узнать, есть ли на севере что-то такое, чем можно было бы хорошенько так поживиться. Армия шла под святым знаменем бога Теотеса — младшего брата бога Сириса, который являлся верховным богом государства Квирлеи. Армия, пересекая границу юга и севера, решила отдать новые покорённые северные земли богу Теотесу; именно по этому случаю и был создан этот свиток, в котором говорилось, что живущие люди юга теперь владыки севера и что северные земли отныне и во веки веков — земли бога Теотеса. После пересечения границы начались завоевательные войны. Армия Квирлеи была хорошо обучена и снаряжена, поэтому победы доставались ей без труда. Но отойдя совсем к северу, квирлейцы вдруг обнаружили огромное государство — Нордхельгу. Отступать назад никто не хотел. Во имя своего бога и из-за разгорячившейся крови они поддались эйфории и напали на Нордхельгу. Но в этом была их ошибка. У северного государства оказалось очень много воинов, и почти все были снаряжены железными орудиями, в то время как армия Квирлеи всего лишь на пятьдесят процентов была снаряжена подобным. И опытная армия Квирлеи пала перед лицом технического прогресса и количественного превосходства. Солдаты бросили поле боя, вернувшись на завоёванные северные земли. Главнокомандующие сделали единственный верный выбор: увидев, что победа невозможна, они решили сохранить максимум солдат для удержания тех земель, которые они успели завоевать. Так образовался южный север, чьи земли были присвоены богу Теотесу, который стал северным богом, пока его брат — Сирис так и остался южным владыкой.

— Теотес... — повторил Альдвин, вглядываясь в папирус. — Имя очень похоже на Деодес... Они случайно не...?

— Да-да-да... Деодес — дальний родственник этого бога, но и не только.

— Но подожди. Ведь Деодес — западный бог, а речь идёт о северном боге. И как эта легенда связана с тем, что ты хотел вытворить с моей дочерью?

— Ты обещал меня выслушать. Поэтому не горячись и внимай дальше. — запинаясь, продолжал Анфорис, поглядывая на кулаки Альдвина. — Так вот: Сирис остался южным богом Квирлеи, а Теотес возделывал отныне землю на севере. — Анфорис вернулся к ящикам и достал ещё один папирус, разложив тот поверх другого. — История Сириса нам была известна и раньше: южный бог правил четыреста лет от имени отца своего, но было у его отца помимо Сириса и Теотеса (как мы теперь узнали) ещё один бог — Билеций. Он был самым младшим в семье и от того самым обделённым. Властвование его ждало не скоро, а возделать свою землю тяжело. Поэтому Билеций пошёл на преступление, свергнув силой своего старшего брата Сириса, желая таким способом получить Квирлею. Но Сирис был умным богом и, покидая управление, он разделил Квирлею на два меньших государства: Квир и Лиею. Квир достался Билецию, а Лиею заполучил сын Сириса — Ботис. Но Билеций не стал смиряться с такой потерей. Он напал на Лиею, присоединив её обратно к Квиру, и тогда уже образовалось государство Гереллея, в котором мы сейчас и находимся. У Билеция родился сын — Фоций, и уж от него начался мой род. Через три поколения коротковременных богов настало правление моего отца Ордуна, чью власть я получил, убив его. Но что же происходило у Теотеса? Мы этого не знали до тех времён, пока не отыскался этот папирус. В нём говорилось, что Теотес дал миру четырёх сыновей: Герция, который позже ушёл на юг, Атлантитуса, Веспера — предка как раз-таки Деодеса, и Фроствинда, чья судьба была весьма трагична. Он был любимым сыном отца, пускай и не самым старшим. Но враги, по моему предположению духи из Нордхельги, украли у Фроствинда единственного сына, чьё имя было — Торкель. На этом папирус о Теотесе заканчивается, но...

— Торкель... — внезапно повторил Альдвин. — Торкель — это мой отец.

Альдвин смотрел на папирус с беспокойством и одновременно с какой-то нежностью.

— Да... Твой отец лишился своего отца и не знал его. Фроствинд не пытался искать сына, так как был уверен, что его жестоко убили. Но теперь Фроствинда на земле больше нет... Как и твоего отца. Мне жаль, Альдвин.

Анфорис свернул папирусы, убирая те в шкаф, пока Альдвин, закрыв лицо белыми рукавами, кажется, плакал.

«Альдвин плачет?» — смутился я, видя эту картину. — «Кажется... кажется как раз-таки сегодня он упоминал, что его отец сильно за ним приглядывал в его юности... Так вот что это было. У Торкеля не было отца, и он не хотел, чтобы какая-то случайность обрекла его сына на такие же испытания. Наверное, Торкель очень любил Альдвина... Везёт же некоторым», — подумал я, вспоминая наш разговор с Цзянем.

— Зачем? — задал вопрос Альдвин, убирая рукав от лица. — Для чего была вся эта предыстория? И при чём тут моя Мари?

Голос у Альдвина дрожал. Возможно, эта история задела его гораздо больше, чем я мог себе представить.

— Я должен был тебе сказать ранее, Альдвин... — поворачиваясь лицом, заговорил Анфорис. — Эта история доказывает, что наши легенды находятся близко друг к другу. Мы даже можем сказать, что мы родственники. Хотя и очень дальние. И теперь ты видишь, что заповедь не нарушена.

— При чём здесь заповедь? Ты хотел всего лишь использовать мою дочь!

— Это не так. Я давно имел глаз на Мари. Она ведь... она прекрасна! Но я не поступал по-свински, потому что думал о нашей заповеди. А когда в мои руки попал этот папирус и я обо всём догадался, то не смог сдержать своей радости. Да, я хотел сделать это с Мари, но после я собирался на ней жениться!

— Ты не спросил, хочет ли она этого.

— А у неё нет и смысла спрашивать. Поэтому я спрашиваю у тебя, как у отца.

— Ты редкостный ублюдок, Анфорис. Неужели ты думаешь, что я силой выдам замуж свою дочь, тем более за бога, который хотел изнасиловать её?

— Я думаю, что да... Выдашь. И я скажу даже больше: она сама пойдёт.

— Ты думаешь, что ты ей нравишься?

— Нет... Я думаю, что теперь я ей омерзителен. И конечно же, она бы хотела выйти замуж за такого идиота, как Лань, но...

— Я не собираюсь её выдавать за тебя! Ни при каких "но"!

— Ты так думаешь? А что, если я предложу тебе сделку? Если Мари станет моей женой, то я послушаю тебя и выведу своих людей из-под рабского статуса. Более того, я готов посодействовать на следующем собрании, чтобы попробовать убедить и других богов последовать твоему примеру. Что теперь скажешь? Помнится, ты говорил, что смысл твоего существования — в освобождении людей от рабства? Так вот, у тебя есть шанс добиться своей святой цели, а для этого тебе нужно, чтобы Мари стала моей женой.

Теперь на лице Анфориса вновь налипла маска верховенства и уверенности. Он знал, что Альдвин содрогнётся от этого предложения. И он содрогнулся, упав на кресло и уставившись в одну точку.

А я готов был вбежать в эту комнату и задушить Анфориса. Ещё никогда я не хотел так сильно, чтобы боги стали смертны. Ещё никогда я не хотел так сильно убить его! Что же делать? Что же делать? Неужели действительно вбежать? Вбежать и защитить Мари хотя бы словом!

— Почему тогда Мари должна пойти за тебя сама? — медленно поднял голову Альдвин.

— Потому что ты так или иначе расскажешь ей про наш диалог. А Мари — очень любящая дочка. И я уверен, что она захочет помочь своему отцу и согласится добровольно пойти за меня замуж. Ведь она знает, как важны для тебя люди.

Альдвин сгорбился, закрывая руками лицо.

— Какая же ты сволочь, Анфорис...

— Что правда, то правда.

Я был наготове, но сдался. Сдался как трус и убежал в зал, чтобы предупредить Цзяня и немедленно покинуть это место.

«Трус... Трус!» — говорил себе я. — «Трус! Да только что я мог? Сказать им, что не позволю так издеваться над Мари? Что не дам ей сдаться в руки Анфорису? Что украду её и... И что? Эти боги мне никто, и я не имею права вмешиваться, но это ведь неправильно. Такая падаль, как Анфорис, не должен становиться мужем Мари! Что с ней будет? Она же... Он же её доведёт... Доведёт, как и остальных своих жён».

Я нашёл Цзяня у входа во дворец. Он только-только собирался возвращаться обратно в зал.

— Цзянь, я немедленно ухожу отсюда.

— Что-то произошло? — спросил меня брат.

— Нет, не спрашивай, просто знай: я ухожу.

— Постой.

Цзянь схватил меня за руку и заглянул мне в глаза. Наверное, на них всё было написано. Написано, что что-то всё-таки случилось.

— Что произошло? — строже задал свой вопрос Цзянь.

Я мешкался. Не хотелось всё прямо рассказывать ему про то, что было. Я не очень сильно доверял брату. Но в тот момент внутри меня бурлил огромный котёл эмоций. Мне было необходимо с кем-то поделиться и попросить совета либо утешения. Я чувствовал себя отвратно и уже не хотелось скрывать, что я действительно беспокоюсь за Мари. Я решил рассказать Цзяню всё как было.

— Ясно... — грустно опустил голову Цзянь после моего рассказа. — Я полечу с тобой. Дома творится что-то неладное, нам нужно лететь на выручку.

— Час от часу не легче. — вздохнул я.

Смерть бога надежды и процветания.

Практически всю дорогу мы летели молча. Был уже пересечён юг, север, и мы вышли на восток. Погода ухудшилась: над империей повисли громовые тучи, и нам приходилось лететь слишком высоко, чтобы не замедлять ход из-за молний и дождя.

Цзянь по-прежнему чувствовал себя не очень. Постоянно кашлял, замедлялся и иногда чуть ли не падал, из-за чего мне приходилось ловить его на ходу. Но пересекши границу империи, он значительно окреп. Может, поэтому он и решил со мной заговорить.

— Мда... Ситуация с Анфорисом и Мари, конечно, неприятная. Гадёныш Анфорис знал, чем зацепить Альдвина.

— И что же теперь делать? — без улыбки спросил я, летя сзади Цзяня. — Анфорис прав, Мари сама будет готова пойти за него, лишь бы отец остался довольным. Я её знаю. Она ценит всех, но не себя. Что же будет?

— Ничего не будет. — отрезал брат, повернувшись и увидев мою повешенную голову. — Альдвин будет в глубоком замешательстве. Он действительно расскажет дочке всё как есть. А потом сядет и будет долго думать, но не решится сделать последний шаг. Предложение Анфориса до безумия выгодное. Если уж сам Анфорис будет проводить реформы в сфере управления человеком, то остальные боги и без собрания начнут повторять за ним. Но цена этому — его родная дочь, которая обречена будет на конец в случае такого замужества.

— Цзянь... это...

— Вот только Мари захочет сама завершить эту комедию. — прервав меня, продолжил Цзянь. — Она явится к отцу, упадёт ему в ноги и будет говорить, что очень любит Анфориса и хочет выйти за него замуж, раз заповедь не является больше преградой. Альдвин поймёт, что она лжёт, но отказать ей не сможет, и тогда Мари станет женой Анфориса... Только вот выполнять условия сделки с Альдвином он спешить не будет. Пока свадьба, пока брачный период, пока Мари забеременеет, а там глядишь... Мари закончит своё существование, как и остальные жёны Анфориса. Тихо. Молча. Смиренно. И под конец, когда душа полностью истощится, она покинет нас... А Анфорис тут же разорвёт сделку и вернёт всё как было, если, конечно, успеет хоть что-то сделать. И тогда Альдвин уйдёт в забвение. Без достигнутой цели и без дочки...

— Но если мы это понимаем, то значит и сам Альдвин догадывается?

— Нет. Альдвин давно знает Анфориса. И пускай Анфорис — безумный лжец и эгоист, Альдвин верит ему. К тому же вся эта сцена в комнате, когда Анфорис якобы бежал от кулаков Альдвина, вселит в него веру, что Анфорис его боится. Поэтому та схема развития событий для Альдвина будет всего лишь тревожным сном, до тех пор пока этот сценарий не исполнится в действительности.

Я замолк, глазами одолевая тёмные тучи под нами. Внутри всё сжалось. Безысходность была для меня старой подругой, но только не тогда, когда она касалась моих друзей. Я думал о Мари и понимал, насколько будет ей тяжело в оставшееся время. Хотя внутри меня где-то сидел умный старик, говоривший, что всё в их руках. Почему Анфорис и Цзянь думают, что оно будет так однозначно? Может, мы плохо знаем эту богиню. Может, она придёт и унизит Анфориса на глазах у публики, а может, и вовсе истощит его душу. Альдвин потерялся? А может, мы просто так думаем. Что, если на самом деле Альдвин действительно не собирается идти на поводу у самовлюблённого бога? Может, он продолжит бороться старым методом? Подводя итог, я всё-таки решил спросить:

— Цзянь, я точно не могу ничем помочь ей?

— Ничем, Лань... — ответил брат. — Физически не можешь.

— Тогда будем считать, что тема закрыта. — горько вздохнул я, отдаваясь мыслям.

Цзянь пошёл мне навстречу и не стал больше ранить меня своей прагматичностью. Ему было не до этого. Он и сам находился в лютом беспокойстве: мотал головой, тревожно подрагивал и к чему-то вечно прислушивался.

— Тихо! — резко остановился Цзянь, рукой притормозив и меня.

Тишина. Только раскаты грома под ногами.

— Быстро вниз. — воскликнул брат, прежде чем рвануться в море облаков.

— Подожди, Цзянь! — прокричал я вслед, не успевая за ним угнаться.

Он скрылся очень быстро, но я постарался его догнать или хотя бы не упустить из виду.

Воздух стал резать мне лицо, и спустя секунды я уже находился в туче. Было опасно. Напряжение было огромное, и где-то под ногами раздался режущий слух взрыв — это был гром. Вдалеке мелькали молнии, и где-то на пересечении линии света я увидел тень брата. Я разогнался до предела и вышел из туч, оказавшись под ужаснейшим ливнем.

«Ничего не вижу и не чувствую», — понял я, когда постарался разглядеть местность.

— Ла-а-ань! — раздалось откуда-то. — Ла-а-ань!

Я определился со стороной и начал двигаться в том направлении, откуда раздавался крик.

— Ла-а-ань! — раздавалось впереди.

«Это Цзянь. Уже лечу!» — отзывался я у себя в мыслях.

Дождь стал лить меньше и через несколько метров прекратился вовсе. Я ушёл из-под туч, выйдя на горы Чаншань.

Грозовой фронт двигался в моём направлении, но теперь я его опередил и мог хоть ненадолго перевести дух.

«Где-то рядом Цзянь. Его голос шёл отсюда», — остановился я, разглядывая горы.

Чёрные тучи стремительно приближались, а мои глаза бегали по каменным глыбам.

— Лань! — раздалось чуть ниже.

Я опустил взгляд вниз и увидел на каменном склоне две фигуры. Это были мои братья. Я тут же спустился, подбежав к Цзяню, который держал Ханя — бога трудолюбия и упорства.

Тот еле держался на ногах и в конечном итоге совсем ослаб.

— Вот так... Осторожно... — приговаривал Цзянь, сажая того на камень. — Хань, ты сможешь хоть что-то рассказать? — он спустился на корточки, придерживая брата за плечи.

Хань выглядел по-страшному слабым: его некогда горячее и уверенное лицо с пухлыми щеками превратилось в истощённое уродство, где место щёк образовались впадины, а сияющие силой глаза превратились в бездушные пуговицы; да и сам он полностью стал бледным, словно его лицо высечено из вот этих же скал и камней.

Он безучастно сверлил лицо Цзяня, стараясь ртом набрать воздуха.

— Цзянь... Ты... спешишь к отцу, верно? — медленно начал говорить Хань.

— Да-да! Говори скорее, что произошло? Что с отцом?

— А с нами? Ты не хочешь спросить, что же с нами происходит?

— Я не знаю... Просто плохое самочувствие, верно... Да не томи же душу, скажи, что произошло? Что ты видел?! — слегка потряся брата за плечи, спрашивал Цзянь.

— Революция... в империи... — тихо произнёс Хань, и где-то за его спиной послышался раскат грома.

— Так... И как это случилось?

— Люди на праздник должны были прийти... Вот и пришли, только вместо праздника они напали на солдат, забрали оружие и направились к покоям императора. Среди слуг также находились сторонники революции, и вот...

— Что вот?! Говори!

— Императора больше нет, а вместо него к власти пришли авангардисты.

— Так. А почему с нами-то такое происходит?Хань не отвечал.

— Говори! — снова потряся брата за плечи, прикрикнул Цзянь.

— Отправляйся и посмотри сам. Тогда и поймёшь.

Цзянь ещё раз взглянул на младшего брата и, когда понял, что тот больше ничего не скажет, отошёл в сторону и задумался.

Я посмотрел на Ханя. Жалкое и страшное зрелище. Почему-то мне казалось, что передо мной умирающий человек, а не уставший бог.

«От чего он так похудел?» — промелькнул у меня вопрос, глядя на его костлявые ноги, которые были похожи на веточки деревьев.

«А на руках ссадины. Что же там происходит?» — с ужасом отвернулся я, медленно подойдя к Цзяню.

Он выглядел как никогда серьёзно.

— Слушай меня сюда, Лань. — почуяв моё приближение, строго заговорил он. — Скоро сюда дойдёт буря, поэтому вам нужно укрытие. Вверх по склону есть одна пещера, там вы и спрячетесь.

— А как же ты?

— Я должен идти на подмогу к отцу. Чую... Мне действительно есть что увидеть там.

— Нет! Ты не можешь отправиться туда в одиночку. — я уверенно схватил брата за руку. — Я пойду с тобой. Посмотри на Ханя. — я впритык приблизился к лицу брата. — Уж не знаю, что там происходит, но если оттуда боги возвращаются в таком состоянии, в одиночку идти туда нет смысла. Это безрассудно!

Цзянь вырвался из моих рук и поспешно отдалился.

— Ты не пойдёшь со мной, ясно?! — вскипел вдруг Цзянь. — Ты единственный, у кого не было за сегодняшний день признаков болезни. Ханю нужна помощь, а я нужен отцу. Ты понимаешь это?

— Я не понимаю, как можно бросаться туда, откуда возвращаются такими. — я указал пальцем на еле существующего Ханя. — Ты нуждаешься в поддержке, и я готов отправиться вместе с тобой, чтобы вовремя подхватить! Ты даже этот полёт кое-как справлялся с воздухом! Я не могу пустить тебя, брат! Только не так...

Я опустил голову. Впервые за всё время существования мне было так страшно. И на этот раз мне было ясно, что пустить всё на самотёк не получится. Нужно собраться. Только вот что делать, я по-прежнему не знал.

Я всё ещё переживал за судьбу Мари, я до ужаса был напуган видом Ханя и я боялся потерять Цзяня, потому что он единственный, кто хоть как-то мог взять ситуацию в свои руки, даже несмотря на болезнь.

И сейчас он стоял как железный столб. Ничего не могло его сломить. Он только дальше хотел пускаться в битву. Вот что значит бог войны и мужества... И тут я понял, что мне его не остановить. Никогда. Потому что это его судьба.

— Лань... — тихо произнёс Цзянь, положив свои руки мне на плечи. — Ты не сможешь мне никак помочь. Если я начну падать, ты не успеешь меня подхватить.

— Но...

— Уже не успеешь. В полёте поймать — это одно, а когда на тебя несутся враги — другое. Ты также не сможешь мне помочь, потому что у тебя нет меча, и помимо себя мне придётся защищать и тебя.

Тут я снова хотел возразить, но Цзянь не дал мне этого сделать.

— Как видишь, помочь ты мне не сможешь, но ты можешь помочь Ханю. Сейчас он беззащитен, и без тебя он не выживет.

«Выживет» — это слово отрезвило меня как ведро ледяной воды.

— Ты слышишь меня, Лань? — продолжал мой брат. — Ты должен помочь Ханю. Ты должен его защитить! Как брата! Ради меня, ради отца, ради... — он запнулся. — Пожалуйста, Лань, если мы тебе не безразличны, если хоть чуть-чуть в душе ты любишь нас... Помоги нам. Помоги... Ты ведь тоже один из нас. Даже если наполовину, ты — часть нас! Ты услышал меня, Лань?

— Услышал... — робко, сглатывая трусливые слёзы, ответил я. — Только для чего вам мечи?

— Что?— Для чего вам мечи, Цзянь? С кем вы будете драться? Кого вы будете убивать этими мечами?

Взгляд брата снова сменился с твёрдого и серьёзного на переживающий и уставший. Он аккуратно вздохнул.

— Ты думаешь, что я пойду сражаться с людьми, да, Лань? Ты услышал слово «революция» и посчитал, что меч мне нужен для того, чтобы рубить головы непослушных людей? Нет, Лань, это не так. Наша борьба ведётся далеко не с людьми...

— А с кем тогда? — я остро ощутил те самые границы дозволенной информации. — С кем у нас ведётся борьба? Для чего мы вообще существуем? Для чего мы носим эти мечи? Что происходит с теми, кто... кто исчезает? Кто мы для людей на самом деле? Мне кто-нибудь ответит на вопросы в конце концов?

— Прекрати вести себя как капризный ребёнок. Нам пора расставаться.

Цзянь крепко обнял меня, прижав к своей груди. И впервые я почувствовал, что он действительно мой старший брат. Я ответил ему тем же. И, кажется, готов был расплакаться в любой момент.

— Лань, так ты приглядишь за Ханем? — продолжая держать меня в объятиях, спросил Цзянь.

— Пригляжу... Обязательно пригляжу.

— Вот и хорошо.

Мы расцепились, и я увидел его стеклянные глаза. Почему-то запомнить их было для меня очень важным на тот момент. В них отражалось всё: и надвигающаяся буря, и упавшее тело Ханя, и холодные мрачные скалы, и, конечно же, в них отражался я — такой маленький и такой жалкий.

— Идите. — спокойно приказал он.

Я послушался, медленно двинувшись в сторону Ханя. Тот отключился на несколько минут, но когда я стал поднимать его, он проснулся, взглянув на меня грустным взглядом, но ничего не сказал. Его ноги плелись, словно они были наполовину парализованы, оттого путь в гору показался мне невыполнимой задачей, но Цзянь был прав: оставаться под бурей было гиблым делом.

Где-то уже рядом сверкнула молния.

Мы поднялись на несколько метров, и когда я повернулся, чтобы посмотреть, оставался ли на своём месте Цзянь, то его уже там не было. Я хмыкнул про себя и продолжил путь, придерживая Ханя руками.

Так и начались мои неспокойные дни. Пещера оказалась каменной. Холодной и непригодной для человеческой жизни. И это меня пугало. Ведь я так до конца и не понимал, что творится с Ханем.

Дождь шёл беспрерывно. Грозовые тучи покрыли небо капитально, и оттого в пещере было холодно как зимой, так ещё и ветер пробирался внутрь, обдавая кожу холодом.

«В образе человека мне здесь делать было бы нечего», — думал я, оттирая свою одежду от грязи.

«Хань словно действительно болен. Нужно ли ему тепло для выживания? Выживание...» — это слово наводило на меня горы ностальгии по тем временам, когда я был ещё человеком. Наверное, поэтому оно вызывает у меня такую реакцию. Я знаю, каково это. Это одновременно меня пугает и удивляет, что я снова произношу его в действительности. К тому же по отношению к богу.

Я повернулся и разглядел у самого входа своего брата.

«Разжечь костёр сейчас всё равно не из чего», — подумал я, глядя на улицу. — «Любой хворост будет мокрым. Да и Хань, кажется, совсем не чувствует холода. Наверное, это хороший признак — значит, что он всё ещё бог.»

Упёртый Шоу отказывался скрыться поглубже в пещеру. Говорить он ничего не говорил, но когда я его тянул за костлявую руку, чтобы он пересел ко мне, тот мотал головой и всячески старался выдернуть свою конечность. В такие моменты он казался мне безумцем.

— Хань Шоу, ты понимаешь, что нельзя сидеть под этим ливнем?! Немедленно пересядь подальше! — кричал я, видя его безумные глаза.

Но тот молча сжимался, обвив колени своими руками, и глядел на улицу, цепляясь своими глазами за каждую травинку и крупинку, упавшую с неба.

Тогда я грубо ругался себе под нос и, сжав кулаки, сам отсаживался подальше, оставляя его около выхода.

На самом деле я представлял, что творилось в его душе: страх исчезновения. Хань боялся исчезнуть, поэтому каждая травинка и капелька казались ему желанной и любимой. Я его понимал, но боялся как-либо проявить помощь. А точнее, не знал как, поэтому оставлял его наедине с самим собой. Иногда ходил проверять, спит ли он и не понадобилось ли ему чего. Но почти каждый раз находил его спящим.