Твой — мой раб

— Хорошо. Мы услышали тебя. А теперь я хочу полностью опровергнуть твою мысль, — Анфорис слегка нагнулся вперёд, сложив руки в замок, настраиваясь на большой спор. — Человек — есть раб, а не ученик. У него даже сейчас, пусть он спрятан и далеко, но существует механизм послушания более сильного и могущественного существа. Этот потаённый инстинкт был всегда! И если раньше человеческая община делилась на мужчин, женщин, детей, а после — на разные культурные народы, то боги всегда стояли выше человека и влияли на него тоже с помощью высших сил. Конечно, с развитием человеческой цивилизации некоторые доминирующие особи подсмотрели культуру у братьев своих меньших — так появились феодалы, короли и правители, которые занимают официальный пост в общественных взаимоотношениях людей. Но боги по-прежнему остались тайными и истинными управленцами всей человеческой братии. А теперь? — Анфорис насмешливо поднял брови, уставившись в глаза противника. Но, увидев несгибаемость и твёрдую решимость в глазах Альдвина, лишь усмехнулся, откинувшись назад. — Ты можешь стоять на своём, Альдвин, но человеку без бога не выжить. Даже если чуть дал слабину в своей вере — сразу поставил под угрозу свой дух. Человеку надо чему-то слепо верить, чему-то безоговорочно доверять и жить, перенося боль, в надежде на счастливый конец. Этого никак не отменить. А мы, в свою очередь, должны существовать и…

— И безобразно насмехаться над своими рабами, посылая им засухи, стихийные бедствия и болезни. Так? — перебил Альдвин.

— Именно так. Потому что только через боль и страдания приходит истинная вера.

— Это не истинная вера! — повысив голос, огрызнулся Альдвин. — Это насильственная вера! Такая вера порождает только ненависть и отчаяние — и зачастую не столько к богам, сколько к своим ближним.

— Это естественный отбор. Через трудности закаляется организм, через трудности познаются люди, через трудности познаётся вера, потому что наступают такие случаи, когда надеяться больше не на кого. Мы — боги. И мы должны властвовать над человеком.

— Но не должны заставлять страдать. Это нецелесообразно. Мы должны помогать и учить.

— Этим ты только ставишь под угрозу свой статус бога. Мы имеем право быть злыми и быть добрыми. Только тогда, когда люди — наши рабы, мы можем быть богами, а так мы становимся просто небесными обывателями, такими как виенды.

В зале послышался смех, от чего Альдвин слегка смутился. Анфорис, видя смущение противника, только подзадорил толпу своим заразительным смехом. И почти все сразу поддались на эту глупую уловку.

Я сорвался с места, продвигаясь сквозь толпу к платформе. Цзянь хотел было меня остановить, схватив за рукав, но не успел: я уже вовсю шёл к центру.

— И всё-таки… — разжав стеснённые губы, продолжил Альдвин, — и всё-таки человек не раб богу.

В зале притихли, и смех Анфориса сменился игривым тоном:

— Что? Будешь продолжать убеждать нас ослабить давление на людей? Они и так в последнее время отбились от рук, а ты хочешь совсем выпустить это стадо в мир безнаказанности и беззакония?

— Я не это сказал. Я хочу, чтобы мы научились анализировать человека с постоянным взглядом на будущее. Прошлое важно, но только как воспоминание. Надо смотреть на настоящее и думать о будущем. Люди отбились от рук не потому, что они стали ленивы или непослушны. Они продолжают развиваться. А мы всё никак не можем отпустить их. И продолжаем стягивать уздечку потуже, хоть и знаем, что лошадь сильнее.

— Человек сильнее бога, ты хочешь сказать?

— Нет, — Альдвин упорно помотал головой, начиная уставать. — Человек развивается. Он движется и стремится ввысь. Но он по-прежнему схвачен твёрдыми и злыми руками судьбы, заставляя сдавать свой свободный разум, отдавать свои фантастические идеи, продолжать быть смертным человеком. С каждой трудностью он больше верит, но верит не по своей воле, а по воле судьбы, которую вы же и устраиваете. Он перестаёт быть чем-то удивительным и становится действительно вашим рабом. И пока кто-то, покорившись вам, склонил голову, кто-то начинает ненавидеть нас и полностью отрицать.

— Потому что мало получил плетей, — с угрозой сказал Анфорис. — Мы поэтому и злы, потому что человек, вместо того чтобы подчиниться и быть счастливым под нашей правильной властью, выбирает ненависть и бессмысленное отрицание.

— Хватит, — тихо произнёс Альдвин, протирая глаза. — Хватит! Вы все прекрасно понимаете, к чему я веду! Человеческое развитие может в скором времени остановиться, если мы не научим человека быть самостоятельным. Ему пора оставить это «недорабство» — его цель кроется в другом!

— В чём? — твёрдо спросил Анфорис, поднявшись с трона. — В чём заключается цель человека? Ты можешь ответить? Нет? Я так и думал. Никто не может ответить на этот вопрос, даже сам человек. Но что мы видим? Мы видим нас — богов, которым дана власть над человеческой судьбой. Для чего? Для того чтобы вести их. На что способны люди? Они способны на то, чтобы служить нам. Они способны строить, грешить, обдумывать, учиться и умирать. Всё. И только нам дана власть контролировать этот процесс.

— Но мы же должны заботиться о человеке. Даже если… даже если он действительно наш раб — в чём я глубоко сомневаюсь. И сейчас… Я говорю с вами как тот, кто лично примеряет на себе человеческую шкуру. Человек сейчас находится на перепутье: он либо сам порвёт уздечку, либо мы поддадимся и поможем ему пойти дальше — самостоятельно. Потому что только так эта цивилизация сможет найти своё продолжение в будущем.

Анфорис равномерно вздохнул, усевшись снова на трон.

— О какой самостоятельности ты говоришь? — облокотился на руку Анфорис, продолжая поддерживать с Альдвином сопернический и немного хитроватый взгляд. — Что человек собирается делать? Для чего его отпускать на волю? Ради каких-то благ для мира? Очень сомневаюсь, что они смогут сделать что-то хорошее и созерцательное без нашего участия. Ради них самих? А нужно ли это им? Посмотри на них, Альдвин. Посмотри хорошо и внимательно — не как один из них (пускай и в человеческом теле; ты никогда не был понастоящему человеком), а как потусторонний наблюдатель. И ты увидишь, что человек очень слаб. Они даже столетие не живут. Они проживают крохотный срок, сравнимый с кошками. Они смотрят на своих домашних питомцев и думают, как те мало живут, не понимая, что сами являются недолгоживущими. И за этот срок они успевают… «ничего». От самого бедного до самого богатого — они умирают в надежде обрести покой, даже не понимая значения этого слова. Они умирают одинаково: героями или уродами, любившими или любимыми, разочарованными или довольными. Некоторые и пяти лет не проживают, кто-то и вовсе не смог родиться. И, может быть, с точки зрения человека, они успевают сделать многое. Всё-таки столько поколений прожило на свете. Но в конечном итоге оказывается, что дороги-то нет вовсе, по которой они планировали идти. Заданная цель человечества — её нет. А у нас она есть: вершить вечно судьбу человека. А люди? Как я уже не раз говорил, им надо во что-то слепо верить. Просто верить и доверять. Потому что вечное — мы, призрачное вечное — их.

Альдвин долго смотрел в глаза Анфорису, после чего обречённо вздохнул, повернувшись на несколько секунд к своему ученику. Тот ответил одобрительным и смиренным кивком.

— Ты прав, Анфорис. Человеку нужно верить, но… Я буду продолжать настаивать на отмене рабского статуса человека и распространении человеческой самостоятельности.

— Да ладно вам! — выкрикнул из толпы я, вскакивая на площадку. — Рабский статус у человека? Глупее я ничего за своё существование не слышал!

— Ну началось… — фыркнул в сторону ученик Альдвина, сложив руки на груди.

Я коротко бросил в его сторону простодушный взгляд, заставив того отвернуться, и вернулся к своим зрителям.

— Человек-раб. Какое безобразие! А главное — так глупо! — пожал плечами я, зная, что этим вызываю у публики неподдельное раздражение.

— Ну наземно-воздушному обывателю виднее! — выкрикнул кто-то из толпы.

Я не обратил внимания на это замечание. Вместо этого я ловко развернулся и двинулся в сторону Анфориса, зажав его могучее тело в углу трона:

— Значит, вы уверяете, что человек слаб? — Мой смех раздался так резко, что Анфорис ещё сильнее вдавился головой в угол. — Человек слаб! Как смешно это слышать от тех, кто ни разу не чувствовал боли. И тем не менее… человек… в ваших глазах слаб.

Я повис над ним, проговаривая каждое своё слово чётко и с паузами, а мои глаза прямой наводкой дробили его голубоглазую гавань.

Анфорис слегка поморщился — видимо, этому была причина: моё дурное зловоние изо рта. Признаться, я был даже рад, что в этот момент оказался грязнее самого последнего жука-навозника.

Я нагнулся ещё ближе к лицу Анфориса, чтобы доставить максимум дискомфорта:

— Вы говорите, что человек мало живёт? Даже столетие не проживает! И что он успевает сделать за такой крохотный срок? Ничего! Как это глупо… Глупо! Глупо! Безмерно глупо! И самое смешное — кто это говорит? Сборище существ, которые обсуждают вопросы, чьи ответы люди нашли уже по нескольку раз! То, что человек успевает познать за пятьдесят лет, мы пытаемся познать тысячами. И после такого колоссального отрыва от нас в сфере образования человек по-прежнему наш раб. Как ещё человеческая цивилизация не сбросила нас с наших богатых тронов, построенных из их костей? Просто поражаюсь их милосердию.

Анфорис оттолкнул меня в сторону, не выдержав гнилого запаха моей полости.

— Довольно этих глупостей. Как можно уносить с собой столько бессмысленных бредней?

— Мой-то мешок поменьше будет, чем ваш, господин верховный бог и владыка оазиса.

— Твоё озорство ни к чему не приведёт, Лань! — стукнул кулаком Анфорис. — Ты абсолютно ничего не знаешь и не смыслишь в вопросе о людях. Так не встревай, где не надо.

— Хах, это я-то не знаю? — Моё лицо ещё сильнее искривилось в улыбке. — Это я-то и не знаю! Что же получается? Я стою перед вами в человеческом обличии, будучи когда-то человеком, проводившим всё своё время с людьми… И при таком раскладе о людях ничего не знаю я? Прав был господин Альдвин! Это вы ничего не знаете о своих рабах! Какие рабы? Откуда вы вообще взяли, что люди — наши рабы? Древность?! — Я демонстративно ухватился за живот, обдав всех своим смехом. — Вот чушь! Бог сравним со зверем: хорош в еде, плох как враг! Какая нелепица! Любой зверь будет побеждён человеком, а если нет, то признать своё поражение человек уже не сможет, так как будет мёртв.

Анфорис отвернулся от меня, обращаясь к своей излюбленной аудитории, которая всегда была на его стороне:

— Господа, мы рассуждаем образно. Давайте оставим этот вопрос на заключительное голосование и перейдём к более важным и практичным вопросам — например, к мировой человеческой экономике, которая требует гораздо больше наших усилий, чем какое-то разглагольствование по поводу статуса человека. С этим и так всё понятно.

Анфорис щёлкнул пальцами, и на платформу выбежал низкорослый чернокожий мальчик, неся стопку каких-то бумаг.

— Статус человека? — Я усмехнулся. — И какой он? Рабский? Я поражаюсь тому, что мы ещё не дошли до практик Альдвина, так как считаю и эти методы уже устаревшими. Плетётесь, как ланцетники. Впрочем, вы недалеко ушли от братьев своих меньших. Человек не раб и не ученик бога. Это я вам заявляю с обсидиановой твёрдостью!

— Чтобы языком молоть, лучше бы сделал хоть что-то, Ланьцетник, — передразнил меня из первых рядов Деодес.

— А вы-то что все делаете?! — Выступил вперёд я.

— Да вообще много чего, — ответила рядом стоявшая с Деодесом Элрея. — У каждого из нас есть своё предназначение и обязанности, а у тебя нет. Ты только и делаешь, что размахиваешь возмущённо руками и называешь нас глупцами. Но за пределами собрания каждый бог занят своим делом, а ты только и бегаешь по кабакам в поисках лёгкого существования. И кто ещё из присутствующих дурак?

Элрею тут же поспешил поддержать весь зал.

Я смущённо отошёл от края платформы.

— Каждый бог занят своим делом… Ну да, конечно… Только вот я не бог! Я полубог. Жалкий и маленький своим рождением. Рождением получеловека. И поэтому сейчас, здесь, на этом собрании, я хочу сказать слово от лица тех, кто строит грандиозные проекты в своей жизни. Я хочу сказать от лица тех, кто создал для каждого из нас свою легенду. Я хочу сказать от лица тех, кто, несмотря на свой короткий срок существования, умеет бороться с самим собой! Умеет делать выводы, умеет быть милосердным, умеет быть несгибаемым воином под натиском тяжёлых ран. И всё это — человек! И как наполовину человек я заявляю: люди не были и не будут рабами бога. Сколько бы поколений ни прошло, вы не будете иметь истинную власть над людьми. Насильственная вера вам не поможет, но и добровольная, и искренняя не прогнёт под себя человека. Он может упасть к вам в ноги, молить о пощаде, безумно каяться. Но он никогда не будет полностью вам подчинён! И я советую послушать господина Альдвина и пересмотреть свои методы…

Я отвернулся от зала, краем глаза уловив сияющий взгляд Альдвина. И я надеялся, что хоть что-то содрогнётся в этих пустых образах.

— Господа… господа… — послышался за спиной запыхавшийся голос Цзяня, быстро поднимающегося на платформу. — Всё, что сказал Лань, — бред.

— Ехе. Мы это и без тебя знаем. — насмешливо улыбнулся Деодес.

— Конечно… Но тем не менее… Я, как второй представитель бога Тайи Шэншэня, заявляю, что все эти и последующие слова Ланя будут произнесены не от лица господина Шэншэня. Разрешите отклониться. — И при этих словах Цзянь крепко вцепился в мою шею, пытаясь увести меня с платформы.

— Аяяй! Нет! Не уйду! Пусти! У нас свободное общество! Цзянь! — С этими выкриками брат уводил меня вглубь толпы под очередной смех богов.

— Что ж… — проговорил Анфорис, глядя то на толпу, где скрывались мы с братом, то на мальчика, который то и дело протягивал бумаги. — Предлагаю проголосовать сейчас, чтобы ни у кого из зала больше не возникло вопросов по этому поводу, и скорей перейти к экономике. Кто за то, чтобы рассмотреть методы обращения с человеческой цивилизацией на новом уровне?

В зале затянулась тишина, нарушаемая только моими далёкими криками.

Анфорис подсчитал голоса, глянув на Альдвина с поднятой рукой:

— Один, — вывел на листе он. — Кто за то, чтобы оставить всё как было? — огласил второй вариант Анфорис.

Тут в зале послышалось шуршание, и сотни навострившихся вверх рук закончили голосование с большим перевесом.

— Ну вот и решили, — выдохнул с облегчением Анфорис.

Собрание продолжало идти прежним ходом, словно моих выкриков и не существовало вовсе.

— Лань... — хрипло произнёс Цзянь, прижав меня к стене. — Ты, верно, сошёл с ума так нас позорить?

Я хотел плавно отойти в сторону, но нога сводного брата впилась в мой бок с неимоверной скоростью, заставив меня содрогнуться и сползти вниз по стенке.

— И после такого ты ещё спрашиваешь, почему отец следит за тобой? — продолжил Цзянь, схватив меня за волосы. — Клянусь, это твоё последнее собрание божеств. Мы с тобой... Точнее, ты играл роль официального представителя нашего отца. Мы не имеем права говорить всё, что нам взбредёт в голову. А ты... Ты должен был быть гонцом господина Шэншэня. Что он сказал, то и передать. А ты...

В этот момент Цзянь замахнулся, планируя ударить меня ещё раз, но что-то в его взгляде мелькнуло, и он отпустил меня, решив вернуться к толпе.

«Последнее собрание? Ну и прекрасно», — усмехнулся я, закинув голову назад.

После обсуждений мы, как и обещали, составили компанию Альдвину за бокальчиком вина. Он выглядел печальным, но моё суровое выражение лица ему было не переплюнуть.

— Сегодня ты был особенно горяч, да, Лань? — обратился ко мне Альдвин, перенаправив свой взгляд с напитка на меня.

— Да уж... — буркнул я, ещё сильнее отвернувшись от брата.

— Как думаете, после таких заявлений нас смогут простить? — взволнованно спросил Цзянь.

— Ну... Если быть честным, — начал задумчиво Альдвин, — то про ланцетников было лишним, но Ланю это вернулось, поэтому я думаю, что этот казус быстро всеми забудется.

— Как бы не так! — воскликнул я, злорадно усмехаясь. — Боги — самые злопамятные существа. Они будут всё своё существование помнить каждый мой неровный слоган в их сторону.

— Лань прав, — негромко согласилась Мари. — Может, боги и не самые злопамятные, но то, что выходки Ланя все запоминают надолго, — это факт. Боюсь, вам придётся на какое-то время залечь на дно тишины, чтобы это не переросло в какой-то конфликт. — уже обращаясь к Цзяню, закончила она.

— Тишины? Вы думаете, что этот чёрт умеет вести себя тихо? — мотнул головой в мою сторону Цзянь.

— Ещё как умею! — обиженно отозвался я. — Просто надобности никогда не было.

На этом моменте мои возмущения прервали. К нашей компании подошёл Анфорис, нацепив на своё лицо самую безобразную улыбку, которую я только видел.

— Господа, я вижу, вы неплохо развлекаетесь? А вы не будете против, если я вырву из вашей компании прекрасную Мари? Буквально на несколько минут. — Анфорис шире растянул улыбку, стреляя глазками на богиню.

Та ответила ему вежливой взаимностью, мило улыбнувшись.

— Я думаю, что можно. А что случилось?

— Ох, не сочтите за дерзость, но у меня к вам появилось очень важное дело, которое требует вашего участия и никак иначе... — схватив под руку Мари, бог спешно отдалился от нашей компании, уводя девушку в задние коридоры своего дворца.

Я посмотрел на Альдвина, который наблюдал эту картину с нахмуренным выражением лица.

«Он даже сказать ничего не успел», — мелькнуло у меня в мыслях.

Тем временем Анфорис с Мари уже успели скрыться в дальнем проходе, куда гости не имели привычку заходить. Всё пиршество проводилось здесь, в зале, и, кажется, Альдвин посчитал это подозрительным, как, впрочем, и я.

— Как думаете, что это может быть за дело, которое Анфорис не может сделать без участия Мари? — осторожно спросил я у богов.

Альдвин прищурился, глянув на моё спокойное, но выдающее возбуждение лицо. Он мигом допил вино, оставив бокал на столе, и быстрым шагом направился в те же коридоры, куда ушли Анфорис и Мари.

«Вот и закончилась беседа...» — подумал я, сделав пару глотков. — «Странно, что Альдвин так всполошился. А с другой стороны, это Анфорис. Тут не беспокоиться не получится. Даже когда эта горилла в десяти километрах от вас, на душу сразу наводится паника и тревога. Всё-таки у него отвратительный нос».

Я продолжал смотреть сквозь толпу в ту сторону, где находились коридоры, в которых происходят какие-то наинтереснейшие дела, о которых я не могу знать. Возьмёт ли любопытство верх надо мной?

За спиной послышался хриплый, похожий на удушье, кашель Цзяня. Я резко обернулся, ловя его на ходу.

— Кхах! Чёрт... — его ноги подкосились, и он еле как оперся на мою, поданную вовремя руку.

— Что с тобой, Цзянь? — я нагнулся к нему, чтобы увидеть, в каком состоянии он находится. — Что с тобой? Ты задыхаешься?

Его лицо в одно мгновение перекрасилось в красный, а сам он всё пытался бороться с кашлем.

— Цзянь... Подними руку, если нужно позвать на помощь... Цзянь... — перепугавшись, лепетал я, надеясь получить знак от брата.

Я не знал, как себя вести. Будь он человеком, я бы подумал, что он подавился, что он задыхается, но тут не было тела.

Благо Цзянь справился с кашлем самостоятельно. Он неуверенно выпрямился и, отдав мне бокал в руки, сказал что-то невнятное, похожее на: «Я щас вернусь», и тут же пустился к выходу.

Я остался стоять на месте. Коленки слабо дрожали.

«Я действительно так сильно испугался за Цзяня? Ну конечно, это ведь странно, что на бога напал приступ удушья».

Я дрожащими руками допил своё вино, оставив бокалы на краю стола. Стоять на месте было невыносимо, поэтому я решил сдаться любопытству и пойти проверить, что происходило в коридорах.

Пока я шёл, то незаметно как столкнулся с бегущей Мари. Я от внезапности схватил её за плечи, чтобы та не упала, и заметил странную вещь: край её вуали на груди был разорван, а сама она тяжело дышала и, кажется, была напугана.

Я поднял на неё глаза.

— Лань... — её голос слегка дрожал. — Лань, не ходи туда, пожалуйста... — шёпотом закончила она, схватившись за мою одежду, понимая, куда я держу путь.

В груди у меня что-то ёкнуло. Я вырвался из её рук и молча поспешил в проход, понимая, что не пойти я больше не мог. Меня несло туда как льва на зебру, и я сам ещё до конца не понимал, что сделаю со своей жертвой.

В коридорах было темно. Свет небесных светил не попадал в область образных стен дворца. Я старался красться тихо и чтобы наверняка не быть замеченным: задержал дыхание до тех пор, пока не вернулся в зал.

Боги — всечувствующие существа. Они определяют состояние человека по дыханию и другим жизненным процессам. Богов же они чувствуют благодаря особым изменениям в пространстве, которые вполне можно было назвать «волнами». Но был у меня один приоритет: я был полубогом. Я мог находиться в человеческом организме, но при этом приостанавливать полностью жизненные процессы, не переходя от этого в божественное состояние. Следовательно, ни по каким признакам выявить моё наличие боги не могли. И я всецело воспользовался своей способностью, подойдя наконец-то к полуоткрытой двери, из которой доносились голоса богов и шёл слабый свет от искусственной декоративной звезды, которая в божественном быту заменяла нам лампочки. Я заглянул в щёлку, стараясь спрятать своё тело за стеной.

В комнате были Анфорис и Альдвин. Они молча смотрели друг на друга, но только, кажется, Анфорис находился в проигрышном положении. Он был забит чуть ли не в самый угол шкафов, глядя на Альдвина с неимоверно глупым выражением лица. Я бы даже назвал его тупым.

Альдвин же, казалось, ещё никогда не был так разъярён. Ох, это театральное спокойствие: губы сжаты, дыхание равномерное, взгляд слегка прищурен, чтобы казаться более безразличным, но кулаки... Эти братья часто выдают таких личностей, как Альдвин. Костяшки побелели, вены набухли, кулак даже слегка подрагивал от напряжения. И сразу было понятно, что никакого спокойствия в голове у Альдвина не было.

— Анфорис... Ты хотел изнасиловать мою дочь? Правильно я всё понял? — сквозь зубы спросил Альдвин, сжимая и разжимая кулаки.— Послушай... — начал Анфорис, выдвинув руку перед собой, словно пытаясь защититься. — Послушай, Альдвин... Я не хотел сделать ничего плохого...

— Ничего плохого? — повторил Альдвин, сделав шаг вперёд. — То есть принудить мою дочь чуть ли не у меня на глазах — это по-твоему ничего плохого? Нарушение заповеди, что боги из разных легенд не могут иметь что-то общее в брачном плане, — это по-твоему ничего плохого? Хотя, зная тебя, я догадываюсь, что Мари должна была сыграть всего лишь бабочкой-однодневкой. Так?! — Альдвин рванулся в сторону Анфориса, перепрыгнув через стол, уже готовя размах для удара.

Но подлый трус Анфорис убежал в другой угол, защищаясь предметами, которые попадались ему под руку: и полетели в дребезги фарфоровые вазы, макеты кораблей и другие диковинки комнаты.

— Постой... — вырвалось у него, когда он снова был в объятиях дубовых стен. — Прежде чем ты захочешь что-то взять в руки и... попробовать убить меня... Я докажу тебе, что я действительно не хотел сделать ничего плохого для Мари. Ты... Ты... Выслушаешь меня?

Голос Анфориса стал непривычно естественным. Я впервые слышал, как он что-то говорит без наигранной напыщенности. Но мне показалось, и это обманчивым манёвром.

«Подлый чёрт, хочет выиграть время... Чем он собирается оправдывать своё действие?» — нахмурился я, продолжая слушать и наблюдать.

— Докажешь? — не веря, переспросил Альдвин.

— Докажу. Ещё как докажу.

Анфорис, заметив, что Альдвин остановился, мгновенно оторвался от угла, достал из шкафа свиток папируса и, развернув его на столе, стал пояснять:

— Вот! Это древнейший и, скорее всего, единственный свиток папируса, сделанный из древесины дерева Обукаи. Вид этого дерева стёрт с лица земли ещё тысячу лет назад! Росло оно на границе южных и северных широт, на самом экваторе, а самое главное, что именно на этом свитке запечатлён момент зарождения отдельно южных и северных богов.