Твой — мой раб

За эти три дня Хань заметно поседел, а ещё ужаснее — похудел. Теперь он действительно выглядел словно скелет, обтянутый кожей. Это было жутко, но я старался всячески показать брату, что забочусь о нём. Хотя и не мог упрятать своё отвращение от его внешнего вида. И этим я был противен сам себе.

Однажды я застал брата в сознании и тогда увидел, что вслед за волосами и кожей отправились и глаза. Раньше они были ярко-зелёные. Настолько насыщенные цвета играли в оке этого никогда не устающего и трудолюбивого парня! Мне казалось, что вся зелень земли была отражена в глазах этого бога! А теперь только два серых оттенка заполняли зрячий орган. Мне стало грустно, словно глаза потускнели не у него, а у меня.

Я грустно вздохнул и вернулся в свой дальний угол, не найдя, что сказать Ханю.

«От чего всё это?» — роились мысли в голове, когда я оставался один. — «Цзянь спросил у Ханя, что произошло. Тот для чего-то рассказал про революцию в империи. Зачем? Неужели революция и есть причина того, что происходит? Но ведь это бред. Я сам видел революцию! Своими глазами! И ничего подобного там не происходило.»

Я действительно наблюдал за революцией и даже невзначай участвовал в ней.

В одном провинциальном городке на год неурожая местная власть запросила у населения ежегодный оброк. Но вследствие неурожая людям было нечего отдавать. Продуктов не хватало, из-за этого бедные семьи стали погибать от недоедания; из-за отсутствия выручки с продаваемых продуктов в городе и в деревнях наступил дефицит дезинфицирующих средств и медикаментов. Стала распространяться страшная болезнь, которая в своё время унесла много народу. Из-за дефицита работников обычные ремёсла стали также загибаться, и встал вопрос о том, что на следующий год будет некому работать на полях. А тут ещё и местная власть со своим оброком. И ведь ни для кого не секрет, что эти люди далеко не голодали. Они в свою очередь находились на попечении императорского дворца, а значит, проблемы в регионе их никак не касались. У них была одна цель: собрать оброк и расплатиться им с правительством, оставаясь на старом месте. Но как бы не так. Граждане отказались отдавать последние крошки и коллективно отправились писать прошение во дворец, но местная власть не дала им этого сделать, боясь своего отстранения. Тогда и началась революция.

Люди стали массово собираться на митинги, но стража быстро всех разгоняла, к тому же бушующая болезнь после таких коллективных собраний была просто неумолима. Тогда народ понял, что действовать массово — себе же во вред, и они решили перейти на партизанскую войну.

К местным чиновникам отправляли заражённых девушек, и те быстро умирали из-за болезни. Однажды, собрав группу спортивных и отважных молодцов, граждане задумали брать здание администрации силой под покровом ночи. Но чтобы это сделать, им нужно было узнать, как устроено здание и кем оно охраняется. В те времена я как раз-таки блуждал в том регионе, с любопытством наблюдая происходящее. И как так сошлось, что именно в ту ночь, когда я был чертовски пьян, в таверну завернула эта группа?

— Вэй, нам две бутылки. — выкрикнул кто-то из толпы вошедших в заведение.

Компания шумно уселась за самый большой стол, и бармен, стоящий за стойкой, поспешил их обслужить.

Я, допивая уже пятый сосуд вина, пригрел свои любопытные и пьяные уши к этому столу. Наверное, меня смутило столь огромное и целеустремлённое сообщество. Не прошло и секунды, как мужчины тут же стали курить и бурно что-то обсуждать, развернув на своём столе большой лист.

— Вход здания развёрнут к востоку от города. — заговорил кто-то, шурша карандашом по листу.

— Тц, нет же... Вход развёрнут к югу. — вмешался второй.

— Позвольте, я там бываю часто, и сегодня я специально уделил час на изучение здания снаружи. Не сомневайтесь, вход развёрнут к востоку!

— Какая к чёрту разница? Это основной вход. Мы же не будем дураками и не полезем на рожон через основные двери?

— Нам нужно знать об этом здании всё, если хотим, чтобы наша... — в этот момент говорящий прервался, проверяя по сторонам, не слышит ли кто из посторонних их диалог. К моему благу, я шатался на стуле уже основательно, поэтому не вызвал у них подозрения. — чтобы наша операция прошла успешно. — закончил он.

— Хорошо. — вздохнул третий. — Отмечайте на восток.

— Восток...— Кто-нибудь ещё что-то знает?

— Ли ходила вчера в администрацию. Я попросил отнести её как бы жалобу, но на самом деле отправил её с целью заблудиться в коридорах и осмотреть здание изнутри. Насколько я понял, она видела как минимум два выхода: один находился на кухне — первый этаж, а второй через кабинет чиновника... Эх... кажется, я забыл его имя.

— Не суть. Какой этаж?

— Второй. Лестница на задний двор выходит.— Отлично.

— А сегодня охранять будут... два паренька... молодых совсем... Сюй и... Хуан, кажется... родом из Мань-эня.

— Откуда информация?

— Так это ж... разведка...

— Что за разведка? Отвечай!

— Дочка моя... С одним из этих душегубцев связалась... она-то и узнала, что сегодня они на дежурстве.

— Дочка болеет?

— Не-е-ет, дай бог, не болеет.

— Плохо. Может быть, они бы сегодня нам не мешали.

— А что? Кто из компании Бай Чи уехал из города?

— Да вроде бы никто, кажется. Чего им ехать? В столицу — смысла нет без оброка возвращаться, а в соседние регионы? Так туда тоже без надобности.

— Значит, все здесь будут?

— Не. Ты ж головой подумай. Кто к девке, кто напиться, кто... и знать нам не стоит, для чего он уйдёт.

— Тогда кто там будет?

— Жирдяи одни, да слуги какие. Слуг жалко трогать, всё-таки они местные...

— Ничего! Раз работают на этих тунеядцев, значит, получат своё лезвие.

И тут что-то побудило меня присоединиться к этой компании. Что-то такое сильное и неописуемое.

Я, шатаясь, подкрался к ним, упав небрежно на свободный стул. Уставился на группу мужчин и, завладев их вниманием, стал говорить:

— Что? Изучаете здание администрации, господа?

Все переглянулись меж собой, не отвечая на мой вопрос.

— А тебе чего? — резко отозвался один из группы. — Иди-ка отсюда, пьянь, пока мы тебя не вышвырнули. Признавайся, уши грел, чтобы вот так подойти и скомпрометировать на бабло? Иди отсюда! Ни монеты не получишь.

— Ну зачем так грубо? — миловидно улыбнулся я. — Может быть, я смогу вам чем-то помочь.

— Себе помоги, пьянь. — ответил мне тот же парень.

— Чем вы можете нам помочь? — прервав своего товарища, поинтересовался другой.

— Я знаю здание администрации лучше, чем нынешние его хозяева. И могу вам рассказать о таких ходах, что аж мурашки по коже пойдут.

— Подсядете? — вежливо предложили мне.

И мой развязанный язык изложил революционерам всю необходимую информацию. Только вот... я и не подозревал, что именно запланировали эти парни. Я думал, что их шутки про лезвие были всего лишь шутками, а оказалось, что чистый факт.

Я рассказал им, что столетие назад, когда велась война с соседним государством, нынешнее здание администрации тогда было больницей. И что на случай эвакуации под больницей был проложен коридор, выводящий за территорию города. Пускай и был этот коридор длинным, зато настолько хорошо спрятанным, что никто бы и не догадался, куда убежали больные и раненые.

Меня взяли с собой, хотя дороги, как мы шли, я не помнил. Мог только предполагать, что по пути моя пьяная туша только мешала им, однако мои знания о здании для них были бесценны.

Очнулся я уже в свинарнике. Меня разбудила ледяная вода, вылитая на меня Цзянем, который прибыл в город. «Что же ты, идиотина, натворил?» — спросил меня брат, утянув за ухо. — «Столько людей из-за тебя полегло! Сколько разрушенных семей ты создал?»

Тогда Цзянь хорошенько так меня вздёрнул, вырвав все мои волосы с глиняной основой.

Цзянь... Эх, где же ты сейчас?

Оказалось, что революционеры устроили разгром и массовые убийства в здании администрации. Но как бы ужасны их расправы ни были, своего они всё же добились. Чиновники, которые в ту ночь не были в общежитии, поспешили бежать из города, боясь расправы, а сами революционеры стали писать доклад императору. Через неделю в регион пожаловала армия, привезя гуманитарную помощь под соглашением выплатить оброк чуть позже. Прошла перепись населения, провели выборы на пост местной власти и похоронили убитых. Всё стало расцветать по-новому.

Тут я отвлёкся, заслышав резкий кашель Ханя, и поспешил на подмогу.

Спустя несколько дней дождь остановился, и я смог выйти наружу, чтобы раздобыть воды. В километре от пещеры я нашёл родник, но как назло, у меня не было ничего, во что можно было бы набрать воды. Тогда мне пришлось срочно лепить из подручной глины сосуд. Это заняло у меня много времени, ведь сосуд должен был получиться большим и плотным. Справившись с задачей, я обжёг сосуд с помощью божественного обряда, наполнил водой и отправился к пещере.

Впервые за все дни я дал Ханю попить, но и это было сделано не без труда. Шоу постоянно вертел головой и отказывался принимать влагу, но я всё-таки напоил его, и тот, видимо почувствовав улучшение, больше не сопротивлялся принимать от меня воду.

Когда земля подсохла, я отправился в ближайший лес за древесиной, чтобы больше не мёрзнуть по ночам в своём получеловеческом теле.

С наступлением сумерек в нашей пещере горел огонёк. Я разогрел воды и дал попить Ханю. Тот безучастно принял подношение и молча уставился на горящий костёр.

Уходить в дальний угол мне больше не хотелось. Ветер сменил направление и больше не прокрадывался в наше жилище, дождь больше не шёл, и у входа собралось много всякой твари: от мелких ящерок до светлячков.

У костра было тепло, поэтому я решил составить компанию своему брату, устроившись напротив.

Каменные скалы обнажённо стояли, глядя на далёкие зелёные земли. Ночная мгла опустилась всей грудью на нас, и мир наполнился различными шорохами и далёкими звуками. Где-то провыл волк, тонкая струйка воздуха просачивалась сквозь щель скалы и преобразовывалась в тревожную музыку.

Ночь всё-таки страшна своей загадочной тайной, и мою тревожность безоговорочно подкармливал внешний вид Ханя.

— Лань... — тихо послышался мне голос брата.

Я взглянул на него, но его тусклые глаза по-прежнему смотрели на костёр, а тонкие бледные губы, кажется, не могли пошевелиться физически.

— Лань... — услышал я во второй раз.

— Что такое, Хань? — спокойно спросил я.

— Расскажи мне что-нибудь... пожалуйста...

Я подровнялся. Что я могу такого ему рассказать? Он, наверное, хотел отвлечься от тяжёлых мыслей, но что я мог ему предложить? Рассказать про Мари? Нет, это слишком жестоко по отношению к его состоянию. Спросить его про революцию? К чему эта пытка?

Я стыдливо опустил взгляд в пол.

«Впервые за всё время брат попросил сделать для него что-то, а я молчу как немой», — подумалось мне.

Хань... Хань Шоу — бог трудолюбия и упорства. Я помнил этого бога только по статной крепкой осанке и широкой шее. Он не был большим или высоким, как, например, Цзянь. Я помню, он был сильным и жизнерадостным. В его щеках играл румянец, а из всей семьи он был самым смуглым, так как проводил больше всего времени на поле.

— Хань... Помнишь, вы как-то рассказывали мне, что вы с братьями играли в детстве в одну игру... Как же она называлась... — решил начать я, перебирая в своей голове старые названия детских игр.

— Игра?... Не помню... Лань, расскажи мне лучше о людях. — внезапно попросил Хань.

— Про людей? Разве тебе это нужно в твоём-то положении? Мне кажется, тебе нужно что-то более...

— Расскажи про людей. — спокойно повторил брат.

Я незаметно вздохнул, обдумывая, что сказать:

— Люди... Мне казалось, ты много про них знаешь. Сам проводишь время с ними, помогая им на полях. А я? Что я могу тебе рассказать? Мальчик Чэнь прожил свою жизнь. Девочка Линь прожила свою жизнь. Все они рано или поздно проживали свою жизнь, и мне кажется, тебе не стоит про это рассказывать.

— Расскажи мне именно про это. Про то, как они прожили свою жизнь. Про мальчика Чэня и про девочку Линь. Расскажи, прошу тебя.

Я не мог отказать Ханю в этой просьбе. Стал рассказывать различные истории про своих друзей, которых сопровождал по жизни. Рассказывал про их первую мечту, про наши с ними игры, рассказывал, как мальчика Чэня били родители за непослушание, рассказывал, как девочку Линь таскали за волосы из-за лени, и про то, как я успокаивал их, сажая к себе на колени. Рассказывал про первую их любовь, про первых друзей, про их первый поцелуй, про первую работу, про свадьбу, про их детей, про внуков и про скоропостижную смерть.

— У Чэня могила в очень красивом месте поставлена. Там цветёт люсу, а в нескольких шагах склон прямо к морю выводит. У Линь не так. Она на самом обычном кладбище похоронена. Жалко, девушка была той ещё сказочной красоты. — заканчивал свой рассказ я.

В этот момент на моём лице царила грустная улыбка.

Перед глазами проносились детские лица всех моих друзей, и вот мне показалось, что я снова расплачусь.

— Лань, а умирать страшно? — задал мне вопрос Хань после длительного молчания.

Я поднял на него взгляд, избавившись от грустных воспоминаний. Костёр слабо потрескивал, а языки пламени хорошо освещали божественное тело, сидевшее напротив.

«Слышать вопрос о смерти от не умирающего божества — вот что действительно страшно», — подумал я.

— Тебе незачем это знать.

На минуту в пещере вновь воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь треском брёвен.

— Умирать страшно? — настырно, но по-прежнему без эмоций спросил Хань.

— Страшно. — отвернувшись, ответил я.

— Люди бояться умирать?

— Боятся, но знают, что с этим ничего нельзя поделать. Поэтому смиряются. А те кто нет, те причисляют себя к богам, а потом всё равно умирают.

— Но боги тоже умирают...

Хань сказал это с такой детской наивностью и печалью, что мне захотелось взять его, посадить к себе на колени и успокоить, как тех детей. Однако я не мог себе этого позволить.

«Дурачок...» — без злобы подумал я, поглядывая краем глаза на маленькое тело. — «Совсем, видимо, болезнь одолела... Боги и умирают. Хах.»

Я не нашёл, что ему ответить. Просто свернулся калачиком около костра, отдаваясь сказочным сновидениям.

На следующий день началась моя старая рутина: с восходом солнца, пока Хань мертвецки спал, я отправлялся к роднику, чтобы набрать на день воды, после чего отправлялся в лес за дровами.

Подойдя к расколу в скале, откуда стремительно хлестала струя воды, я осторожно подставлял сосуд, чтобы наполнить его. Вода набиралась довольно быстро, и самое важное — это было достать тяжёлый кувшин, чтобы его не уронить и не разбить, а сделать это можно было запросто, так как камни возле родника были скользкими. Но на этот раз я справился и, поставив сосуд рядом с собой, выдохнул с облегчением.

Раннее утро было чрезмерно радо своему явлению миру: яркое солнце тихими шажками пробиралось к середине неба, далёкие зелёные рощи медленно подтягивались после сна, шумел родник, и скромная одинокая птица, поселившаяся на одном редком дереве на верхушке горы, будоражила меня своим чириканьем.

«Этот мир хорош», — мелькнула мысль, после чего я молча подхватил кувшин и аккуратным шагом отправился вниз по склону.

Под ногами иногда хрустели камешки. Я старался смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться об какой-то стоящий валун. Нести большой кувшин было тяжело, однако, углубляясь в свой мысленный диалог, любой труд заходил за занавес и дело выполнялось само собой.

Сон окончательно прошёл, и я стал вспоминать наши вечерние посиделки с Ханем: «Расскажи о людях», «Ведь и боги умирают» — всё это теперь казалось мне странным. Пускай Хань и относится к людям доброжелательно, я не мог понять, почему в столь тяжёлую минуту он просил меня рассказать именно про них. Люди — интересные существа, но до безумия тяжёлые, — думал я, вспоминая свою жизнь.

«Как это странно... Я стал вспоминать свои скучные и однотипные будни, когда я был человеком... Ещё и ноги стали ныть. Неужели я очеловечиваюсь?» — без улыбки предположил я, зная, что это всего лишь мои фантазии.

«Глина, видимо, совсем перестаёт держаться. Чёрт бы её побрал! В ближайшее время я вряд ли смогу добраться до сада Линлунь. Придётся терпеть дальше.»

В последнее время я действительно чувствовал себя не в лучшей форме, но опускать руки было нельзя.

Я подходил уже к пещере, как вновь стал размышлять о Хане:

«Люди — тяжёлые существа... Это действительно так. Но всё же почему Хань так зацепился за них? Неужели он думает, что подобно людям он может умереть?» — на этот раз я даже не усмехнулся. — «Хань... Бог упорства... Он думает о смерти. Нет! Он думает об уходе. Хань... Его душа тоскует. Именно этот эффект предшествует божественному уходу или даже... исчезновению!» — вот эта мысль меня уже напугала.

Я ускорил шаг. Влетев в пещеру, я упал на колени Ханя, вцепившись руками в его лохмотья:

— Хань! Ты... Ты думаешь о смерти, верно? — я на секунду поднял голову, чтобы увидеть, спит ли Хань. Он не спал. Он смотрел на меня своими мёртвыми глазами, видимо поняв, что за разговор сейчас пойдёт. Только вот я ещё не знал, что это будет за беседа. — Хань! Ты не умрёшь. Слышишь? Боги не умирают!

— Умирают. — хладнокровно отрезал мой брат.

— Нет, не умирают! Тебе кажется. Это сравнимо с человеческим обветшанием, но это не смерть!

— Да, это больше, чем человеческая смерть.

Меня передёрнуло. Голос Ханя был чёткий. Трезвый и острый своей сутью как стекло. Я боялся, что он шутит. Что издевается надо мной. Я вдруг понял... понял, что эта семья мне очень важна.

Я все эти дни ухаживал за Ханем не из-за шока. И тогда на скале я хотел броситься в битву вместе с Цзянем не потому что был смел, а потому что боялся потерять брата. Отец... Да! Тогда на собрании я был прав. Мне дорога эта семья. Мне дороги эти боги. Это обветшание. Я не знал, что это. Я знал, что боги не умирают, но сейчас, глядя на Ханя, понимая, что где-то то же самое уже происходит и с остальными членами семьи... Я вдруг усомнился. И ведь божественный уход — это не просто так. Это же тоже не обычный полёт. Куда уходят боги? Почему Хань так слаб?

Я опустил свою голову на колени бога. Мне стало больно. Только от чего — я не знал.

— Хань... Ты не можешь умереть. Ты не можешь просто так оставить меня! Я боюсь. Я жалкий трус. Я бездельник. Я ничтожество. Я... Я раб своих слабостей. За все эти годы я так и не научился быть полубогом. Так и передай моему отцу. Я признаю свою ничтожность. — моя рука ещё сильнее сжала ткань. — Сам ведь посуди: какой из человека бог? К чему вы меня привели? Анфорис был прав. Я жалок. Я человек, и я жалок.

Тут я почувствовал, как на мою голову опустилась тонкая, лёгкая, словно пушинка, рука Ханя. Я встрепенулся:

— Ты не жалок, Лань. — сказал тихо, еле шевеля губами бог. — Ты не жалок.

— Тогда почему я боюсь потерять вас? Почему я не такой, как вы, и не такой, как люди? Отчего вы меня сделали полубогом и обрекли на одиночество моим видом?

— Не мы тебя сделали полубогом. Ты сам им стал.

— Каким образом? Родился у смертной девы от бога?

— Боюсь, что ты не до конца понимаешь своё происхождение, Лань.

— Конечно, я не понимаю! — завопил отчаянно я. — Я ничего не понимаю! Оттого мне и страшно. Хань... — я вгляделся в глаза брата. — Ты бог! Ты бог упорства и трудолюбия. Я верю в тебя! Слышишь? Я верю в тебя! Ты справишься с болезнью. Я верю, что ты спасёшься.

— Ты действительно веришь в меня? — мне показалось, что при этих словах седина Ханя зашевелилась сама по себе, а в глазах заиграл живой огонёк.

— Я верю в тебя. — твёрдо произнёс я, чувствуя, что что-то происходит внутри него.

Бог отвёл от меня взгляд. Его рука в тот момент казалась мне самой нежной, что когда-либо дотрагивалась до меня. Что-то хорошее наполнило нас обоих. Что-то, что заставило бледное, иссохшее лицо Ханя покраснеть.

— Спасибо. — послышался голос брата. — Спасибо, что веришь в бога упорства и трудолюбия. И как бог, я хочу кое-что тебе сказать, Лань. Очень важное... и необходимое.

— Говори скорее, я слушаю. — сильнее прижавшись, прошептал я.

— Не сдавайся.

— Что?

— Не сдавайся.

— К чему это? Я ничего не делаю, чтобы можно было не сдаваться.

— Уверен, что ты до сих пор ничего не делаешь?

— Пф, конечно. Я за все эти дни только воду тебе приносил да костёр разжигал.

— Но ты всё равно не сдавайся.

На лице Ханя впервые за всё время образовалась улыбка, а я встал в ступор. На мгновение мне показалось, что его тело приобрело старый вид смуглого, широкоплечего юноши, который дерзко смотрел на все трудности.

— Не сдамся. — с неуверенной улыбкой произнёс я.

— Вот и отлично.

Сказав это, Хань ловко поднялся на ноги. Сам. Он отряхнул своё одеяние и повернулся ко мне, протягивая руку:

— Тогда пошли вместе за дровами.

Я не поверил своим глазам, но, ошеломлённый и слегка встревоженный, я всё-таки поднялся, взявшись за руку брата.

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Благодаря тебе, отлично... Скоро всё закончится. Поверь мне, Лань.

Хань расплылся в своей лучезарной улыбке, заставив зажмуриться свои зелёные глаза.

— Всё скоро закончится. — повторил он, прежде чем мы отправились в путь.

«Всё скоро закончится» — эхом раздавались слова моего брата. Всё. Скоро. Закончится. Он был прав. Всё закончилось. И это случилось настолько «скоро», что даже моя божественная секунда не могла описать это мгновение.

В один день Ханя не стало. Он обратился воспоминанием. Он обратился образом того старика с зажмуренными зелёными глазами и весёлой улыбкой. Его последняя улыбка теперь играла безумную роль в моём сознании. Размывающийся образ лица плавно тёк как водянистые краски с холста.

Горы Чаншань вновь накрыла буря. Уже четвёртый день на улице лил дождь столбом.

Где-то около выхода на скале собиралась вода и стекала быстрой каплей на камень. Иногда я отвлекался от мыслей, чтобы посчитать по звуку, сколько капель падает, но почти каждый раз выбивался из ритма и забывал.