Твой — мой раб

— Хорошо… Ну так в тех местах, где оно хрупкое оказалось, я тебе и подклею. А ну, иди сюда!

Мы стали кружить вокруг богини, а та стала задорно смеяться, сквозь смех пытаясь остановить моего брата.

Рядом с толпой девушек, где мы удачно развлекали публику, прошлась статная и высокомерная богиня Элрея вместе со старушкой — богиней семейного уюта и очага, Квархеей.

Элрея взглянула в самую глубь толпы, увидев в центре юную Мари, окружённую нами, и тихо фыркнула себе под нос:

— Пф, никаких манер у этого бесстыжего Ланя. Он только переступил порог собрания, а уже успел собрать вокруг себя толпу, от которой исходит столько бессмысленного шума. Как это нелепо.

Старушка побренчала своими амулетами на шее, покачав головой:

— Ох, не к добру их безмерное счастье, — сказала она, оглядывая Ланя. — Чувствую, парнишке ой как откликнется его беспутство и нескромность. Судьба всегда чувствует беззаботную энергию, а потом — хвать! И косточек не соберёшь.

Бабуля говорила загадками, от которых Элрея закатывала глаза, желая вывести свою собеседницу на более прямую тему.

— Мда уж… Тот ещё подарок этот Лань. И зачем только Тайи Шэншэнь вернул этого полукровку в свою божественную семью? Как с ним мучается господин Цзянь! На это же смотреть больно, — мечтательно вздохнула Элрея, уставившись на кого-то из толпы.

Старушка заметила этот мимолётный вздох, направленный на «бедного» Цзяня. Её глаза пробежались от мальчишек до мечтательной Элреи и обратно.

— Мне кажется, им обоим весело, а не одному Ланю, — ехидно улыбнулась и подбоченилась Квархея.

— Пф! Вот ещё! — противоречиво отвернулась Элрея, видимо, оскорбившись таким заявлением бабули. — Господин Цзянь — порядочный молодой бог и первый сын Тайи Шэншэня. Он не бездельничает и не противоречит общепринятому мнению, в отличие от некоторых полубогов.

Старушка, сомневаясь, ещё раз оглядела весёлую троицу, где каждый уже давился от смеха.

— Ну-ну… — незначительно усмехнулась она.

К толпе приблизился бог справедливости и вечности — Альдвин, остановившись возле старушки.

— Ммм… Наша ребятня как всегда что-то не поделила? — спокойно произнёс Альдвин, глядя на троих звёзд в толпе. — И что же на этот раз?

— Да вечные пустяки, Альдвин, ты же знаешь, — пожала плечами Квархея.

— И вовсе не пустяки, — сложила руки на груди Элрея. — Лань чуть не затеял драку с Деодесом, а его старший брат опять краснеет за него.

— Красота юношеского бунтаризма.

— Вот вы смеётесь, Альдвин, а этот бунтарь имеет глаз на вашу Мари. Вы собираетесь оставлять дочку в такой компании?

— Да. Вы безусловно правы, нужно ограничить общение Мари с Цзянем, а то только и научит мою дочь, что краснеть от любого пустяка.

Альдвин оставил Элрею в неловком молчании, учтиво поклонившись и направившись в толпу.

— А у вас тут, как всегда, шумно, — обратился он к ребятам, когда пробрался в центр.

— Да что вы, господин Альдвин, — уже собираясь отнекиваться, скорчил серьёзную гримасу Цзянь, давая подзатыльник Ланю. — Мы ведём себя вполне прилично. Просто кое-кого нужно опять вгонять в рамки этикета, — тот погрозил кулаком брату, который поспешил скрыться за нежной улыбкой Мари и сесть с ней рядом.

— Рамки, рамки, границы, границы, — передразнивая, склонился Лань. — У этого «этикета» и территории своей нет, чтобы другим границы расчерчивать. А вот кто из нас разрушитель, это ещё пояснить нужно! Ты мне палец отломал!

— Могу ещё один отломать, если так просишь, — уже двинулся в сторону Ланя Цзянь.

Но Альдвин остановил его жестом, подойдя к полубогу и нагнувшись к его ногам. Лань немного удивился, не понимая, что хочет сделать Альдвин, но убегать не стал.

Тот внимательно осмотрел поломку: был сломан большой палец на ноге, и край ступни дал трещину. Альдвин вернул палец в глиняное состояние, немного его смочив и начав придавать ему новую форму. Собрав палец, он приклеил его к старому месту, размазав край глины по всей ступне, тем самым замазывая неровности и трещину. Он дал глине застыть и обжечься, поднимая глаза на всё ещё удивлённого Ланя.

— Ну как-то так, — поднимаясь с колен, заключительно заявил Альдвин. — Палец немного меньше, чем должен быть, но зато трещина теперь полностью заделана. Ничего, вернёшься домой — подлатаешь, как тебе надо. У тебя, наверное, так болели ступни?

— Если честно, то да… Но я внимательно осматривал их, и никаких дефектов не было, а сегодня от одного удара — раз, и развалилось, — неуверенно признался Лань.— Глина плохого качества. Решил с нового места взять, поэкспериментировать?

— Да. А вы тоже когда-то занимались живой лепкой?

— Было время, — мечтательно ответил Альдвин, видя, как у парня загорелся в глазах огонёк взаимопонимания. — Любил, как ты, спускаться в этот людской коллектив, чтобы сбежать на время от глаз отца и бесконечной работы бога. Вот приходилось как-то вживаться в костюм. Правда, у меня образы всегда были однообразны, а у тебя что ни собрание — то новый человек. С ходу так и не узнаешь тебя.

— Это потому, что ему делать больше нечего, как сидеть возле реки и бездельничать, — сложив руки на груди, прагматично отозвался Цзянь.

— Посвящать своё время на создание чего-то прекрасного — это замечательно, не правда ли? — обратился Альдвин к Ланю. — Посмотришь на людей — они только для этого и рождаются, чтобы творить.

— Да, только, боюсь, с вами на этот счёт согласятся не все, — поднял Цзянь взгляд на трон, где сидел Анфорис в окружении своих друзей.

Альдвин слегка нахмурился, тяжело выдохнув:

— Мда… Здесь вы правы. Ну, тогда до встречи. После обращения я планирую ещё с вами выпить вина, вы же не против?

— Нет… Конечно, нет, господин Альдвин, — радостно ответил Лань.

Бог справедливости и вечности подошёл к своей дочери Мари, и они оба, не спеша, направились поближе к трону, откуда будет вестись приветственная речь Анфориса, оставив весёлую компанию позади.

— Папа, у тебя теперь все руки в глине, — заметила Мари, доставая платок, чтобы очистить их от смеси.

— Ничего, зато Ланю ноги подлечили, — смеясь, ответил Альдвин, протягивая ладони.

— Ох, ну и фантазёры вы, — улыбнулась Мари. — А что, ты действительно сбегал от отца в мир людей и лепил для себя тела?

— А почему нет? Мне теперь кажется, что всем бы богам пошёл на пользу такой опыт. Может… — он вздохнул, на секунду отведя взгляд на Анфориса. — Может, тогда бы и разногласий по поводу людей у нас было бы меньше.

— Возможно. Вы с Ланем хорошо сходитесь во мнении и даже, как выяснилось, по увлечениям.

— А что, он тоже считает, что задача богов — не карать, а содействовать? — заинтересованно спросил Альдвин.

— Частично. У него какое-то своё видение нашего мира, поэтому его все за нигилиста и считают. А насчёт людей… Он путается. Он объяснял мне на примерах, но сформулировать истинную мысль то ли не может, то ли боится. Но то, что он ненавидит Анфориса, как ты, — это ясно.

— Я не ненавижу Анфориса, Мари, — замотал головой Альдвин, посмотрев в глаза дочери. — Мы спорим, иногда ссоримся, но это из-за разных точек зрения. Я хотел было взять Ланя в наше сообщество, замечая, что его мысль действительно направлена в наше русло. Но если оно так, как ты говоришь…

И тут Мари почувствовала, что наболтала слишком много, но отпираться было уже поздно. Да и сам факт, что Лань не любит Анфориса, было не отменить. А жаль. На секунду Мари даже обрадовалась, что сможет видеть Ланя чуть чаще, чем один раз в год, — и тут же всё оборвалось. Появилось даже чувство вины, ведь Ланю действительно не хватало такого наставника, как её отец, и группы единомышленников, чтобы тот наконец-то смог почувствовать себя в настоящем, равном коллективе. Мари знала, что Ланю не хватает общения, и поэтому очень сильно расстроилась, что всё испортила.

— Может, оно и не так… — неловко заговорила Мари. — Лань говорил об Анфорисе скорее устало, чем с ненавистью. Пап, может, я ошибаюсь? Тебе стоит поговорить с Ланем лично, а не через меня. Он… Он мог бы принести хорошие плоды познания. И для роли твоего ученика он подходит. Может, под твоим крылом он стал бы другим? Он бы научился нужному? И тогда, может, его перестанут считать за сумасшедшего?

Отец взглянул в чистые глаза своей дочери, на её руки, держащие грязный платок, и понял всё слишком хорошо:

— Судьба этого полубога тебе не безразлична, так ведь? — спросил прямо Альдвин.

— Конечно, не безразлична! — ответила Мари, не замечая подвоха. — Он мой друг и очень хороший полубог. И я не понимаю, почему он не может найти своё место в нашем обществе, а ты… Ты вроде не считаешь его сумасшедшим.

Альдвин улыбнулся и аккуратно поправил волосы дочери.

— Конечно, не считаю, — ответил отец, с хитринкой прищурившись. — А насчёт сообщества, думаю, ты права, и мне действительно нужно поговорить с ним об этом лично и отдельно от всего.

Он нежно приобнял дочку за плечо, и они неспешно двинулись к центру зала.

Я оставался сидеть в согнутом положении, нависая над своим пальцем: щупал его, царапал ногтём.

«А у Альдвина руки хорошо подвешены», — сделал вывод разум, когда увидел почти идеальную поверхность стопы. — «Без оборудования, руками сделать такую гладкую стопу… А главное, что трещина хорошо замазана. Да… Не прошло и недели, как это тело стало разваливаться. Альдвин прав. Глина из экспериментального места — это всегда рисковое дело. Всё. Теперь сырьё буду брать только из сада Линлунь».

Не разгибая спины, я уставился в ту сторону, куда ушёл бог справедливости и вечности вместе со своей дочкой. Но, кроме бесконечных божественных нарядов, ног, туфель и прочей бахромы, знакомую сердцу шаль я больше не мог выловить взглядом.

«Альдвин» — это имя, как и имя Анфориса, не вызывало во мне никаких добрых чувств, но другое дело — бог, скрывающийся за этим именем.

Бог справедливости и вечности — добрый и безгранично любящий отец Мари, терпеливый и интересный учитель, делающий своих учеников счастливыми. Он мне симпатизировал прежде всего как вечный соперник Анфориса, который знал и видел гораздо больше своего противника. Как отец он для многих был идеалом, и, самое главное, он был не только отцом для Мари, но и для многих бедолаг, которым пришлось столкнуться с непроходимостью судьбы. Официально такие дети называли его своим учителем.

Альдвин-учитель. Об этой личности мне почти нечего сказать. Мари говорила, что он хороший наставник, который помогает подопечному найти себя, но точно не его. Она делилась его взглядами и мнениями, и я понимал, что у нас с этим богом гораздо больше общего, чем я мог себе представить. Но моя репутация и возраст явно помешают мне с ним поболтать на равных. К тому же Альдвин, сколько бы мудр он не был, всё равно из тех взрослых богов, которые видят в нас детей.

«Им шестьсот, нам четыреста. Но облик у нас почти однолетний, и всё равно мы для них дети».

Я не особо расстраивался или обижался на них из-за этого. Даже, скорее, наоборот, мне хотелось больше бедокурить и невольно двигаться, поддаваясь общему взгляду насчёт нас.

— Пойдём, Лань, — слегка тронул за плечо меня брат.

Я пробудился от своей мысленной дрёмы и последовал за ним.

Народ стал тесниться к центру, держа в руках уже по бокалу с вином. Цзянь старался пробиться поближе, но я всё тянул его назад, отчего тот сдался, и мы остались стоять довольно далеко от центра.

— Чего ты хочешь такого удивительного получить от этой речи, что ты так прёшься туда? По мне, так каждый год один и тот же текст, только разные боги, — фыркнул я.

— Отстань. И раз утянул меня в конец, то поимей совесть и заткнись, чтобы я мог послушать дискуссию, — огрызнулся Цзянь.

Я раскинул руки, издав уставшее кряхтение:

— Ох, неужели в тысячный раз будут обсуждать взаимодействие людей и божеств? Раз тут есть ты, то мне необязательно слушать всю эту бурду. Я пошёл.

Но только я успел повернуться, намечая себе путь к свободному столику с вином, так сразу почувствовал колющую боль в ухе: мой брат ухватился за него, разворачивая меня назад.

— Куда ты пошёл, нечестивец? Твоя задача — стоять здесь и слушать.

— Аяяй! — негромко взмолился я, чувствуя, как от сильной хватки брата рассыпался край уха. — Отпусти. Стою.

Цзянь отпустил меня, обратив своё лицо в центр зала, где начиналось собрание, а я остался послушно стоять, гладя красное и пульсирующие ухо.

Из глубин зала раздались традиционные музыкальные трубы Гереллеи, и над толпой пролетели виенды — младенце-подобные существа с двумя копытами сзади и маленькими крылышками на спине, иногда напоминающие купидонов. Они, ритмично играя на трубах, пролетели над залом, осыпая присутствующих каплями тропической росы.

Все восторженно поприветствовали выступление виендов, поднимая бокалы с вином, чтобы капли росы смешались с напитком.

— О да, спасибо нашим маленьким прислужникам за такое открытие шеститысячного собрания, — выйдя на площадку, торжественно похлопал Анфорис.

Он медленно подошёл к маленькому столику, взял в руки бокал с вином и начал свою речь:

— Шесть тысяч лет назад наши предки официально задокументировали начало ежегодного межконтинентального народного собрания божеств. И кто знает, может, мы празднуем не шестое тысячелетие, а целую десятку!

«Юбилей дня коралловых фонарей и то дороже, чем шестое тысячелетие этого сборища», — раздражённо отвернулся я, сложив руки на груди.

— И тем не менее такая дата удивительна для нашего союза! — продолжил Анфорис. — Все эти годы мы трудились на благо наших рабов и на своё достойное существование. Мы сплочённо вели дискуссии и проводили целые проекты по разведению войн и мирных соглашений. Мы ровняли горы, прокладывали реки, сажали леса. Люди все эти тысячелетия, не покладая рук, трудились на наше благосостояние, а мы за это помогали им выживать и делать решающие шаги в их развитии! И мне хочется поднять бокал прежде всего за себя, и чтобы каждый из присутствующих сейчас выпил за себя и свои труды. Ура нам! Ура шеститысячному собранию божеств! Ура нашим предкам! Ура нашим легендам!

Толпа радостно прокричала «ура», послышался звон бокалов, и почти все поспешили опустошить сосуды.

Я покосился на весёлого и уже порядком пьяного Анфориса, который одним глотком оставил бокал пустым.

Его большое, тучное тело казалось издалека обычным, но память помнила размеры этого великана вблизи. Его широкое, огромное лицо с острыми скулами и большим носом напоминало мне гоблина, и только длинные белоснежные волосы хоть как-то исправляли впечатление от облика, напоминавшего гориллу.

Я с отвращением отвернулся, глядя на спокойное и анализирующее лицо сводного брата. Он без интереса, но с чувством долга глядел на весь этот шум и гам, приготовившись слушать уже начинающуюся беседу.

— Цзянь, а зачем ты прибыл на собрание? По тебе не видно, чтобы дискуссия насчёт богов и рабов тебя интересовала. Да и я прекрасно помню, что ты бог-практик, поэтому это пустословие тебя должно раздражать.

Брат метнул в мою сторону короткий, но какой-то встревоженный взгляд.

— У меня была причина, по которой я прибыл сюда, — ответил Цзянь, продолжая смотреть в центр толпы.

— И что это за причина, если не секрет? — хитро прищурился я.

— Юбилей собрания, знаменательная дата. Я слышал, что Анфорис готовит какое-то удивительное выступление в своём звёздном саду. Ради такого можно и потерпеть бессмысленные для себя беседы. Вопрос рабов и богов — это действительно не моя компетенция.

— Да ну? Я-то думал, что бог войны и мужества неоднократно должен быть задействован в этом вопросе.

— Должен. Но если и происходят какие-то серьёзные изменения, то с собрания ко мне прилетают гонцы с принятыми законами и решениями, а так мне нет дела до всех этих философствований.

— Значит, ты утверждаешь, что прибыл сюда только ради какого-то шоу? Не шути, я знаю, что это не так.

Цзянь вдохнул и повернулся ко мне.

— Я прибыл сюда, чтобы отдохнуть от рутины, чтобы выпить и посмотреть красивое, может, и пустое представление. Тебя что-то смущает?

— Да, потому что сюда нельзя приходить, чтобы отвлечься от рутины, потому что здесь сама чаща плодоношения этой рутины! — твёрдо ответил я, чувствуя, что Цзянь не просто так придумывает эти отговорки.

— Ладно… — сдавшись, отступил Цзянь. — Отец плохо себя чувствует, поэтому попросил вместо него проследить за тобой.

Я сначала даже не заметил никакого подвоха. Брат говорил об этом так обыденно. Но минуту спустя я вскипел, наполняясь недопониманием:

— Что значит «вместо него проследить за мной»? — грозно ступил я в его сторону, сжав кулаки. — Отец… следил за мной? Но… зачем? И он послал тебя… чтобы проследить за мной?

— Конечно. С тебя и глаз спускать нельзя: что ни день, то новая выходка. Разумеется, отец приглядывал, чтобы ты не натворил чего крупного.

— Я? Я?! Да я веду обывательскую жизнь человека! Без капли плохого умысла заливаю глаза алкоголем и безвредно слоняюсь от места к месту. Танцую по вечерам в тавернах и легкомысленно развлекаюсь с девушками! Что я могу натворить такого? Другое дело — вы. Вы-то без конца вмешиваетесь в жизнь человека. Вы постоянно убиваете, насылаете наказания — и всё это даже без осознания! Вы, не думая, распоряжаетесь чужими судьбами и принимаете решения за целый коллектив людей. И отец тратит время, чтобы следить за мной?

— За тобой поэтому и надо следить, что ты не действуешь по каким-либо законам, в отличие от нас, которые действуют относительно людских движений и общепринятых решений после собрания. Отец, в принципе, сомневается в тебе как в существе, поэтому и следит.

Мой гнев и недоумение сменились разочарованием и… обидой? Обидой на отца, что он так думает, или на Цзяня, что он так видит мнение отца насчёт меня? Я огорчился и замолк, внешне выражая ещё злость. Хотя внутри больно скреблись кошки.

Да, я не самый умный или сильный сын из нашей семьи. Я даже не законнорождённый и не принадлежу так сильно к божественной династии. Но… пускай я внешне и выражал безразличие к этой семье, внутри я был рад, что с потерей матери имел отца и целую приёмную семью. Возможно… я даже их любил? И отца уважал, хоть и плевал на его взгляды.

Внутри я надеялся, что он хотя бы также уважает меня. Просто как сына. Пускай и бесполезного. Он же зачем-то искал полубога надежды и процветания?

А теперь оказывается, что ко мне нет доверия даже как к существу. Наверное… за столом… за семейным столом меня обсуждают как собаку. Оттуда и мнение Цзяня такое. Но чем я заслужил такое недоверие?

Я сжимал и разжимал кулаки, стараясь выпустить пар. Возможно, Цзянь шутит. Он любит надо мной издеваться, поэтому это могло быть сарказмом.

— Цзянь… Отец вправду следит за мной из-за недоверия? Зачем тогда ко мне приставлен Сацу?

Брат снова отвлёкся от речи Анфориса, переводя на меня замученный взгляд. На этот раз он не увидел в моих глазах ни привычного шутовства, ни скрытой иронии. На этот раз была тревога и, может быть, страх? Я не уверен, что представляю себя объективно и правильно со стороны. Но Цзянь увидел, что я жажду истины, а не пустых отговорок.

Тот вздохнул, опустив руки:

— Я не знаю, Лань. Может быть, отец следил за всеми нами. Мы же его дети, а следовательно, и наследники. Взрослые имеют склонность всё контролировать, а наши взрослые ещё и боги, поэтому, я думаю, нам не стоит об этом задумываться. А пришёл я сюда, потому что не мог отказать отцу. Ему… ему правда нездоровится.

Брат нахмурился. Его грудная клетка беспрерывно то поднималась, то опускалась. Я не знаю, что делать в таких ситуациях и что говорить. Отец болен? Странно — ведь боги не склонны к привычным человеческим болезням. Боги вообще болеть не умеют. Они даже не умирают! Может, отец просто не в настроении? Может, под болезнью Цзянь подразумевает грусть? Надеюсь, что всё будет хорошо.

Я решил отвлечься от этой неприятной ноты и, уподобляясь своему брату, стал вслушиваться в дискуссию зала.

Анфорис уже сказал приветственную речь — даже у него она была недолгой, — поблагодарил хозяйку прошлого собрания, Квархею, и теперь толпа полностью перешла в стадию беседы.

Обычно на платформу поднимались представители каких-либо основных идей. Темы всегда были разные, и группы, представляющие эти идеи, — тоже. Но на теме рабов и богов было только два коллектива: коллектив Анфориса, который состоял из большинства богов, и маленький коллектив Альдвина, в который входили всего лишь несколько участников.

Была нейтральная толпа, которая участвовала в одних темах и только наблюдала при других. Также были обычные слушатели и участники, которые стояли рядом с платформой и при желании могли вмешиваться в процесс, выдвигая какие-то вопросы или проблемы. Я наблюдал всё это с привычной скукой и раздражением, слушая, как консервативный Анфорис уверенно сидел на своём величественном троне перед скромным Альдвином.

— Ты утверждаешь относительные вещи, — махнул рукой Анфорис, прервав Альдвина. — Давайте снова углубимся в историю человечества. С того, что человек по своей натуре — не самое сильное животное, и того, что особым разумом он как таковым не отличался. Мы же, боги, изначально обладали всеми стихиями нашего окружающего мира, всеми животными и растениями. Возможно, наша культура также была скудна относительно настоящего, но мы же не можем отрицать факт нашего изначального всемогущества, верно? — обратился Анфорис к толпе, заручаясь общей поддержкой.

Все поспешили его поддержать лёгкими кивками и одобрительным бормотанием.

— Не можем, — спокойно согласился Альдвин. — Но мы и не можем это подтвердить. Никаких отголосков такого древнего прошлого мы не нашли, а следовательно, и утверждать, что боги были тех же возможностей, что и сейчас, не можем. Я предлагаю не рассматривать эту древность и не брать её за основу в нашем современном вопросе.

— Не-е-ет… Позволь: если уж браться за наш вопрос, то браться за него с самых корней. А это — истоки! Человек с самого начала существовал под влиянием божеств. Пускай мы и знаем о наших предках достаточно из поздних веков до современной эры человечества, мы можем догадаться, что боги существовали и раньше, так как вопрос божеств у людей являлся чем-то обыденным, а значит, начало своё история богов берёт гораздо раньше. К тому же настоящее и будущее напрямую зависят от прошлого, а тем более такая вещь, как человеческая культура. Она проста по своему составу, так как меняется относительно биологического движения, а значит, мы можем это прогнозировать. Поэтому и современный вопрос мы будем решать под влиянием прошлого, думая о будущем.

— Я и не собирался отрицать существование богов с тех древних времён. Но я очень сомневаюсь, что наши предки носили именно те характеристики, которыми мы их наделяем. На ранних стадиях человек вряд ли думал о легендах или о богах как о подобных себе. Скорее, это были отдалённые образы, которые всплывали в человеческом подсознании при каких-либо внешних раздражителях. И древнейший образ бога скорее был горящей палкой, нежели облысевшей обезьяной. Хотя и нельзя отрицать, что «божественный» образ мог складываться из обнажённого тела самки в момент спаривания.

В зале послышались удивлённые вздохи богов и немного оскорблённых или смутившихся богинь.

— Мда… Альдвин, будь поаккуратнее с выражениями, — покосился на толпу Анфорис, возвращаясь к диалогу. — Всё-таки это бред — назначать древнейшим богам схожесть образов с человеческой самкой… Или, как ты сказал, с горящей палкой, — слабо рассмеялся Анфорис.

— Но мы же хотим выяснить всю сущность наших взаимоотношений с людьми. Верно? А как мы можем игнорировать истоки? — хитро ухмыльнулся Альдвин.

— Это лживые и неправильные истоки! Боги — есть сила! Боги — есть истина!

— Именно. Поэтому и примитивный образ бога складывался из понятных вещей для голой обезьяны: огонь велик в готовке и страшен как оружие, женщина страшна отказом и прекрасна в уединении, пещера хороша укрытием и страшна загадкой нового места, зверь великолепен в еде и страшен как враг. Именно из таких примитивных образов и вышли с вами мы все. Мы были. Мы были очень велики, и я с вами согласен, но мы для человека являлись учителями, а не бессмысленными карателями. И я хочу, чтобы мы отбросили подальше эти нововведённые методы и направили все силы на то, чтобы снова стать терпеливыми учителями для человечества. Давать им обжигаться, но при этом давать делать выводы. Вот что я хочу донести.