Великое перевоплощение

Их взгляды встретились. Её глаза, до этого блуждавшие по залу, словно она искала кого-то из знакомых, мгновенно остановились на нём и уже не могли оторваться.

Для немногих посетителей, находившихся поблизости и не подозревавших, что мог означать столь пристальный взгляд женщины, эти двое представляли собой любопытное, почти завораживающее зрелище.

Домини был ростом в шесть футов два дюйма. В нём в полной мере ощущалась естественная аристократическая стать, свойственная людям его круга, а также полувоенная, полуспортивная выправка, которую он, казалось, каким-то чудом вновь обрёл.

Его лицо было лишь слегка тронуто загаром. Короткие усы, аккуратно подстриженные над верхней губой, имели тот же рыжевато-каштановый оттенок, что и гладко зачёсанные волосы.

Женщина, которая теперь медленно направлялась к нему, была похожего цветового типа, хотя щёки её в эту минуту казались почти неестественно бледными.

Из-под чёрной шляпы сияли рыжевато-золотистые волосы. Она была высокой, с фигурой, напоминавшей греческую статую, — статной, но не тяжеловесной, величественной и вместе с тем ещё молодой.

Под одной рукой она держала маленькую собачку, а в другой несла простую чёрную шёлковую сумочку, украшенную княжеской короной из платины и бриллиантов.

Распорядитель, наблюдавший за её приближением, поклонился с особенной предупредительностью. Но женщина по-прежнему не сводила глаз с мужчины, завладевшего всем её вниманием.

Она подошла к нему. Губы её слегка разомкнулись.

— Леопольд! — дрогнувшим голосом произнесла она. — Святые угодники! Почему ты не предупредил меня?

Домини едва заметно поклонился. Его ответ прозвучал сухо и несколько официально.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но, боюсь, вы ошиблись. Меня зовут не Леопольд.

Она замерла, глядя на него так, словно вовсе не слышала его учтивого возражения.

— В Лондоне! — прошептала она. — Из всех мест на свете! Скажи, что это означает?

— Могу лишь повторить, сударыня, — произнёс он, — что, к моему глубокому сожалению, я не имею чести быть с вами знакомым.

Она явно растерялась, однако нисколько не усомнилась в своей правоте.

— Ты хочешь отрицать, что ты Леопольд фон Рагастейн? — недоверчиво спросила она. — Ты меня не узнаёшь?

— Сударыня, — ответил он, — к сожалению, я не имею удовольствия вас знать. Меня зовут Домини. Эверард Домини.

На мгновение показалось, что женщина пытается справиться с волнением, близким к настоящему душевному потрясению.

Затем она положила пальцы на его рукав и отвела в более уединённый угол небольшой комнаты.

— Леопольд, — прошептала она, — ничто не может сделать твой визит ко мне предосудительным или неосторожным. Мой адрес — Белгрейв-сквер, семнадцать. Я хочу видеть тебя сегодня вечером, в семь часов.

— Но, дорогая сударыня… — начал Домини.

Её глаза внезапно вспыхнули.

— Я не позволю тебе играть со мной! — настойчиво произнесла она. — Если ты желаешь добиться успеха в том замысле, который задумал осуществить, тебе не следует превращать меня во врага. Я буду ждать тебя в семь часов.

Она оставила его и направилась в ресторан.

Мистер Мэнган, наконец освободившийся от своих знакомых, присоединился к спутнику. Оба заняли боковой столик, к которому их проводили с многочисленными знаками внимания.

— Скажите, разве это не княгиня Эйдерстрём, с которой вы только что разговаривали? — с любопытством спросил адвокат.

— Одна дама приняла меня за другого, — пояснил Домини. — Как ни странно, она перепутала меня с человеком, которого в Оксфорде называли моим двойником. Тогда его звали Сигизмунд Девинтер, хотя, кажется, позднее он унаследовал титул.

— Княгиня весьма известная особа, — заметил мистер Мэнган. — Одна из богатейших вдов Европы. Её муж был убит на дуэли лет шесть или семь назад.

Домини тщательно выбрал блюда для завтрака. Один раз он даже произнёс несколько слов по-немецки, помогая официанту, который с трудом говорил по-английски.

Его спутник улыбнулся.

— Вижу, там, в африканской глуши, вы не забыли иностранных языков.

— У меня не было такой возможности, — ответил Домини. — Пять лет я провёл у границ Германской Восточной Африки и регулярно торговал с некоторыми тамошними немцами.

— Кстати, — спросил мистер Мэнган, — как мы там, в Африке, ладим с немцами?

— Превосходно, полагаю, — небрежно ответил Домини. — У меня с ними никогда не было неприятностей.

— Разумеется, для вас всё это будет новостью, — продолжал поверенный, — но за последние несколько лет англичане разделились на два лагеря: одни верят, что немцы хотят начать войну и сокрушить нас, другие — нет.

— Значит, с моим возвращением число неверящих увеличилось на одного.

— Сам я пока сомневаюсь, — заметил мистер Мэнган. — И всё-таки не вполне понимаю, зачем Германии такая огромная армия и почему она непрерывно увеличивает флот.

Домини на минуту отвлёкся, обсуждая с метрдотелем соус, но вскоре вернулся к прежней теме.

— Конечно, — сказал он, — мои суждения основаны лишь на газетах и разговорах с немцами, которых я встречал в Африке. Но что касается армии, я объяснил бы её размеры соседством России и Франции. Чем она сильнее, тем меньше опасность общеевропейского пожара. Россия в любую минуту может решить, что лишь война спасёт её от революции; а чувства французов по поводу Эльзаса и Лотарингии вам известны не хуже, чем мне. Сами немцы говорят, что в России сейчас больше интересуются военным делом и добиваются в нём больших успехов, чем когда-либо прежде.

— Не сомневаюсь, что вы правы, — согласился мистер Мэнган. — Во всяком случае, теперь это много обсуждают. Но поговорим о ваших собственных планах. Чем вы намерены заняться, скажем, в ближайшие несколько недель? Вы уже навестили кого-нибудь из родственников?

— Ни одного, — ответил Домини. — Боюсь, мне не слишком хочется делать первый шаг.

Мистер Мэнган кашлянул.

— Не забывайте: когда вы в последний раз жили в Лондоне, вы постоянно сидели без денег. Несомненно, это несколько влияло на отношение людей, которые в иных обстоятельствах были бы с вами приветливее.

— Меня вполне устроило бы никогда больше ни с кем из них не встречаться, — совершенно искренне заявил Домини.

— Это, разумеется, невозможно, — возразил поверенный. — Во всяком случае, герцогиню вы обязаны навестить. Она всегда за вас заступалась.

— Герцогиня всегда была ко мне очень добра, — с некоторым сомнением признал Домини, — но, боюсь, к моему отъезду из Англии я успел ей порядком надоесть.

Мистер Мэнган улыбнулся. Он наслаждался превосходным завтраком, и трудно было поверить, что заказал его человек, только что вернувшийся из африканской глуши. А уж говорить о герцогинях поверенный любил особенно.

— Её светлость… — начал он.

— Что же?

Поверенный умолк, не отрывая глаз от пары за соседним столиком. Он наклонился к своему спутнику.

— Сама герцогиня, сэр Эверард, прямо позади вас. С лордом Сент-Омаром.

— Это заведение, несомненно, место встречи всего света, — заметил Домини, протягивая руку подошедшему к столику человеку. — Зееман, друг мой, добро пожаловать! Позвольте представить вас моему другу и поверенному, мистеру Мэнгану. Мистер Зееман.

Мистер Зееман был невысоким толстяком, безукоризненно одетым в самый обычный утренний костюм. Голова его почти совсем облысела; лишь по бокам уцелело по маленькому пучку волос, да несколько длинных светлых прядей были тщательно зачёсаны назад по блестящей макушке. Лицо, необыкновенно круглое, сужалось к острому подбородку; глаза были живыми и проницательными, а рот словно принадлежал профессиональному острослову. Он пожал руку поверенному с пылкостью, мало похожей на английскую сдержанность.

— За какие-нибудь полчаса, — продолжал Домини, — я встречаю княгиню, которая желает признать меня своим знакомым; кузину, — он немного понизил голос, — завтракающую в нескольких столиках отсюда; и человека, которого за последние десять лет видел чаще всех прочих, хотя и в несколько иной обстановке. Не правда ли, Зееман?

Зееман сел на принесённый официантом стул. Поверенный сразу заинтересовался.

— Правильно ли я понимаю, — обратился он к новоприбывшему, — что вы знали сэра Эверарда в Африке?

Зееман просиял.

— Знал его? — переспросил он, и первые же слова выдали в нём иностранца. — Никого я не знал так хорошо! Мы вели дела вместе, много дел. А когда не были компаньонами, сэр Эверард обыкновенно оставался в выигрыше.

Домини рассмеялся.

— Удача приходит либо рано, либо поздно. Ко мне она пришла поздно. Кажется, Зееман, вы были моим талисманом. За те годы, что мы вели дела вместе, у меня ни одной осечки не случилось.

Зееман слегка разволновался. Ладонью он взъерошил один из пучков волос над ухом и положил пухлую руку поверенному на плечо.

— Послушайте меня, мистер Мэнган. Я продаю этому человеку контрольный пакет акций рудника. Четыре с половиной года я держал эти акции и не получил ни пенни дивидендов. Продаю, заметьте, по номиналу. Мне нужны деньги, и я считаю, что дал этим бумагам достаточно времени проявить себя. А через пять недель — через пять недель, сэр! — повторил он, стараясь говорить тише, как подобало в приличном обществе, — они поднимаются до четырнадцати с половиной номиналов! Сегодня стоят двадцать. Он заплатил мне пять тысяч фунтов. А сегодня может прийти на вашу биржу и продать их за сто тысяч. Вот как зарабатывают деньги в Африке, мистер Мэнган, где простаков вроде меня встречаешь на каждом шагу!

Домини налил вина и передал бокал гостю.

— Полноте, у всех бывают подъёмы и падения. Африка перед вами не в долгу, Зееман.

— Я тоже кое-чего добился, в меру своих сил, — признал Зееман, перебирая пальцами ножку бокала. — Но там, где мне приходилось трудиться в поте лица, сэр Эверард просто приказывал судьбе сыпать ему в руки сокровища.

Поверенный слушал этот полушутливый разговор с любопытством и удовольствием. Теперь ему представился случай вмешаться.

— Значит, в Африке вы действительно были друзьями? — спросил он со странным, почти необъяснимым облегчением.

— Если сэр Эверард позволяет мне так называть наши отношения, — ответил Зееман. — Мы вели дела в больших городах: в Йоханнесбурге и Претории, в Кимберли и Кейптауне. Вместе искали месторождения в глуши, пересекали вельд и на многие месяцы пропадали из виду. Мы вместе видели подлинные чудеса Африки, а не только её безвкусную цивилизацию.

— И вы тоже отошли от дел? — спросил мистер Мэнган.

Улыбка Зеемана стала почти блаженной.

— Та самая сделка, благодаря которой состояние сэра Эверарда достигло столь внушительных размеров, принесла мне скромную сумму, которую я поклялся скопить до возвращения в Англию. Да, я больше не зарабатываю деньги. Теперь я снова берусь за настоящее дело своей жизни.

— Если вы собираетесь рассказывать о своём увлечении, — заметил Домини, — лучше попросите подать вам завтрак сюда.

— Я позавтракал ещё до вашего прихода, — ответил приятель. — Выпью с вами ещё бокал вина. А потом, пожалуй, ликёру — кто знает? Здешний климат благоприятен: можно пить сколько угодно. Сэр Эверард и я, мистер Мэнган, бывали в местах, где приходилось бороться с жаждой и где месяцами единственным нашим излишеством оставался жиденький бренди с водой.

— Расскажите мне об этом вашем увлечении, — попросил адвокат.

Домини тотчас вмешался:

— Протестую! Если он начнёт об этом рассказывать, мы просидим здесь до самого вечера.

Зееман развёл руками и покачал головой.

— Но я вовсе не настолько несносен! — возразил он. — Всего несколько слов, хорошо? Прекрасно!

И он торопливо заговорил, словно опасаясь, что его снова перебьют:

— Прежде всего, мистер Мэнган, вы должны знать следующее. Я немец по рождению, но ради деловых интересов принял британское подданство. Я люблю Германию и благодарен Англии. Треть своей жизни я провёл в Берлине, треть — здесь, в Лондоне, в Форест-Хилле и Сити, а ещё треть — в Африке. Я наблюдал, как между двумя странами росли торговое соперничество и взаимная ревность. В этом нет никакой необходимости. Более того, всё это может привести к гораздо худшим последствиям. Я хотел бы положить этому конец. Моя цель — создать союз, который способствовал бы установлению более сердечных общественных и деловых отношений между народами Великобритании и Германской империи. Вот и всё! Разве я отнял у вас много времени? Разве не могу рассказать о своём увлечении без бесконечного потока слов?

— Вы были сама краткость, — признал Мэнган. — И я от всей души поздравляю вас с вашим замыслом. Если вам удастся привлечь нужных людей, такое общество может оказаться чрезвычайно полезным.

— В Германии нужные люди у меня уже есть. Все немцы, которые живут интересами своей страны и искренне переживают за неё, ненавидят саму мысль о войне. Нам нужен мир, нам нужны друзья. И, говоря с вами как деловой человек с деловым человеком, — заключил он, похлопав адвоката по рукаву, — Англия — наш лучший покупатель.

— Хотелось бы верить, — заметил Мэнган, — что именно такие настроения преобладают в вашей стране.

Зееман неохотно поднялся.

— В половине третьего, — объявил он, взглянув на часы, — у меня назначена встреча с фабрикантом шерстяных тканей из Брэдфорда. Надеюсь убедить его войти в совет нашего общества.

Он церемонно поклонился адвокату, дружески кивнул Домини и, сохраняя свой оживлённый, добродушный вид, поспешил к выходу.

— Полагаю, человек он основательный и деловой, — заметил Мэнган. — Желаю успеха его союзу. А вам, сэр Эверард, тоже придётся найти себе новые занятия. Почему бы не заняться политикой?

— Подозреваю, что поначалу мне будет нелегко привыкнуть к здешней жизни, — признался Домини, пожав плечами. — Многие увлечения молодости уже перестали меня интересовать, и я очень боюсь, что мои английские друзья сочтут меня провинциалом из колоний. Не могу представить, чтобы я до конца своих дней сидел без дела в Норфолке. Возможно, пойду в парламент.

— Простите за откровенность, — порывисто произнёс его собеседник, — но за всю свою жизнь я ещё не видел, чтобы десять лет настолько изменили человека.

— Колонии, — изрёк Домини, — либо губят человека, либо исцеляют его. Ты получаешь свою порцию ударов и выходишь из испытания более сильным — или погибаешь. Сам я едва не погиб, но в последний момент сумел взять себя в руки. Теперь я ни за что на свете не согласился бы отказаться от пережитых трудностей.

— Если позволите, — произнёс мистер Мэнган с унаследованной от предков напыщенностью, — при нашей первой встрече в столь изменившихся обстоятельствах я хотел бы от всего сердца поздравить вас не только с тем, чего вы достигли, но и с тем, каким человеком стали.

— И, надеюсь, — ответил Домини с чуть серьёзной улыбкой и странным блеском в глазах, — с тем, чего мне ещё предстоит достичь.

Герцогиня и её спутник поднялись из-за стола. Направляясь к выходу, герцогиня узнала своего поверенного и благосклонно остановилась.

— Как поживаете, мистер Мэнган? — спросила она. — Надеюсь, вы занимаетесь моими несносными арендаторами в Лестершире?

— В надлежащее время мы представим вам отчёт, ваша светлость, — заверил её Мэнган. — Позвольте, — добавил он, — напомнить вам об одном родственнике, недавно вернувшемся из-за границы. Сэр Эверард Домини.

Домини уже поднялся и теперь протянул руку.

Герцогиня была высокой, изящной женщиной с пышными светлыми волосами, лишь слегка тронутыми сединой, прекрасными карими глазами, девичьим цветом лица и, по её собственному признанию, манерами кухарки.

Несколько мгновений она смотрела на него, не отвечая на приветствие.

— Сэр Эверард Домини? — повторила она. — Эверард? Какая нелепость!

Домини тотчас опустил протянутую руку, а робкая улыбка исчезла с его губ.

Адвокат поспешил вмешаться:

— Уверяю вашу светлость, — настойчиво произнёс он, — никаких сомнений в личности сэра Эверарда быть не может. Он вернулся из Африки всего несколько дней назад.

Герцогиня по-прежнему не верила. Впрочем, её недоверие оставалось совершенно добродушным и лишь подкреплялось природным упрямством.

— Никак не могу заставить себя поверить! — объявила она. — Хорошо, я вас проверю. Когда мы виделись в последний раз?

— В Вустер-хаусе, — немедленно ответил Домини. — Я приезжал попрощаться с вами.

Герцогиня слегка растерялась. Её взгляд смягчился, уголки губ тронула едва заметная улыбка. В эту минуту она выглядела необыкновенно привлекательной.

— Вы приезжали попрощаться, — повторила она, — и?..

— Мне следует считать это продолжением испытания? — спросил Домини, выпрямившись и глядя ей прямо в глаза.

— Как пожелаете.

— Тогда вы были ко мне несколько добрее, чем сегодня, — продолжал он. — Вы подарили мне… вот это.

Он вынул из бумажника маленький портрет.

— И позволили мне…

— Ради всего святого, спрячьте эту вещь! — воскликнула герцогиня. — И больше ни слова! Вон мой взрослый племянник, Сент-Омар, расплачивается почти рядом с нами. Приходите ко мне сегодня в половине четвёртого и не опаздывайте ни на минуту.

Затем, повернувшись к молодому человеку, который уже стоял возле неё, она продолжила:

— А вы, Сент-Омар, познакомьтесь с вашим родственником — сэром Эверардом Домини. Он ужасный человек, но всё-таки пожмите ему руку. А теперь идёмте. Я уже на полчаса опоздала к портнихе.

Лорд Сент-Омар неопределённо усмехнулся, пожал руку вновь обретённому родственнику, приветливо кивнул адвокату и последовал за тёткой к выходу.

Лицо Мэнгана сияло блаженством.

— Сэр Эверард! — воскликнул он. — Благослови вас Бог! Наконец-то одна женщина получила по заслугам! Я видел, как покраснела герцогиня! Впервые в жизни!

Глава V

Вустер-хаус принадлежал к числу тех полудворцовых особняков, которые словно без всякой видимой причины возникли посреди Риджентс-парка. Один из прежних герцогов приобрёл его по настоянию принца-регента, своего близкого друга, а последующие поколения сохранили особняк, словно выражая молчаливый протест против уродливых зданий, превративших Парк-лейн в улицу миллионеров.

Домини сначала подвергся пристальному осмотру привратника в светло-жёлтом жилете и шёлковой шляпе. Затем его встретил дворецкий в просторном каменном холле. Другой слуга, также одетый в светло-жёлтый жилет, провёл гостя через гостиную, обставленную в необыкновенно викторианском вкусе.

Наконец Домини оказался в маленьком будуаре, примыкавшем к большой комнате и выходившем в зимний сад, наполненный благоуханием экзотических растений.

Герцогиня полулежала в глубоком кресле. Она протянула гостю руку, которую он почтительно поднёс к губам, указала на кресло рядом с собой и вновь принялась разглядывать его с нескрываемым любопытством.

— Знаете, с вами что-то не так, — объявила она.

— Как прискорбно, — ответил он, — особенно когда я возвращаюсь и нахожу вас совершенно неизменившейся.

— Неплохо, — критически заметила она. — Но всё-таки я изменилась. Я больше нисколько в вас не влюблена.

— Именно страх перед такой переменой в ваших чувствах, — вздохнул он, — и удерживал меня так долго в самых отдалённых уголках света.

Она посмотрела на него со строгостью, которая была явно напускной.

— Послушайте, — сказала она, — нам лучше сразу договориться об одном. Я прекрасно знаю, в каком положении находятся ваши дела. Знаю также, что двести фунтов в год, которые ваш поверенный высылал вам, добывались отчасти продажей нескольких старых деревьев, а отчасти из его собственного кармана. Как вы собираетесь жить здесь, я совершенно не представляю. Но даже не рассчитывайте, что Генри сможет что-нибудь для вас сделать. У бедняги едва хватает карманных денег на дорожные расходы, когда он разъезжает со своими лекциями.

— Лекциями? — переспросил Домини. — Что случилось с бедным Генри?

— Мой муж — человек исключительно добросовестный, — с достоинством ответила герцогиня. — Он ездит из города в город с лордом Робертсом и секретарём и читает лекции о национальной обороне.

— Милый Генри всегда был немного чудаковат, не правда ли? — заметил Домини. — Но позвольте успокоить вас относительно другого обстоятельства, Каролина. Уверяю, я вернулся в Англию не затем, чтобы занимать деньги, а затем, чтобы их тратить.

Его кузина печально покачала головой.

— А ведь несколько минут назад я чуть было не сказала, что вы утратили чувство юмора!

— Я говорю совершенно серьёзно, — настаивал он. — Африка оказалась для меня настоящим Эльдорадо. Признаюсь, совершенно неожиданно под конец моего пребывания там мне досталась весьма значительная сумма. Я немедленно погашаю все закладные на имение Домини и хочу, чтобы Генри записал на бумаге те небольшие суммы, которые он был так любезен одолжить мне в прежние годы.

Каролина, герцогиня Вустерская, несколько мгновений сидела совершенно неподвижно, с открытым ртом. Выражение это было вполне естественным, хотя и не слишком её украшало.

— И вы хотите сказать, что действительно Эверард Домини? — воскликнула она.

— По-видимому, большинство свидетельств говорит именно об этом, — пробормотал он.

Он нарочито придвинул кресло немного ближе, взял её руку и поднёс к губам. Его лицо оказалось опасно близко от её лица.

Она отстранилась — и слишком поспешно.

— Дорогой Эверард, — прошептала она, — Генри дома! Кроме того… Да, пожалуй, вы действительно Эверард. Только что в ваших глазах было нечто совершенно такое же, как у него. Но до чего же вы стали чопорным! Вы там, случайно, не занимались строевой подготовкой?

Он покачал головой.

— Половину времени проводишь в седле.

— И вы действительно богаты? — снова спросила она с изумлением.

— Останься я там ещё на год, — ответил он, — и сумей жениться на голландской еврейке, я вполне мог бы претендовать на особняк на Парк-лейн.

Она вздохнула.

— Это просто невероятно. Генри будет счастлив получить свои деньги обратно.

— А вы?

На её лице появилось почти страдальческое выражение.

— Вы совершенно растеряли свои манеры, — пожаловалась она. — Ухаживаете с изяществом садовых грабель. Произнося эти два последних слова, вы должны были склониться ко мне с дрожью в голосе. А вместо этого сидите словно по стойке смирно, и в глазах у вас прямо-таки стальной блеск.

— Там женщину видишь раз в сто лет, — попытался оправдаться он.

Она покачала головой.

— Вы изменились. Прежде у вас было какое-то шестое чувство: вы всегда находили безошибочно верный тон для любовных признаний и умели сказать именно то, что нужно, именно так, как нужно.

— Немного практики — и всё вернётся, — с надеждой заявил он. — Особенно если мне помогут.

Она состроила гримаску.

— Вам не понадобится помощь такой старухи, как я, Эверард. Весь Лондон будет у ваших ног. Вы сможете развлекаться с актрисами музыкальных комедий, флиртовать с нашими замужними красавицами или… Простите, Эверард, я забыла.

— Что вы забыли? — твёрдо спросил он.

— Забыла о трагедии, которая в конце концов заставила вас уехать за границу. Забыла о вашем браке. Есть какие-нибудь перемены в состоянии вашей жены?

— Боюсь, почти никаких.

— А мистер Мэнган считает, что теперь вам безопасно находиться здесь?

— Совершенно безопасно.

Она посмотрела на него с искренним участием. Возможно, даже самой себе она никогда не признавалась, насколько была привязана к этому беспутному кузену.

— Увидите, теперь никто не скажет о вас дурного слова, — заверила она. — Раз вы разбогатели и исправились, вам простят всё, что вы пожелаете предать забвению. Когда вы приедете к нам обедать и встретитесь со всей роднёй?

— Когда вы будете так добры, что пригласите меня, — ответил он. — Я собирался завтра отправиться в Домини-холл.

В её глазах появилось новое выражение — отчасти страх, отчасти восхищение.

— Но… ваша жена?

— Насколько мне известно, она там, — сказал он. — Ничего не поделаешь. Я и так слишком долго оставался изгнанником в собственном доме.

— Не ездите! — неожиданно взмолилась герцогиня. — Почему бы вам не набраться мужества и не распорядиться, чтобы её перевезли в другое место? Я знаю, какое у вас доброе сердце, но вы должны подумать о своём будущем, о карьере. Да и ради неё самой вам не следует предоставлять ей возможность…

Домини так никогда и не смог решить, был ли он рад последовавшему вмешательству или нет.

Каролина внезапно оборвала речь и предостерегающе взглянула в сторону большой комнаты.

Высокий седовласый мужчина в старомодной одежде и пенсне отодвинул портьеру. Он обратился к герцогине тонким, слегка скрипучим голосом:

— Дорогая Каролина, я… Ах, простите, пожалуйста! Я не знал, что ты занята. Мы не станем задерживаться, но мне хотелось бы представить тебе одного молодого друга, который сегодня вечером будет помогать мне на собрании.