Великое перевоплощение

— Непременно пригласи его, — ответила жена, и голос её снова приобрёл привычную ленивую интонацию. — А у меня тоже приготовлен для тебя сюрприз, Генри. И, думаю, очень большой!

Домини поднялся — высокий, внушительный — и стал ждать приближения гостей.

Герцог подошёл, вопросительно поглядывая на него. Молодой человек, в котором, несмотря на штатскую одежду, безошибочно угадывался военный, держался немного позади.

— Признаюсь, вы меня удивили, — учтиво произнёс герцог. — Ваше лицо кажется мне чрезвычайно знакомым, сэр, но я никак не могу припомнить, где имел удовольствие с вами встречаться.

— Вот видите, Эверард, — заметила Каролина, — не одна я не признала вас с первого взгляда. Генри, это Эверард Домини, вернувшийся из добровольного изгнания за границей и исправившийся во всех отношениях.

— Как поживаете? — спросил Домини, протягивая руку. — Кажется, моё появление всех удивляет, но надеюсь, вы не совсем меня забыли.

— Боже милостивый! — воскликнул герцог. — Неужели вы действительно Эверард Домини?

— Несомненно, это я, — спокойно заверил его гость.

— Поразительно! — объявил герцог, пожимая ему руку. — Поразительно! Никогда в жизни не видел такой перемены. Да-да, теперь узнаю: тот же цвет лица, конечно, нос, глаза… Да-да! Но вы словно стали выше и держитесь как военный. Боже мой! Африка сотворила с вами настоящее чудо. Чрезвычайно рад, дорогой Эверард! Чрезвычайно!

— Вы обрадуетесь ещё больше, когда услышите остальные новости, — сухо заметила его жена. — А пока представь нам своего друга.

— Совершенно верно, — согласился герцог, поворачиваясь к молодому человеку, стоявшему позади. — Прошу простить меня, дорогой капитан Бартрам. Неожиданное возвращение родственника моей жены должно послужить оправданием моей невежливости. Позвольте представить вас герцогине. Капитан Бартрам только что вернулся из Германии, дорогая, и является горячим сторонником нашего дела. А это сэр Эверард Домини.

Каролина приветливо пожала руку протеже своего мужа, а Домини обменялся с ним серьёзным рукопожатием.

— Значит, и вы, капитан Бартрам, принадлежите к числу тех, кто убеждён, что Германия замышляет против нас недоброе? — с улыбкой спросил Домини.

— Я только что вернулся из Германии, где провёл двенадцать месяцев, — ответил молодой офицер. — Отправлялся туда без всяких предубеждений, но вернулся убеждённым, что в течение ближайших двух лет мы окажемся в состоянии войны с Германией.

Герцог энергично закивал.

— Наш молодой друг совершенно прав, — заявил он. — Уже много месяцев, трижды в неделю, я пытаюсь втолковать эту истину горстке тупоголовых англичан, которые снисходят до посещения наших собраний. Я успел надоесть и палате лордов, и прессе. Ужасно сознавать, как трудно заставить англичанина задуматься, пока он зарабатывает деньги и наслаждается жизнью. Вы ведь только что вернулись из Африки, Эверард?

— Меньше недели назад, сэр.

— А немцев там встречали? Бывали поблизости от их колонии?

— Последние несколько лет я поддерживал с ними отношения, — ответил Домини.

— Чрезвычайно интересно! — воскликнул герцог. — Вы можете оказаться нам полезны, Эверард. Весьма полезны! Скажите, разве неправда, что у них там действуют тайные агенты, пытающиеся вызвать беспорядки и недовольство среди буров? Разве неправда, что они ожидают скорой войны с Англией и намерены поднять против нас население колонии?

— Мне очень жаль, — ответил Домини, — но я совершенно не занимаюсь политикой. Все немцы, которых я там встречал, производили впечатление исключительно миролюбивых людей. И я не замечал ни малейшего недовольства ни среди буров, ни среди кого-либо ещё.

Лицо герцога вытянулось.

— Весьма удивительно!

— Единственные люди, у которых, по-видимому, имеются причины для недовольства, — продолжал Домини, — это английские поселенцы. Сам я начал добиваться успеха лишь несколько лет назад, но слышал довольно странные истории о том, как обращались с нашими соотечественниками после войны.

— Ваши слова о Южной Африке, сэр Эверард, безусловно, интересны, — заметил молодой офицер, — но должен признаться, что они прямо противоречат всему, что мне доводилось слышать.

— И мне тоже! — горячо подхватил герцог.

— Я прожил там последние одиннадцать лет, — продолжал Домини, — и хотя в первые годы главным образом странствовал в поисках крупной дичи, в последнее время, признаюсь, все мои мысли и силы были направлены на зарабатывание денег. Возможно, именно поэтому мои наблюдения оказались ошибочными. Позвольте мне посетить одно из ваших ближайших собраний, герцог. Я постараюсь разобраться в этом вопросе.

Его высокородный родственник несколько мгновений с любопытством разглядывал его сквозь стёкла пенсне.

— Дорогой Эверард, — произнёс он, — простите за замечание, но вы изменились гораздо сильнее, чем я мог себе представить.

— Эверард изменился во многих отношениях, — с лёгкой иронией заметила его жена.

Домини, уже поднявшийся, чтобы откланяться, склонился над её рукой.

— А как насчёт моего званого обеда? — добавила она.

— Как только вернусь из Норфолка, — ответил он.

— Значит, вы действительно намерены поселиться в Домини-холле? — с некоторым любопытством спросила она.

— Непременно!

В её глазах снова промелькнул страх, за которым последовала мгновенная вспышка восхищения.

Домини серьёзно пожал руку хозяину дома и кивнул Бартраму. Вызванный герцогиней слуга уже стоял возле портьеры, придерживая её.

— Надеюсь вскоре снова увидеться с вами, герцог, — сказал Домини, завершая прощание. — Нам предстоит уладить одно небольшое денежное дело. Вероятно, через день-другой вы получите известие от мистера Мэнгана.

Герцог смотрел вслед этому необыкновенному посетителю.

Когда портьера опустилась, он повернулся к жене.

— Небольшое денежное дело, — повторил он. — Надеюсь, дорогая, ты объяснила Эверарду, что, хотя мы, разумеется, очень рады его возвращению, рассчитывать на какую-либо финансовую помощь с моей стороны в настоящее время совершенно бесполезно.

Каролина улыбнулась.

— Эверард говорил о деньгах, которые уже должен тебе, — пояснила она. — Он намерен немедленно их вернуть. Кроме того, он погашает все закладные на имение Домини. По-видимому, в Африке он нажил состояние.

Герцог бессильно опустился в кресло.

— Эверард вернёт долги? — воскликнул он. — Эверард Домини погасит закладные?

— Именно так я его поняла, — подтвердила жена.

Герцог прибег к последнему убежищу человека слабого, но упрямого. Его губы плотно сжались, словно захлопнувшийся капкан.

— Здесь что-то нечисто, — решительно объявил он.

Глава VI

В тот вечер Домини провёл целый час в своей гостиной в отеле «Карлтон», с нетерпением ожидая Зеемана. Тот появился лишь незадолго до семи.

— Вы отдаёте себе отчёт, — спросил его Домини, — что сегодня в семь часов я должен явиться к княгине Эйдерстрём?

— Вы мне об этом говорили, — ответил Зееман, — но я не вижу в сложившемся положении ничего трагического. Княгиня — женщина разумная и прекрасно разбирается в политике. Я не советовал бы вам посвящать её во все подробности, однако полагаю, что здесь можно найти разумный компромисс.

— Вздор! — воскликнул Домини. — На Леопольда фон Рагастейна княгиня имеет неоспоримые права, в том числе на его время и свободу. Но эти права совершенно несовместимы с жизнью Эверарда Домини.

С присущей ему педантичной аккуратностью Зееман положил шляпу, перчатки и трость на буфет. Затем заглянул в смежную спальню, закрыл и запер дверь и устроился в удобном кресле.

— Садитесь напротив, друг мой, — предложил он. — Нам необходимо поговорить.

Домини подчинился, хотя и не без раздражения. Его собеседник, впрочем, не обратил на это никакого внимания.

— Итак, друг мой, — начал Зееман, постукивая указательным пальцем одной руки по ладони другой, — я коммерсант и привык вести дела по-деловому. Давайте оценим наше положение. Ровно три месяца назад, на этой самой неделе, мы встретились по предварительной договорённости в одной из гостиниц Кейптауна.

— Всего три месяца, — пробормотал Домини.

— До той встречи мы не были знакомы, — продолжал Зееман. — Я знал о бароне фон Рагастейне лишь то, что он преданный гражданин Германии и патриот, выполняющий важное поручение в Восточной Африке по особому ходатайству кайзера, сделанному вследствие одного несчастного происшествия в Венгрии.

— Я убил человека на дуэли, — медленно произнёс Домини, не сводя глаз с собеседника. — Это не такое преступление, которого нельзя простить.

— Дуэль дуэли рознь. Поединок между двумя молодыми людьми, защищающими свою честь или соперничающими за благосклонность девушки своего круга, никогда не противоречил придворным обычаям. Но совсем другое дело — стать любовником супруги одного из самых знатных вельмож Венгрии, а затем завладеть ею, убив её мужа на дуэли, к которой того вынудила собственная честь.

— Я вовсе не хотел убивать князя, — возразил Домини. — И не я добивался этой встречи. Князь сражался как безумный и после одного отчаянного выпада поскользнулся, напоровшись на острие моей неподвижной шпаги.

— Оставим это, — сказал Зееман. — Я не принадлежу к вашему кругу и, вероятно, не понимаю этикета подобных дел. Для меня важно лишь то, что в глазах нашего повелителя вы виновны, а потому он вправе требовать от вас значительных личных жертв.

— Может быть, вы объясните, — потребовал Домини, — чего ещё он от меня хочет? Я провёл долгие, мучительные годы в безбожной стране, истерзанной лихорадками, создавая для нашей армии многочисленные отряды туземных солдат. Выполнил и другие политические поручения в колонии, которые ещё могут принести плоды. Теперь мне предстоит приступить к работе, для которой меня с самого начала готовили и ради которой я получил английское образование. Я должен отправиться в Англию и под тем именем, которое выберу после совещания с вами в Кейптауне, постараться стать там человеком, пользующимся расположением общества. Но я даже не стал дожидаться нашей встречи. Увидел великолепную возможность и воспользовался ею. Я превратился в английского сельского джентльмена, и, полагаю, вы признаете, что сделал это весьма успешно.

— Всё сказанное вами справедливо, — согласился Зееман. — В Кейптауне вы встретились со мной уже под новым именем и, несомненно, удивительно убедительно вошли в свою роль. Правда, это обошлось нам необычайно дорого, но денег мы не жалеем.

— Я не мог вернуться на родину владельцем разорённого имения, — заметил Домини. — В таком случае я не занял бы никакого положения в английском обществе, и люди, чьего расположения, как я понимаю, вы хотите для меня добиться, не оказали бы мне никакого приёма.

— И здесь у меня нет возражений, — заявил Зееман. — Наши средства практически неисчерпаемы, и скупиться мы не собираемся. Но столь же безграничной должна оставаться наша преданность, — серьёзно добавил он.

— В данном случае речь вовсе не о преданности, — возразил Домини. — Эверард Домини не может броситься к ногам княгини Эйдерстрём, известной как одна из самых страстных женщин Европы, пока ещё жива память о её любовной связи с Леопольдом фон Рагастейном. Не забывайте, что вопрос о наших личностях может возникнуть в любой день. Мы с ним дружили здесь, в Англии, в школе и университете, и многие до сих пор помнят наше сходство. Как бы безупречно я ни играл свою роль, кое-где могут возникнуть сомнения. Но они перестанут быть сомнениями, если меня увидят привязанным к колеснице княгини.

Зееман некоторое время молчал.

— В ваших словах есть резон, — наконец признал он. — Впрочем, речь идёт всего о нескольких месяцах. Что вы предлагаете?

— Немедленно отправляйтесь к княгине вместо меня, — с готовностью предложил Домини. — Объясните ей, что пока, по политическим соображениям, я являюсь и должен оставаться Эверардом Домини — для неё точно так же, как для всего остального мира. Пусть она довольствуется той дружбой и восхищением, какие сэр Эверард Домини мог бы вполне естественно проявлять к прекрасной женщине, с которой впервые познакомился сегодня. На этих условиях я целиком и от всего сердца к её услугам. Но пусть она помнит: даже наедине, в её комнате, как и в гостиной, где мы можем встретиться, я должен оставаться только Эверардом Домини, пока моё поручение не будет выполнено. Возможно, вам кажется, что я придаю этому чрезмерное значение. Это не так. Я знаю княгиню и знаю самого себя.

Зееман взглянул на часы.

— На какое время назначена встреча?

— Это было не приглашение, а приказ, — ответил Домини. — Мне велели явиться на Белгрейв-сквер в семь часов.

— Я объяснюсь с княгиней, — пообещал Зееман, беря шляпу. — Когда вернусь, поужинаем внизу в восемь часов.

Примерно час спустя Домини спустился в ресторан и обнаружил своего приятеля за маленьким столиком в одном из дальних уголков гриль-зала.

Зееман приветствовал его лёгким взмахом руки, и они сразу заказали коктейли.

— Я выполнил ваше поручение, — объявил Зееман. — После этого визита вынужден признать, что теперь несколько лучше понимаю причины вашего беспокойства.

— Вероятно, раньше вы не встречались с княгиней?

— Не встречался. Должен признаться, что эта дама обладает весьма властным темпераментом. Подозреваю, молодой друг, — продолжал Зееман, и уголки его губ дрогнули, — что примерно в августе следующего года вам придётся нелегко.

— Август следующего года сам о себе позаботится, — невозмутимо ответил Домини.

— А пока, — продолжал Зееман, — княгиня поняла положение и, думаю, прониклась его серьёзностью. Во всяком случае, ничего опрометчивого она не предпримет. В ближайшие часы вы с ней встретитесь, но уже на разумных условиях. Теперь перейдём к следующему вопросу. Возвращаясь сюда после разговора с княгиней, я решил, что настало время познакомить вас с человеком, которому вы главным образом обязаны своим нынешним пребыванием здесь.

— С Терниловым?

— Именно! — подтвердил Зееман после короткой паузы, за время которой один официант принёс коктейли, а другой принял заказ на ужин. — Вы, молодой друг, храните весьма благоразумное и похвальное молчание относительно дальнейших указаний, обещанных вам сразу по прибытии в Лондон. Эти указания никогда не будут записаны. Они здесь.

Зееман коснулся лба и допил свой коктейль.

— Мне велено полностью доверять вам, — заметил Домини, — а до начала великих событий направить все силы на то, чтобы вести естественную жизнь человека, чьё имя и положение я принял.

— Совершенно верно, — согласился Зееман.

Несколько мгновений он оглядывал зал, словно заинтересовавшись посетителями. Наконец, убедившись, что подслушать их невозможно, продолжил:

— Первое, что вам следует выбросить из головы, дорогой друг, если такая мысль в ней есть: вы не шпион. Ничего подобного. Вы нисколько не связаны с нашей превосходно налаженной разведывательной сетью. Во всём, что вам угодно говорить и делать, вы совершенно свободны. Можете верить Германии или опасаться её — как пожелаете. Можете присоединиться к мужу вашей кузины и поддержать его кампанию за всеобщую военную подготовку. А можете помогать мне укреплять узы дружбы между гражданами обеих стран. Нам это совершенно безразлично. Выбирайте роль сами. Всецело войдите в жизнь сэра Эверарда Домини, баронета, владельца Домини-холла в Норфолке, и поступайте именно так, как, по вашему мнению, поступал бы он сам.

— Это, — признал Домини, — весьма широкие взгляды.

— Это здравый смысл, — немедленно ответил Зееман. — При всех ваших способностях за шесть месяцев вы не сможете сколько-нибудь заметно повлиять на положение дел ни в ту, ни в другую сторону. Поэтому мы хотим, чтобы вы сосредоточили все силы на одной-единственной задаче. Если в вашем поручении и есть что-либо шпионское, то предметом вашего внимания должны стать вовсе не Англия и не англичане. Мы требуем, чтобы вы всецело и исключительно сосредоточились на Тернилове.

Домини вздрогнул.

— На Тернилове? — переспросил он. — Я рассчитывал работать с ним, но…

— Откажитесь от всех предвзятых представлений, — посоветовал Зееман. — По мере развития событий вы постепенно поймёте, в чём заключаются ваши обязанности по отношению к Тернилову.

— Пока я даже не знаком с ним, — заметил Домини.

— Ранее в нашем разговоре я собирался сказать вам, — продолжал Зееман, — что назначил вам встречу с этим человеком сегодня в одиннадцать вечера, в посольстве. Вы должны явиться к нему в назначенный час. Помните: вы ничего не знаете и ожидаете указаний. Предоставьте говорить ему одному. Особенно следите за тем, чтобы даже намёком не выдать своего знания о предстоящих событиях. Вы увидите, что он совершенно доволен положением дел и вполне удовлетворён. Постарайтесь не нарушить его спокойствия. Он служит делу мира. И вы тоже.

— Начинаю понимать, — задумчиво произнёс Домини.

— Вы поймёте всё, когда придёт время действовать, — пообещал Зееман. — И не забывайте, друг мой, что ваша полезность для нашего великого дела во многом зависит от способности утвердиться в положении английского джентльмена и сохранить его. Пока всё складывается благополучно?

— Насколько это зависит от меня, совершенно благополучно, — ответил Домини. — Но помните, что и вам предстоит выполнить свою часть работы. В Берлин наверняка поступают отчаянные телеграммы из Восточной Африки по поводу моего исчезновения. Даже ближайшие мои сотрудники не были посвящены в тайну.

— Всё это предусмотрено, — заверил его Зееман. — Маленький доктор по фамилии Шмидт истратил немало казённых марок на тревожные телеграммы. Должно быть, вы сумели внушить ему большую привязанность.

— Он был чрезвычайно преданным помощником.

— И оказался весьма хлопотным другом. Похоже, туземцы несколько перепутали свои рассказы о вашем тёзке, который, по всей видимости, погиб в зарослях. А Шмидт постоянно напоминал о вашем обещании дать ему знать о себе из Кейптауна. Впрочем, со всем этим удалось благополучно разобраться. Настоящие опасности подстерегают вас здесь, и, насколько я понимаю, с главными из них вы уже столкнулись.

— Во всяком случае, — заявил Домини, — меня признала ближайшая из ныне живущих родственниц. Заодно я обнаружил единственного дальновидного человека в Англии, который понимает, что нас ожидает.

Зееман на мгновение встревожился.

— Кого вы имеете в виду?

— Герцога Вустерского, мужа моей кузины, о котором вы только что говорили.

Лицо маленького человечка разгладилось.

— Он напоминает мне гусей, спасших Капитолий, — заметил Зееман. — Безмозглый человек, одержимый одной идеей. Удивительно, как часто подобные фанатики добираются до истины. Кстати…

Он достал из жилетного кармана небольшую записную книжку и пролистал её.

— Сегодня вечером его светлость выступает на собрании в ратуше Холборна. Я устрою одно из своих обычных выступлений с места.