Великое перевоплощение

Гостиные и музыкальные салоны: Женская территория, где пьют чай, музицируют и ведут светские беседы с двойным дном.

Хозяйская спальня и личные покои: Пространство глубоко интимное и в то же время опасное. Именно в спальнях разыгрываются драмы с участием обезумевшей леди Розамунда, пытающейся разоблачить или уничтожить фальшивого мужа.

Слуги и скрытый механизм поместья: Как и другие английские дома этого круга, поместье Домини существует благодаря повседневному труду дворецкого, лакеев, горничных, садовника и егеря. За внешней размеренностью службы скрываются знания о прошлом семьи, личные привязанности и страхи.

2. Кулинарные сцены и гастрономическая культура

Еда и застолья в романе выполняют важную социальную и психологическую роль. Они демонстрируют либо изысканный гедонизм лондонской элиты, либо функциональный аскетизм шпионов.

Традиционный английский завтрак: Сцены утренней трапезы в загородном доме передают неспешность и ритуальность английской жизни. На массивных серебряных подносах подаются традиционные блюда: поджаренный бекон, яйца, овсянка, копченая рыба (кипперс), тосты с маслом и мармеладом, а также крепкий чай. За этим столом читаются утренние газеты и ведутся непринужденные, но полные скрытого напряжения беседы о политике и охоте.

Лондонские обеды и клубы: Когда действие переносится в столицу (в престижные рестораны или закрытые джентльменские клубы Сент-Джеймса), кулинарный фон меняется на высокую европейскую кухню (преимущественно французскую гастрономию, популярную у британской элиты того времени). Обед из нескольких перемен блюд сопровождается подачей дорогих вин и шампанского.

Функция кулинарных сцен в сюжете: Оппенгейм мастерски использует застолья как контраст. Пока герои изящно дегустируют изысканные блюда и ведут светскую болтовню о погоде и скачках, под поверхностью стола (метафорически) плетутся интриги немецкой разведки. Еда здесь — это маска респектабельности, за которой скрывается смертельная игра на выживание.

3. Детали повседневного быта и эпохи эдвардианского комфорта

Одежда как социальная броня: Гардеробу персонажей уделяется большое внимание. Днем мужчины носят безупречные твидовые костюмы для прогулок по поместью или охоты, а вечером обязательно переодеваются в классические смокинги и фраки для обеда. Женщины меняют туалеты несколько раз в день (утренние платья, чайные платья, роскошные вечерние наряды с шелком и кружевами). Одежда подчеркивает жесткие рамки приличий, за пределы которых нельзя выходить.

Транспорт и передвижение: Эпоха перемен отражена в деталях передвижения. Герои пользуются как традиционными конными экипажами и поездами первого класса дальнего следования, так и новейшими по тем временам мощными автомобилями, которые подчеркивают стремительность нового века и ускоряющий темп шпионских маневров.

Курение и мужской досуг: Сигары, трубки и дорогой алкоголь (виски, бренди) в кабинетах и клубах сопровождают все ключевые мужские разговоры. Дым сигар в тусклом свете настольных ламп создает густую, почти осязаемую атмосферу мужского братства, переходящего в тайное противостояние агентов.

Глава I

События, которым суждено было повлечь за собой столь значительные последствия, начались в тот миг, когда Эверард Домини, уже три четверти часа пробиравшийся сквозь густые заросли к тонким спиралям дыма, поднимавшимся над деревьями, заставил своего пони сделать последнее отчаянное усилие. Проломившись сквозь огромный куст олеандра, всадник вылетел на небольшую поляну и рухнул головой вперёд.

Продолжение последовало на следующее утро, когда Домини обнаружил себя — впервые за многие месяцы — на узкой кровати, застеленной чистыми льняными простынями. Над ним простиралась прохладная крыша из переплетённого бамбука, защищавшая от беспощадного солнца.

Он слегка приподнялся на постели.

— Где, чёрт возьми, я нахожусь? — потребовал он ответа.

Темнокожий мальчик, сидевший со скрещёнными ногами у входа в хижину, поднялся, что-то пробормотал и исчез.

Через несколько мгновений в низком дверном проёме показалась высокая, стройная фигура европейца в безукоризненно белом костюме для верховой езды. Пригнувшись, незнакомец вошёл и приблизился к постели Домини.

— Вам лучше? — учтиво осведомился он.

— Да, лучше, — довольно резко отозвался Домини. — Но где, чёрт возьми, я нахожусь? И кто вы такой?

Незнакомец выпрямился. В его осанке чувствовалось достоинство, а в голосе прозвучал едва заметный упрёк.

— Вы находитесь менее чем в полумиле от реки Ириварри, если вам известно, где она протекает, — ответил он. — Приблизительно в семидесяти двух милях к юго-востоку от поселения Даравага.

— Чёрт побери! Значит, я в Германской Восточной Африке?

— Несомненно.

— И вы немец?

— Имею честь им быть.

Домини тихонько присвистнул.

— Ужасно неловко, что я вторгся к вам без приглашения, — сказал он. — Два с половиной месяца назад я вышел из Марлинштейна с двадцатью носильщиками и изрядным запасом провизии. Мы отправились в большой поход на львов. Я взял с собой нескольких новых аскари, и они устроили неприятности: однажды ночью разграбили наши припасы, и тут начался сущий ад. Мне пришлось пристрелить одного или двух, а остальные разбежались. Проклятые негодяи прихватили мой компас, и теперь я почти на сотню миль отклонился от намеченного пути. Не могли бы вы дать мне чего-нибудь выпить?

— С удовольствием, если доктор разрешит, — учтиво ответил незнакомец. — Ян!

Мальчик вскочил, выслушал несколько коротких распоряжений на своём языке и исчез за занавесью из сухой травы, ведущей в соседнюю хижину.

Мужчины обменялись взглядами, в которых читалось нечто большее, чем обычное любопытство. Затем Домини рассмеялся.

— Я знаю, о чём вы думаете, — сказал он. — Когда вы вошли, я и сам порядком опешил. Чёртовски мы похожи, не правда ли?

— Между нами действительно существует поразительное сходство, — признал незнакомец.

Домини подпер голову рукой и принялся разглядывать хозяина.

Сходство было совершенно очевидным, хотя сравнение явно складывалось в пользу человека, стоявшего со скрещёнными руками возле походной кровати.

Первые двадцать шесть лет своей жизни Эверард Домини провёл так, как подобало молодому англичанину его положения: Итон, Оксфорд, несколько лет военной службы, затем несколько лет светской жизни в Лондоне, за которые он умудрился ещё сильнее запутать дела своих и без того обременённых долгами имений. Потом последовали несколько трагических месяцев, а за ними — пустота.

Затем десять лет — сперва в городах, потом в глухих уголках Африки. Годы, о которых никто ничего не знал.

Десять лет назад Эверард Домини, несомненно, был красивым мужчиной. Правильные черты лица сохранились, но глаза утратили блеск, фигура — гибкость, а губы — твёрдость. Он выглядел человеком, преждевременно растратившим свои силы, истощённым лихорадками и разгульной жизнью.

Совсем иное впечатление производил его нынешний собеседник.

Черты его лица были столь же правильными, но словно отлитыми в более крепкой форме. Глаза сияли энергией и внутренним огнём, твёрдые губы и подбородок выдавали человека действия, а высокая фигура отличалась стройностью и подвижностью.

Он казался совершенно здоровым — физически и душевно. Это был человек, привыкший жить с достоинством и, по-видимому, испытывавший определённое удовлетворение от своего существования, несмотря на лёгкую суровость выражения лица.

— Да, — пробормотал англичанин, — сходство несомненное. Пожалуй, я выглядел бы почти как вы, если бы следил за собой. Но я этого не делал. В том-то и беда. Я пошёл совсем другим путём: старался загубить собственную жизнь и, признаться, почти преуспел.

Занавесь из сухой травы отодвинулась, и в хижину вошёл доктор — маленький круглолицый человек, также одетый в безукоризненно белое, с золотисто-жёлтыми волосами и толстыми стёклами очков.

Его соотечественник указал на кровать.

— Осмотрите, пожалуйста, нашего пациента, господин доктор, и назначьте всё необходимое. Он просил выпить. Дайте ему вина или чего-нибудь другого, что пойдёт ему на пользу. Если к вечеру он достаточно окрепнет, пусть присоединится к нашему ужину. Прошу меня извинить: мне необходимо написать донесение.

Лежавший на кровати Домини повернул голову и проводил удалявшегося хозяина взглядом, в котором промелькнула зависть.

— Как зовут моего спасителя? — спросил он доктора.

Тот посмотрел на него так, словно вопрос был почти непочтительным.

— Его превосходительство генерал-майор барон Леопольд фон Рагастейн.

— Вот это титул! — пробормотал Домини. — Он губернатор или что-нибудь в этом роде?

— Он военный комендант колонии, — ответил доктор. — Кроме того, здесь он выполняет особое поручение.

— Чертовски представительный мужчина для немца, — не подумав, заметил Домини с характерной для него бесцеремонностью.

Доктор никак не отреагировал. Он щупал пульс пациента и через несколько минут закончил осмотр.

— В последнее время вы много пили виски, не так ли? — спросил он.

— Не понимаю, какого чёрта это вас касается, — резко ответил Домини, — но я пью виски всякий раз, когда могу его достать. А кто бы не пил в этом проклятом климате!

Доктор покачал головой.

— Климат хорош, если правильно с ним обращаться, — заявил он. — Его превосходительство пьёт только лёгкое вино и сельтерскую воду. Он находится здесь уже пять лет, причём не только здесь, но и на болотах, и за всё это время не болел ни одного дня.

— А я уже добрый десяток раз стоял одной ногой в могиле, — с некоторой бравадой возразил англичанин. — И, признаться, мне совершенно безразлично, когда придёт пора распрощаться с жизнью. Но до тех пор я намерен пить виски всякий раз, когда представится возможность.

— Повар готовит вам завтрак, — сообщил доктор. — Вам будет полезно поесть. Виски сейчас я дать не могу, но вы получите рейнского вина с сельтерской водой и лавровыми листьями.

— Присылайте немедленно! — с воодушевлением откликнулся Домини. — Какое же у меня, должно быть, крепкое здоровье, доктор! От одного запаха стряпни снаружи я готов съесть целого быка.

— Ваш организм ещё достаточно крепок, если только вы станете относиться к нему с уважением, — обнадёжил его доктор.

— Не слышно ли чего-нибудь об остальных из моего отряда? — поинтересовался Домини.

— Река вынесла несколько тел аскари, — сообщил доктор, — а двух ваших пони съели львы. Прошу извинить меня. Мне нужно перевязать раны местному жителю, которого прошлой ночью покусал ягуар.

Оставшись один, путешественник неподвижно лежал в хижине, погрузившись в воспоминания.

Он смотрел на расчищенный для лагеря участок земли, покрытый редким кустарником; на начинавшиеся за ним густые заросли и цветущие кусты — таинственные, непроходимые, если не считать грубой слоновьей тропы, по которой он добрался сюда; на широкую реку, голубую, словно небо над ней, и на горы, растворявшиеся вдали в тумане.

Лицо хозяина лагеря пробудило в нём воспоминания о прошлом.

Что-то смутно знакомое настойчиво тревожило память.

Разгадка пришла позже, за ужином.

Все трое — комендант, доктор и сам Домини — сидели за небольшим столом, установленным возле хижины, чтобы наслаждаться слабым ветерком с гор, предвестником быстро надвигавшейся темноты.

Местные слуги отгоняли насекомых бамбуковыми опахалами. Воздух был пропитан тяжёлым, почти удушливым ароматом какого-то экзотического кустарника.

Внезапно Домини воскликнул:

— Да ведь вы Девинтер! Сигизмунд Девинтер! Мы вместе учились в Итоне — пансион Хоррока, полуфинал соревнований по рэкетсу!

— А затем Магдален-колледж, пятое место в лодке, — добавил его собеседник.

— Но какого же чёрта здешний доктор сказал мне, что ваша фамилия фон Рагастейн?

— Потому что это правда, — последовал несколько сдержанный ответ. — Девинтер — моя родовая фамилия, под которой меня знали в Англии. Однако после смерти дяди, когда я унаследовал баронский титул и имения, мне пришлось принять и его титул.

— Ну и тесен же мир! — воскликнул Домини. — А что вас на самом деле сюда привело — львы или слоны?

— Ни то ни другое.

— Хотите сказать, что занялись всей этой политической деятельностью исключительно ради неё самой, а вовсе не ради охоты?

— Именно так. Я и раз в месяц не беру в руки охотничье ружьё, если только не возникает необходимости. Я приехал в Африку совсем по другим причинам.

Домини сделал большой глоток рейнского вина с сельтерской водой и откинулся на спинку стула, наблюдая за светлячками, поднимавшимися над высокой травой и приземистыми кустами. Они зависали в прозрачном фиолетовом воздухе, словно крошечные звёзды.

— Удивительный мир! — задумчиво произнёс он. — Сигги Девинтер, барон фон Рагастейн, торчит здесь, трудится невесть ради чего, обучает чернокожих солдат сражаться бог знает с кем. Политическая машина, полагаю. Будущий генерал-губернатор Германской Африки, а? Вы всегда гордились своей страной, Девинтер.

— Моя страна достойна того, чтобы ею гордились, — торжественно ответил тот.

— Что ж, во всяком случае, вы человек серьёзный, — продолжал Домини. — По-настоящему увлечены каким-то делом. А я… Что ж, со мной всё кончено…

— Со мной всё было бы кончено ещё вчера вечером, если бы я не заметил дым от ваших костров. И, знаете, мне почти безразлично, что со мной станет. Вот в чём беда. Я продолжаю брести наугад, совершая одну глупость за другой. Полагаю, рано или поздно всё как-нибудь закончится… Нельзя ли мне немного рома или виски, Девинтер? То есть фон Рагастейн… Ваше превосходительство… Или как мне теперь следует вас называть? Видите эти полосы тумана над рекой? Если я не выпью чего-нибудь крепкого, они непременно обернутся для меня малярией.

— У меня найдётся кое-что получше и того и другого, — ответил фон Рагастейн. — Буду рад услышать ваше мнение.

Ординарец, стоявший за креслом хозяина, получил приказ, произнесённый вполголоса, исчез в хижине, служившей кладовой, и вскоре вернулся с бутылкой, при виде которой англичанин едва не задохнулся от изумления.

— «Наполеон»! — воскликнул он.

— Мне прислали несколько бутылок, — пояснил хозяин. — Очень приятно предложить его человеку, способному оценить такой напиток.

— Клянусь Юпитером, уж тут-то вы не ошиблись! — заявил Домини, покачивая бокал и любуясь игрой коньяка. — Удивительный мир! Когда я вчера сюда добрался, у меня уже тридцать часов не было во рту ни крошки…

…а несколько дней я пил только отвратительную воду. И вот сегодня вечером — фрикасе из цыплёнка, белый хлеб, превосходное рейнское вино и коньяк «Наполеон». А завтра снова… Кто знает, что будет завтра? Когда вы собираетесь двигаться дальше, фон Рагастейн?

— Не раньше чем через несколько дней.

— Чем же, скажите на милость, вы занимаетесь так далеко от штаба, если не охотитесь ни на львов, ни на слонов? — с любопытством спросил гость.

— Если вам действительно интересно, — ответил фон Рагастейн, — я чрезвычайно досаждаю вашим политическим агентам тем, что переезжаю с места на место и собираю местных жителей для военной подготовки.

— Но зачем вам их обучать? — не отставал Домини. — Некоторое время назад я слышал, что у вас под ружьём вчетверо больше туземцев, чем у нас. Зачем вам здесь армия? Вряд ли вы собираетесь воевать с нами или с португальцами.

— У нас в Германии, — с некоторой назидательностью произнёс фон Рагастейн, — и повсюду, куда приходят немцы, принято готовиться не только к тому, что, вероятнее всего, произойдёт, но и к тому, что вообще может произойти.

— Война в молодости, когда я ещё служил в армии, пожалуй, сделала бы из меня человека, — задумчиво произнёс Домини.

— Но разве у вас здесь не было такой возможности?

Домини покачал головой.

— Наш батальон так и не покинул Британские острова. Всё время просидели в Ирландии. Поэтому я и бросил армию, когда был ещё совсем мальчишкой.

Позднее они отодвинули кресла немного дальше в темноту, закурили сигары и принялись пить удивительно хороший кофе.

Доктор ушёл навестить больного. Фон Рагастейн погрузился в размышления. Гость же, напротив, продолжал предаваться воспоминаниям и рассуждениям.

— Наша встреча, — заметил он, лениво протягивая руку к бокалу, — должна представлять немалый интерес для психолога. Подумать только! Каким-то чудом судьба свела нас здесь, посреди африканских джунглей, чтобы мы провели вместе одну ночь своей жизни. Два человека одного возраста, выросшие вместе за тысячи миль отсюда, теперь движутся к вечной тьме дорогами, более непохожими друг на друга, чем только можно вообразить.

— Сейчас ваши глаза устремлены, — негромко заметил фон Рагастейн, — именно в ту тьму, из-за которой на рассвете взойдёт солнце. Вы увидите, как оно поднимется над горами, точно новый, пылающий мир.

— Не отделывайтесь от меня аллегориями, — раздражённо возразил собеседник. — Вечная тьма существует, даже если моё сравнение не вполне удачно. Сегодня я настроен философствовать. Позвольте мне продолжить. Вот я: в детстве бездельник, в юности безобидный искатель удовольствий, пока не столкнулся с трагедией. А с тех пор — скиталец, скиталец с постепенно укоренявшимся пороком. Я брёл по жизни без определённой цели, без надежд и желаний. Разве что, — продолжал он уже сонным голосом, — мне, пожалуй, хотелось бы быть похороненным где-нибудь у подножия тех гор, по другую сторону реки, из-за которых, как вы говорите, каждое утро поднимается солнце, словно объятый пламенем мир.

— Вы говорите глупости, — возразил фон Рагастейн. — Если в вашей жизни случилась трагедия, у вас ещё есть время оправиться от неё. Вам ведь нет и сорока.

— А потом я смотрю на вас, — продолжал Домини, совершенно не обращая внимания на замечание приятеля. — Вы мой ровесник, но выглядите на десять лет моложе. Ваши мускулы крепки, глаза блестят так же ярко, как в школьные годы. Вы держитесь как человек, знающий, ради чего живёт. Доктор говорит, что каждое утро вы встаёте в пять часов и возвращаетесь сюда совершенно измученным лишь в сумерках. Вы тратите всё своё время на обучение этих несчастных чернокожих солдат. А когда не занимаетесь этим, исследуете местность, проверяете отчёты, отправляемые на родину, стараетесь извлечь пользу из нескольких миллионов акров малярийных болот. Доктор боготворит вас. Но кто ещё знает о ваших трудах? Ради чего вы всё это делаете, друг мой?

— Потому что это мой долг, — спокойно ответил фон Рагастейн.

— Долг! Но почему вы не можете исполнять свой долг у себя на родине, жить нормальной человеческой жизнью, пожимать руки белым мужчинам и смотреть в глаза белым женщинам?

— Я отправляюсь туда, где во мне больше всего нуждаются, — ответил фон Рагастейн. — Мне не доставляет удовольствия обучать туземцев военному делу. Мне не нравится проводить годы вдали от обычных человеческих радостей. Но я следую за своей звездой.

— А я — за блуждающим огоньком, — насмешливо рассмеялся Домини. — Всё ясно как день. Возможно, вы скучный человек — вы всегда были слишком серьёзны, — зато у вас есть принципы. А я лентяй.

— Разница между нами, — произнёс фон Рагастейн, — заключается в том, чему учат молодёжь в нашей стране и чему не учат в вашей. В Англии молодые люди, обладающие небольшим состоянием и благородным происхождением, рассчитывают найти в мире площадку для спортивных развлечений и сад для любовных приключений. Но даже самый могущественный немецкий аристократ обязан трудиться. Именно труд закаляет характер и придаёт жизни устойчивость.

Домини вздохнул. Его сигара, которой он ещё недавно так дорожил, давно погасла между пальцами. В благоухающей темноте, едва освещённой слабым светом прикрытой абажуром лампы позади них, лицо англичанина внезапно показалось белым и старым.

Хозяин наклонился к нему и впервые заговорил тем мягким, дружеским голосом, каким обращался к нему в далёкие годы их юности.

— Вы упомянули о трагедии, друг мой. Вы не одиноки. Трагедия вошла и в мою жизнь. Возможно, сложись всё иначе, я нашёл бы себе дело в более радостных краях. Но меня постигло горе, и потому я здесь.

В глазах Домини вспыхнуло искреннее сочувствие.

— Мы по-разному встретили несчастье, — с горечью произнёс он.

Глава II

Домини проспал до позднего утра следующего дня. Когда он наконец пробудился после долгого сна без сновидений, его поразила необычная тишина, царившая в лагере. Вошедший проведать его доктор сразу же объяснил причину.

— Его превосходительство, — сообщил он после утреннего приветствия, — получил важные депеши с родины. Он отправился на встречу с посланником из Дар-эс-Салама и будет отсутствовать три дня. Он просил вас оставаться нашим гостем до его возвращения.

— Очень любезно с его стороны, — пробормотал Домини. — Есть какие-нибудь новости из Европы?

— Не знаю, — невозмутимо ответил доктор. — Его превосходительство велел передать, что, если вы пожелаете совершить небольшую поездку на юг вдоль берега реки, в вашем распоряжении останутся двенадцать носильщиков и несколько пони. Здесь водится множество львов, а в одном или двух местах, известных местным жителям, можно встретить носорогов.

Домини вымылся, оделся, выпил превосходного кофе и некоторое время бесцельно слонялся по лагерю, пребывая в нерешительном настроении. Ближе к вечеру, когда они с доктором пили чай, он наконец поделился своими мыслями.

— Охота меня сейчас совершенно не привлекает, — признался он. — Я чувствую себя отвратительным нахлебником, но вместе с тем испытываю странное желание ещё раз увидеть фон Рагастейна. Ваш молчаливый начальник чем-то меня завораживает, господин доктор. Это настоящий человек. У него есть то, что я утратил.

— Он великий человек, — с воодушевлением заявил доктор. — Чего бы он ни задумал, непременно добивается своего.

— Полагаю, и я мог бы стать таким, — вздохнул Домини, — будь у меня какая-нибудь цель. Вы заметили наше сходство, господин доктор?

Тот кивнул.

— Я заметил его с первой минуты вашего появления, — подтвердил он. — Вы очень похожи и в то же время совершенно различны. В молодости сходство, должно быть, было ещё поразительнее. Время обошлось с вашими лицами соответственно заслугам каждого.

— Ну, незачем уж так усердствовать, — раздражённо запротестовал Домини.

— Я вовсе не усердствую, — с невозмутимым спокойствием ответил доктор. — Я говорю правду. Обладай вы такой же нравственной стойкостью, как его превосходительство, вы могли бы сохранить здоровье и всё то, что действительно имеет значение. Вы могли бы приносить своей стране столько же пользы, сколько он приносит своей.

— Полагаю, я совсем развалина?

— Вы слишком долго злоупотребляли своим здоровьем. Однако жизненных сил у вас ещё немало. Если бы вы пожелали несколько месяцев соблюдать умеренность и владеть собой, то стали бы совершенно другим человеком. Прошу меня извинить. У меня работа.

Домини провёл три беспокойных дня. Даже вид стада слонов в реке и странный, свирепый хор ночных звуков, когда хищные звери бесшумно подкрадывались к лагерю, не могли его взволновать.

Казалось, на время угасла даже его страсть к охоте — последняя нить, связывавшая его с миром настоящих, осязаемых вещей. Какая, в сущности, разница, станет ли одним убитым животным больше или меньше?

Его мысли тревожно возвращались к прошлому, неизменно пытаясь отыскать нечто, чего он никак не мог обнаружить.

На рассвете он наблюдал за удивительным чудом рождения нового дня, преображавшим всё вокруг. По вечерам сидел возле хижины и ждал, пока горы на противоположном берегу реки не утратят свои очертания и не растворятся в фиолетовой темноте.

Разговор с фон Рагастейном лишил его душевного покоя. Сам не понимая почему, Домини желал скорейшего возвращения своего хозяина. Воспоминания, давно переставшие его мучить, вновь проникали в сознание.

В первый день он попытался избавиться от них привычным способом.

— Доктор, у вас ведь найдётся немного виски? — спросил он.

Доктор кивнул.

— Где-то имеется целый ящик, — признался он. — Его превосходительство приказал ни в чём вам не отказывать, но советовал до своего возвращения пить только белое вино.

— Он действительно оставил такое распоряжение?

— Я передал его слово в слово.

Желание выпить виски отступило, затем вернулось, но Домини сумел его подавить. Ночью оно нахлынуло с новой силой: он сел на постели, обливаясь потом, с пересохшим языком.

Вместо виски он выпил литиевой минеральной воды.

Ближе к вечеру третьего дня фон Рагастейн вернулся в лагерь верхом.