15

Прожектор держал недолго. Свет здесь вообще ни на чём не задерживался. Он вырывал из темноты то силача, то кусок декорации за ним, то пустое место на полу, где через секунду оказывался кто-то другой, и всё, что не попадало в круг, исчезало, так что силач, шагнувший из света, переставал быть, а потом появлялся снова, уже на другом месте, и было непонятно, как он туда попал. Декорации были не похожи ни на что. Это не были комнаты и не были улицы: большие плоскости, белые, чёрные, круги и куски кругов, острые углы, что-то вроде колёс или частей машины, и всё это при сменявшемся свете то выступало вперёд, то проваливалось.

Лебедев сказал вслух, почти не шёпотом:

— Он режет.

— Что? — спросила Остроумова.

— Свет режет фигуру. Смотри: ноги ушли, а плечи остались. Он нарочно ставит луч так, чтобы край луча проходил по поясу.

— Серёжа, тише.

Он замолчал, но продолжал смотреть, и Любовь Дмитриевна видела краем глаза, как он беззвучно шевелит губами — считает.

Потом заиграл рояль. Играли где-то сбоку, тот самый рояль, который проверял Матюшин, и звук у него был такой, что в зале опять засмеялись. Это была музыка, у неё был ритм, и кое-где мелодия, но рояль в верхнем регистре дребезжал, а одна нота в середине не звучала совсем, и пианист, видимо зная это, обходил её, и в этих обходах музыка спотыкалась. Потом вступил хор, человек десять, из-за декорации, и хор пел громко, уверенно и не вместе. Слова хора были такие же, как у чтеца, только пелись, и от этого их разбирали ещё хуже.

— Это из оперетки, — сказал кто-то сзади, со знанием дела. — Я одного узнал. Он в «Весёлой вдове» пел.

— Где?

— Вон, третий слева. С проволокой на голове.

Двое из певших пели по-настоящему, поставленными голосами, и это было самое странное: оперные голоса пели такие слова и нисколько этим не смущались. В зале какой-то господин в партере, немолодой, с орденом на шее, вдруг громко сказал соседу: «А ведь поёт, мерзавец!» — и сосед засмеялся, и вокруг засмеялись, и было непонятно, хвалит он или ругает. Наверху кто-то подхватил последнее слово силача и пропел его на свой мотив. С другой стороны яруса закричали: «Тише! Дайте слушать!» — и кричавшему ответили: «А ты что, понимаешь?» — «А ты?» — и эти двое начали своё представление, которое было слышно не хуже, чем то, что на сцене.

Кузмин смотрел на сцену и два раза доставал часы. Юркун рядом с ним сидел, подавшись вперёд, и, когда силачи поворачивались всем телом, тоже чуть поворачивался.

— Тебе нравится? — спросил Кузмин.

— Да, — сказал Юркун, не оборачиваясь.

Кузмин посмотрел на него, потом снова на сцену и больше не спрашивал.

Сцены сменялись без занавеса, просто гас свет и снова зажигался, и каждый раз на сцене было что-то другое. Появился человек в широком, будто надутом изнутри костюме, весь в каких-то полосах, и долго ходил по сцене, рассказывая, где побывал. Из рассказа поняли, что он путешествует по векам, и засмеялись с облегчением. Потом выполз кто-то длинный, почти лёжа, и наверху закричали: «Ползи, ползи!» Потом кто-то говорил по телефону — с трубкой, огромной, картонной, — и в зале узнали телефон и обрадовались ему, и господин с орденом опять сказал что-то соседу, и сосед опять засмеялся.

Любовь Дмитриевна заметила, что у одного из силачей после того, как они рвали занавес, левое плечо промялось. Картон на сгибе подался внутрь, и плечо стало ниже правого, и силач, похоже, этого не знал и держался по-прежнему прямо, отчего казалось, что он стоит криво нарочно. Через две сцены он вышел снова, и плечо было уже выправлено — видно, кто-то за кулисами успел вытолкнуть картон изнутри. Она обрадовалась этому больше, чем всему, что видела до сих пор, и сама удивилась.

Когда в первый раз дали полный свет, Остроумова подняла бинокль, посмотрела на декорацию, опустила бинокль и сказала мужу, не поворачиваясь:

— Я в антракте пойду.

— Почему?

— Устала. У меня с утра доска. А ты сиди.

— Я сижу.

Он и не думал вставать.

----

В антракте фойе набилось так, что пройти к буфету можно было только боком, а у буфета стояли в три ряда. Говорили все и громко. Кто-то пересказывал соседу, что видел, будто тот не видел; кто-то спорил, был ли телефон нарочно смешным или случайно; один молодой человек в пенсне ходил от группы к группе и каждой говорил одно и то же: «Нет, позвольте, но ведь это же пародия», — и от него отходили. Две дамы у окна говорили про шляпу третьей дамы, сидевшей в ложе.

Остроумова оделась у гардероба, не дожидаясь, пока схлынет. Лебедев проводил её до дверей, вернулся и, не заходя в фойе, пошёл по коридору вдоль зала, туда, где была дверь на ярус: он хотел посмотреть на прожектор вблизи.

Любовь Дмитриевна вышла в фойе и почти сразу наткнулась на Кузмина. Он стоял у стены с папиросой, ещё не зажжённой, и вертел её в пальцах. Юркун стоял рядом и смотрел через головы на дверь в зал.

— Вы, — сказал Кузмин. — Слава богу. Хоть одно лицо. Любовь Дмитриевна, это Юрий Иванович Юркун. Юр, это Любовь Дмитриевна Блок.

Юркун поклонился. Он кланялся хорошо, легко, не сгибая спины, и Любовь Дмитриевна, отвечая, подумала, что этому где-то учили.

— Вы здесь играли? — спросил Юркун. — Михаил Алексеевич говорил, что здесь раньше был театр.

— Немного. Совсем недолго.

— А я сидел, — сказал Кузмин. — В третьем ряду. Когда шёл «Балаганчик». У меня была музыка, и я сидел и ждал, когда засвищут. Засвистели слева, из лож, на второй сцене. Я до сих пор помню, кто свистел, но не скажу.

— Свистели не на второй, — сказала Любовь Дмитриевна. — Свистели в конце. Сначала все хлопали.

— Хлопали тоже. Но свистеть начали раньше.

— Я была в зале. Я помню.

— Я тоже был в зале, — сказал Кузмин без всякой обиды. — Значит, мы были в разных залах.

Она засмеялась. Она помнила тот вечер подробно, а может быть, только думала, что помнит: синий свет, синие стены, окно, в которое прыгал Арлекин, и бумагу, которая рвалась, и то, что Саша сидел, почти не двигаясь, и что после спектакля, на лестнице, вот на этой, левой, кто-то сунул ей в руку цветок и убежал.

— Там была синяя декорация, — сказал Кузмин. — Всё синее.

— Синяя.

Они помолчали. Юркун посмотрел на одного, на другую.

— Чья?

— Сапунова, — сказал Кузмин. И, не меняя голоса: — Юр, ты сходишь в буфет? Мне чаю, если есть, а если нет, то ничего не надо. Любовь Дмитриевна, вам?

— Ничего.

Юркун ушёл в толпу у буфета. Кузмин наконец вспомнил про папиросу, посмотрел на неё и убрал обратно в портсигар.

— Он ещё не привык, что все сразу, — сказал он. — Вы не обращайте внимания, если он будет смотреть.

— Пусть смотрит.

— Я ему то же самое говорю. — Кузмин помолчал. — А вам нравится?

— Что?

— Это. — Он кивнул на дверь в зал.

— Я не знаю. Я смотрю на костюмы.

— На костюмы, — повторил Кузмин и улыбнулся. — Вот это правильно. Это и есть единственный способ.

Она хотела ответить, но её задели плечом, извинились, задели снова, и Кузмина оттеснило к окну.

----

У колонны, ближе к лестнице, Чеботарёвская стояла с Маяковским. То есть стояла она, а Маяковский стоял над ней, прислонившись к колонне плечом, и смотрел поверх её шляпы в фойе. Он был выше всех, и его было видно отовсюду; его и видели отовсюду, и на него оборачивались, и он, кажется, это замечал, но не показывал.

— Вчера я не была, — говорила Чеботарёвская быстро, — я была занята, у нас были гости, но мне рассказывали. Мне рассказывали очень разное. Я хочу послушать сама. Вы у нас никогда не были?

— Нет.

— В воскресенье у нас читают. Не футуристы, нет, не пугайтесь, у нас бывают все. Но вы можете прочесть, если захотите. Или не читать, просто прийти. Фёдор Кузьмич будет рад.

— Фёдор Кузьмич будет рад, — повторил Маяковский, не вопросительно.

— Да.

Он посмотрел на неё сверху, впервые за весь разговор, внимательно и без улыбки.

— Хорошо, — сказал он. — Адрес.

Она торопливо открыла сумочку, достала карточку, на которой адрес был уже напечатан, и что-то ещё приписала карандашом. Маяковский взял карточку двумя пальцами и сунул в нагрудный карман, не глядя.

Мимо них, расталкивая фойе, прошёл невысокий худой человек в мятом пиджаке, с бледным подвижным лицом, и на ходу бросил Маяковскому что-то вроде «Володя, ты видел, как они?» — и, не дожидаясь ответа, исчез за дверью, ведущей за кулисы. Это был тот, кто читал перед занавесом. Чеботарёвская посмотрела ему вслед.

— Это Кручёных? — спросила она.

— Он.

— Он всегда так?

— Всегда, — сказал Маяковский и, кажется, впервые за вечер развеселился.

Чеботарёвская закрыла сумочку. Ещё одна карточка осталась у неё в руке, и она, подумав, не стала догонять Кручёных, а положила карточку обратно.

----

Пуни и Богуславская в фойе не спускались: там было не протолкнуться, и они остались на лестнице, ведущей на ярус, на площадке, где у окна было прохладно. Студент с пирожками куда-то исчез вместе с пирожками.

Богуславская стояла у окна, Пуни сидел на подоконнике, и под ними, во дворе, где летом были качели, лежал нетронутый снег.

— Ты видел декорации? — спросила она.

— Видел.

— Двенадцать штук. За четыре дня. И им не дали красок, сколько он просил. И всё равно это лучшее, что здесь есть. А висеть будет — сколько? Два вечера. И всё. И потом их свернут и кому-нибудь отдадут на тряпки.

— Не отдадут.

— Ну, свернут. — Она отвернулась от окна. — Знаешь, что я подумала? Пока Малевич там сидел и считал, сколько ему дали... Не нужно никого просить. Ни «Союз», ни Жевержеева, никого. Снять помещение самим. Повесить самим. Позвать, кого мы хотим, и не спрашивать ни у кого устава.

Пуни посмотрел на неё.

— А платить?

— Сами. У нас есть.

— Есть, — согласился он. — Но вешать мне пока нечего.

— Будет.

— К весне не будет.

— Тогда не к весне, — сказала Богуславская. — Я же не говорю — к весне. Я говорю — сами.

Пуни помолчал, глядя в окно на снег. Потом сказал:

— Сами, — и слез с подоконника, потому что внизу зазвонили.

----

Второе действие было короче первого и громче. Свистели теперь меньше, а больше разговаривали, и разговаривали не шёпотом; в правой ложе пили что-то из фляжки и передавали её по кругу. Но были и такие, кто сидел тихо и смотрел, и их было больше, чем казалось по шуму: в шестом ряду, прямо перед Любовью Дмитриевной, пожилой человек в пенсне весь вечер просидел не шелохнувшись, держа на коленях шапку, и только когда силач в очередной раз повернулся к залу целиком, он покачал головой, медленно, из стороны в сторону, и было непонятно, восхищается он или не верит глазам.

Лебедев вернулся на своё место, когда уже погас свет, и сел, тяжело дыша.

— Видел, — сказал он Любови Дмитриевне, раз жены рядом не было. — Там стоит один, в валенках. Он не электрик, он какой-то студент. У него бумажка с номерами, и он по ней поворачивает. А в бумажке у него половина зачёркнута. Он мне сказал, что на генеральной всё было по-другому.

— А сегодня?

— А сегодня он сам решает, — сказал Лебедев с уважением. — По бумажке, но сам.

На сцене появился авиатор. Его узнали сразу, ещё до того, как он запел, — по чему-то вроде крыльев или пропеллера, — и в зале обрадованно заговорили: «Авиатор, авиатор». Он пел и смеялся, громко, по-настоящему, и смех у него был поставлен так же, как голос. Потом из-за декорации выполз кто-то и выстрелил в него из ружья, и выстрел был такой громкий, что половина зала вздрогнула, а дама впереди вскрикнула и схватила соседа за рукав. Авиатор не упал. Он постоял, послушал, будто выстрел был вопросом, и продолжал петь.

— Картон, — сказала Любовь Дмитриевна вслух, сама не заметив.

— Что?

— Ничего. Его картон держит.

Лебедев посмотрел на неё, ничего не понял и кивнул.

Конец спектакля никто не заметил вовремя. Свет погас, потом зажёгся полный, и на сцене стояли все, в картоне и проволоке, неподвижно, и смотрели в зал, а зал несколько секунд не понимал, что это всё. Потом поняли. Захлопали — сразу громко, вперемешку со свистом, так что нельзя было разобрать, чего больше, и закричали: «Автора! Автора!» — и кричали и те, кто хлопал, и те, кто свистел, и, кажется, с одинаковым удовольствием. Автор не выходил. Из ложи над партером какой-то господин в смокинге, перегнувшись через барьер, прокричал в зал, что автора нет, что автора увезли в сумасшедший дом, — и в зале захохотали так, что у рояля, кажется, отозвалась струна.

Кузмин встал первым в своём ряду.

— Юр, идём. Пока гардероб.

— Подожди, — сказал Юркун. — Они ещё стоят.

Силачи действительно стояли. Им было, должно быть, очень трудно стоять так долго в картоне под полным светом, но они стояли, пока кто-то за сценой не дал знак, и тогда стали поворачиваться — по одному, всем телом — и уходить в темноту.

Юркун смотрел, пока не ушёл последний.

----

Любовь Дмитриевна вышла не в фойе, а по боковому проходу к той самой лестнице слева. Капельдинера там уже не было. Она поднялась на полмарша, открыла дверь, которую в её время всегда заедало, — её и сейчас заело, — и оказалась в коридоре за кулисами.

Здесь было тесно, жарко и шумно, но шум был другой, чем в зале: никто не смеялся. Студенты выбирались из костюмов, помогая друг другу; картон снимали, как снимают кирасу, — расстёгивали на боку и разводили половины, а потом вынимали из них человека. Человек оказывался мокрым, красным и маленьким. Один из силачей, уже без шлема, но ещё с плечами, стоял у стены и пил воду из жестяной кружки, держа кружку обеими руками, потому что поднять её выше плечей не мог.

— Вам помочь? — спросила Любовь Дмитриевна.

— Если вас не затруднит, — сказал он вежливо. — Там, на боку. Крючки.

Она нашла крючки. Их было четыре, и два из них были пришиты к картону нитками, просто прошиты насквозь, а два держались на проволоке, загнутой петлёй. Она отстегнула. Половины разошлись. Внутри картон был серый, не крашеный, и в нескольких местах на нём карандашом было написано: «лев.», «перед», «не гнуть».

— Как вы слышите, когда вступать? — спросила она. — В шлеме.

— Не слышу, — сказал студент. — Мне сзади стучат. Вон тот, — он кивнул на другого, — он за мной стоит. Два раза по спине — значит, иду. Один раз — значит, стою.

— А если он забудет?

— Тогда я стою, — сказал студент, — пока не вспомнит.

Он выбрался из второй половины и сразу стал вдвое уже. Она подержала половину на весу — та была лёгкая, легче, чем она думала, — и поставила к стене.

В конце коридора кто-то громко и отчётливо говорил о рояле. Это был Матюшин. Он стоял в дверях какой-то комнаты, уже без сюртука, в жилете, и говорил человеку, которого не было видно, что рояль привезли сегодня в три часа и что за такой рояль, если бы он был честный человек, он бы взял с театра деньги, а не заплатил. Голос у него был не громкий, но слышный на весь коридор. Хор он тоже упомянул, коротко. Потом замолчал, вошёл в комнату, и дверь за ним закрылась.

Мимо Любови Дмитриевны прошёл, неся на плече что-то большое, плоское, обёрнутое в мешковину, коренастый человек в рабочей блузе, и, проходя, глянул на снятые плечи силача у стены. Он остановился, ногой отодвинул их от двери на полшага и, ничего не сказав, прошёл дальше.

Любовь Дмитриевна спустилась обратно по той же лестнице.

----

На Офицерской было бело и шумно. Снег шёл мелкий, сухой, и извозчиков на всех не хватало; их ловили за квартал, перебегая через улицу, и извозчики, чувствуя себя в цене, отвечали неохотно. Публика расходилась и не расходилась: стояли кучками у подъезда, договаривали то, что не договорили в фойе, и теперь, на морозе, договаривали громче.

— ...а я говорю: если это шутка, то зачем так долго?

— А если не шутка?

— Тогда тем более.

Кузмин стоял у края тротуара и махал перчаткой извозчику, который делал вид, что не видит. Юркун стоял рядом, без шапки, и снег садился ему на волосы.

— Надень шапку.

— Сейчас.

— Ты простудишься, и мне придётся за тобой ходить, а я не умею.

— Ты умеешь, — сказал Юркун и надел шапку.

Извозчик наконец подъехал. Кузмин назвал Михайловскую площадь, и извозчик, услышав, сразу запросил вдвое.

— Он знает, — сказал Кузмин, садясь. — Все знают, куда сейчас едут.

— А мы куда едем?

— Туда же. Пронин сегодня открывает, хотя сегодня не его день. Он сказал, что для футуристов. Для футуристов, я думаю, он и открывает, а мы с тобой так, примкнувшие.

Юркун сел рядом, и сани тронулись. Он оглянулся на подъезд, где в свете дуговой лампы всё ещё стояли и спорили.

Лебедев вышел одним из последних: он ещё раз сходил наверх, на ярус. У подъезда его окликнул Пуни.

— Сергей Васильевич. Вы куда?

— Домой, — сказал Лебедев. — Анна Петровна уже, наверное, спит.

— Поедемте с нами в «Собаку». На полчаса.

Лебедев подумал.

— На полчаса, — сказал он.

Любовь Дмитриевна вышла из подъезда одна и пошла по Офицерской пешком, в другую сторону от площади, к дому. Идти было недолго. Она дошла до угла, откуда видны были их окна, и увидела, что в кабинете горит свет. Она постояла на углу. Снег шёл на свет фонаря и пропадал, не долетев до земли.