Вектор из будущего

Она прижала ладонь к холодному стеклу.

Что со мной произошло?

Три дня назад она была учёным. Наблюдателем. Человеком, который смотрит на мир и пытается его понять. Теперь она была ретроградом – человеком, чей мозг резонирует с тем, чего ещё нет.

Я чувствую будущее, – подумала она. Не вижу, не знаю – чувствую. И это чувство говорит мне, что я потеряю Томаша.

Но что это значило? Смерть? Болезнь? Развод? Или что-то, чему ещё нет названия?

Она не знала. Не могла знать – ограничение ретрокаузальности не позволяло превратить чувство в знание. Она была как слепая, которая чувствует солнечный свет на коже, но не может его увидеть.

И что мне делать?

Она могла отдалиться от Томаша. Уменьшить контакт, ослабить связь. Возможно, это уменьшило бы боль.

Или усилило. Потому что тогда потеря стала бы самоисполняющимся пророчеством.

Она могла попытаться понять – разобраться в своих чувствах, найти паттерн, обнаружить смысл.

Или запутаться ещё больше. Потому что чувства не имели смысла, который можно было бы выразить словами.

Она могла просто жить дальше – принять новую реальность, научиться сосуществовать с горем, как Юн Мэй и другие ретрограды.

«Я не выдерживаю. Я просто продолжаю».

Теперь Лена понимала эти слова.

Утро пришло слишком быстро.

Лена не помнила, когда заснула – просто в какой-то момент темнота за окном сменилась серым светом имитированного рассвета, и она осознала, что лежит на койке, укрытая одеялом.

Томаш стоял у двери, уже одетый в рабочий комбинезон.

– Я должен идти, – сказал он тихо. – Смена в семь.

– Иди.

– Ты в порядке?

Она села, протирая глаза. Горе было на месте – глухое, фоновое, постоянное. Но она уже начинала привыкать к нему, как привыкают к хронической боли.

– В порядке, – сказала она.

– Я вернусь к обеду. – Он помедлил у двери. – Лена…

– Да?

– Вчера ты сказала, что ничего не почувствовала. Когда я вошёл.

Она замерла.

– Это была ложь, – продолжил он. – Я знаю. И я не обижаюсь. Просто… когда будешь готова – расскажи мне правду. Хорошо?

Она смотрела на него – на его спину в дверном проёме, на седину в коротких волосах, на ссутуленные плечи.

– Хорошо, – сказала она.

Это тоже была ложь. Потому что она не знала, будет ли когда-нибудь готова.

Дверь закрылась. Лена осталась одна.

За окном медленно проплывали звёзды, равнодушные к её боли.

Она просидела неподвижно почти час, глядя в стену.

Мысли не шли – только чувства, бесформенные и тяжёлые. Горе, страх, растерянность, и под всем этим – усталость. Не физическая – глубинная, ментальная, словно что-то внутри неё потратило все резервы и теперь еле держалось на плаву.

Три дня назад я хотела понять, – думала она. Хотела знать, каково это – чувствовать будущее. Теперь знаю.

Это было ужасно.

Не потому что больно – боль можно терпеть. Не потому что страшно – страх можно контролировать. А потому что бессмысленно. Чувство без понимания. Сигнал без сообщения. Голос, который говорит на языке, которого она не знала.

Юн Мэй живёт с этим два года, – напомнила себе Лена. Другие – дольше. Если они могут – могу и я.

Но легче от этого не становилось.

Она встала и подошла к зеркалу. Женщина в отражении выглядела той же – сорок один год, короткие тёмные волосы, бледная кожа. Но в глазах что-то изменилось. Что-то погасло – или зажглось, она не могла определить.

Я стала ретроградом, – сказала она своему отражению.

Слова прозвучали странно, чужие и знакомые одновременно.

И теперь мне нужно научиться с этим жить.

Она отвернулась от зеркала и начала собираться. День не ждал – даже если она больше не была уверена, имеет ли смысл ждать чего-нибудь.

Сообщение от Вейдта пришло в девять утра.

«Когда будете готовы вернуться к работе – зайдите ко мне. Есть разговор».

Лена прочитала сообщение трижды. Работа. Проект «Янус». Изучение ретроградов.

Теперь она была и исследователем, и объектом исследования. Наблюдатель по обе стороны стекла.

Она ответила: «Буду через час».

И пошла в душ – смывать с себя остатки ночи.

Вода была горячей, почти обжигающей. Лена стояла под струями, закрыв глаза, и позволяла теплу проникать в тело. Горе было здесь – оно никуда не делось, оно будет с ней всегда – но под водой оно казалось чуть тише, чуть дальше.

Может, это и есть способ, – подумала она. Не избавиться – приглушить. Найти моменты, когда тише. Научиться жить между вспышками.

Она вышла из душа, вытерлась, оделась. В зеркале – та же женщина, с теми же изменившимися глазами.

«Добро пожаловать по другую сторону стекла», – вспомнила она слова Вейдта.

Она вышла из каюты и направилась к модулю «Альфа».

За её спиной станция продолжала гудеть – бесконечная симфония механизмов, которая теперь звучала иначе. Не фоном – аккомпанементом к горю, которое она несла внутри.

Глава 4: Адаптация

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ДНЕВНИК Субъект: Рох, Елена Маркова Дата начала: 15.04.2087 Статус: Активный ретроград, индекс 6.2 по шкале Вейдта

Запись 1 | 15.04.2087, 07:32

Интенсивность: 7/10 Качество: Горе, потеря Триггер: Пробуждение рядом с Т. Физиологические маркеры: Учащённое сердцебиение (89 уд/мин), слезотечение, тремор рук Продолжительность: 23 минуты (до приёма седатива)

Примечания: Чувство возникло при первом взгляде на спящего Т. Не связано с конкретным образом или мыслью – просто присутствие. Попытка рационализировать усилила интенсивность. Помогло: дыхательные упражнения, фокус на физических ощущениях (холод пола под ногами).

Запись 2 | 15.04.2087, 14:17

Интенсивность: 4/10 Качество: Фоновая тревога Триггер: Не идентифицирован Физиологические маркеры: Лёгкое напряжение в плечах, сухость во рту Продолжительность: Константно (с момента пробуждения)

Примечания: Базовый уровень. Присутствует постоянно, варьируется по интенсивности. Усиливается при мыслях о Т., ослабевает при погружении в работу.

Лена отложила планшет и потёрла глаза.

Две недели. Четырнадцать дней с момента трансформации. Двадцать восемь записей в эмоциональном дневнике – по две в день, как рекомендовал протокол. Она фиксировала всё: интенсивность, качество, триггеры, физиологию. Превращала хаос чувств в структурированные данные.

Это помогало. Немного.

Она сидела в своём кабинете в модуле «Бета», окружённая экранами с графиками и таблицами. Те же данные, что и раньше – нейронная активность ретроградов, корреляции предчувствий с событиями, статистика исходов. Но теперь она смотрела на них иначе.

Теперь она была частью этой статистики.

Курсор мигал на строке «Уровень суицидов среди ретроградов: 12,4%».

Каждый восьмой.

Лена знала эту цифру наизусть – она сама её рассчитывала три года назад, когда данных стало достаточно для статистически значимого анализа. Тогда это было просто число. Теперь – приговор, который мог коснуться и её.

Не коснётся, – сказала она себе. Я учёный. Я понимаю, что происходит. Я не сдамся.

Но голос в голове звучал неубедительно.

Дверь кабинета открылась.

– Доктор Рох? – Молодой техник, которого она помнила по имени – Сергей, кажется. – Группа поддержки через пятнадцать минут. Доктор Окойе просила напомнить.

– Спасибо. Я приду.

Техник кивнул и исчез. Лена посмотрела на экран, на мигающий курсор, на цифру 12,4%.

Потом закрыла файл и встала.

Группа поддержки собиралась в небольшом зале на нижней палубе модуля «Гамма» – том самом, где Лена впервые увидела молчаливое бдение Церкви Наблюдателя. Но сегодня здесь не было ни свечей, ни ритуалов. Только круг стульев, приглушённый свет и люди.

Восемь человек, включая её. Семь ретроградов и один «обычный» – мужчина лет пятидесяти с добрым усталым лицом, который сидел чуть в стороне, не участвуя, но и не отстраняясь.

Лена знала некоторых из присутствующих по работе. Анна Ким – инженер-электрик, ретроград уже четыре года. Маркос Сильва – биолог из оранжерей, трансформировался год назад. Юн Мэй – конечно, Юн Мэй, которая улыбнулась ей с той самой странной улыбкой.

И ещё четверо, которых она видела в коридорах, но не знала по именам.

– Добро пожаловать, – сказала женщина, которая вела группу. Лена помнила её из медицинских протоколов: Рита Йенсен, психолог, сама не ретроград, но работающая с ними уже пять лет. – Сегодня у нас новый участник. Лена, хотите представиться?

Все взгляды обратились к ней. Лена почувствовала, как горе шевельнулось внутри – не сильно, просто напоминая о себе.

– Лена Рох, – сказала она. – Нейрофизик. Ретроград… – она запнулась, – две недели.

– Две недели, – повторила Рита мягко. – Как вы себя чувствуете?

Стандартный вопрос. Лена слышала его сотни раз – от Окойе, от Вейдта, от Томаша. И каждый раз не знала, как ответить.

– Странно, – сказала она наконец. – Я чувствую себя странно.

Кто-то из группы хмыкнул – не насмешливо, скорее понимающе.

– Это нормально, – сказала Рита. – Здесь все чувствуют себя странно. Это, можно сказать, наш клуб.

– Клуб тех, кто плачет без причины, – добавил Маркос с невесёлой улыбкой.

Лена посмотрела на него. Он был моложе, чем она думала – может, тридцать пять. Тёмные волосы, смуглая кожа, глаза с постоянной тенью усталости.

– Расскажите нам о вашем опыте, – предложила Рита. – Только то, чем готовы поделиться.

Лена помолчала, собираясь с мыслями.

– Это началось на третий день после процедуры, – сказала она. – Я думала, что трансформации не будет – показатели были в норме. Потом мой муж вошёл в палату, и я… – она сглотнула, – я почувствовала, что теряю его. Не страх потери – саму потерю. Как будто она уже случилась.

– Темпоральная инверсия, – тихо сказала Анна Ким. – У меня было то же самое. С дочерью.

– Ваша дочь…

– Жива. – Анна покачала головой. – Жива и здорова. Ей двенадцать, она живёт на Земле с моей сестрой. Но каждый раз, когда я думаю о ней, я чувствую… – она не договорила.

Лена кивнула. Слова были не нужны.

– Самое трудное, – продолжила Анна, – это не знать, что означает чувство. Я четыре года живу с этим, и до сих пор не знаю. Может, она заболеет. Может, мы поссоримся и никогда не помиримся. Может… – она пожала плечами, – может, ничего не случится, а чувство просто есть.

– Корреляция не равна причинности, – произнёс мужчина, который сидел в стороне. Тот самый «обычный». – Разве не так?

Все посмотрели на него.

– Клаус, – сказала Рита с лёгкой улыбкой, – мы рады, что вы с нами, но помните о правилах.

– Я помню. – Он поднял руки в примирительном жесте. – Просто… вы же учёный, доктор Рох. Вы знаете разницу между корреляцией и причинностью.

Лена посмотрела на него внимательнее. Клаус – она вспомнила имя из персональных файлов. Клаус Беккер, техник системы жизнеобеспечения. Пятьдесят два года, работает на станции почти столько же, сколько она. Не ретроград – просто человек, который по каким-то причинам приходит слушать.

– Знаю, – ответила она. – Но знание не помогает, когда чувство захватывает тебя целиком.

Клаус кивнул.

– Да. Наверное, не помогает.

Группа продолжалась час. Люди говорили – о своих чувствах, о страхах, о попытках справиться. Лена больше слушала, чем говорила. Она узнавала в их историях свою собственную – и одновременно понимала, что каждый опыт уникален.

Маркос рассказал, как чувствовал надвигающуюся радость за неделю до того, как узнал о рождении племянника на Земле. «Это было странно, – сказал он. – Я не знал, почему счастлив. Просто был. А потом пришло сообщение, и всё встало на место».

Анна говорила о бессоннице – о том, как боится засыпать, потому что во сне предчувствия сильнее. «Днём я могу контролировать, – объясняла она. – Отвлекаться, фокусироваться на работе. Но ночью контроля нет. И чувства приходят во всей силе».

Юн Мэй молчала почти всю встречу. Только в конце, когда Рита спросила, хочет ли кто-то добавить что-нибудь, она сказала:

– Лена. После группы – можем поговорить?

Лена кивнула.

Они встретились в коридоре, когда остальные разошлись. Клаус задержался у двери, словно хотел что-то сказать, но потом просто кивнул и ушёл.

– Пойдём в оранжерею, – предложила Юн Мэй. – Там тихо.

Они шли молча через переходы между модулями. Лена чувствовала горе – фоновое, привычное уже – и что-то ещё. Не предчувствие. Просто… присутствие. Осознание, что рядом идёт человек, который понимает.

Оранжерея модуля «Эта» встретила их влажным теплом и запахом зелени. Грейпфрутовые деревья отцвели, но листья всё ещё источали тонкий цитрусовый аромат. Юн Мэй привела её к скамейке в дальнем углу, скрытой за переплетением гидропонных труб.

– Здесь я прихожу думать, – сказала она, садясь. – Томаш показал мне это место.

Лена вздрогнула при звуке имени.

– Ты знаешь моего мужа?

– Все знают Томаша. – Юн Мэй улыбнулась. – Он чинит вещи. И людей тоже, по-своему.

Лена села рядом. Скамейка была жёсткой, но после часа на стуле в группе это было даже приятно.

– О чём ты хотела поговорить?

Юн Мэй помолчала, глядя на переплетение труб и листьев.

– Две недели назад ты спросила меня, как я это выдерживаю, – сказала она наконец. – Помнишь, что я ответила?

– «Я не выдерживаю. Я просто продолжаю».

– Да. – Юн Мэй повернулась к ней. – Теперь ты понимаешь, что это значит?

Лена задумалась.

– Начинаю понимать, – сказала она. – Раньше я думала, что это смирение. Или отрицание. Теперь… теперь я понимаю, что это единственный способ.

– Не единственный. – Юн Мэй покачала головой. – Есть и другие. Двенадцать процентов выбирают другой.

Цифра повисла в воздухе – тяжёлая, неизбежная.

– Ты думала об этом? – спросила Лена тихо.

– Каждый думает. – Юн Мэй не отвела взгляда. – В первый месяц – особенно. Когда чувства захлёстывают, когда не понимаешь, что с тобой, когда кажется, что это никогда не кончится…

– И что тебя остановило?

– Любопытство. – Юн Мэй улыбнулась – той самой странной улыбкой, которую Лена видела уже несколько раз. – Я хотела знать, что будет дальше. Не то, что я чувствую – то, что будет на самом деле. Совпадёт ли.

– И совпало?

– Иногда да. Иногда нет. – Она пожала плечами. – Мама умерла. Это совпало. Но другие чувства… многие из них так и остались чувствами. Ничего не случилось.

Лена обдумывала её слова. Статистика, которую она знала наизусть: из 847 записей в эмоциональных дневниках ретроградов только 156 показали корреляцию с последующими событиями. Меньше двадцати процентов.

– Значит, восемьдесят процентов предчувствий – ложные срабатывания, – сказала она вслух.

– Или мы просто не видим связи. – Юн Мэй покачала головой. – Может, связь есть, но она слишком сложная. Может, чувство о маме на самом деле было чувством о чём-то другом, что случится через десять лет. Мы не знаем.

– Мы никогда не узнаем.

– Да. – Юн Мэй встала, прошлась вдоль скамейки. – Это самое трудное, Лена. Не боль, не страх – незнание. Чувствовать что-то огромное и не понимать, что это значит.

Лена кивнула. Она знала это теперь – не теоретически, а на собственном опыте.

– Твоё чувство связано с мужем, – сказала Юн Мэй. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– Ты знаешь, что это значит?

– Нет.

– И не узнаешь. Пока не случится – или не случится.

Лена посмотрела на неё.

– Как ты живёшь с этим? Два года – и до сих пор не знаешь, что случится с твоей мамой… что случилось?

– Она умерла, – сказала Юн Мэй просто. – Четыре дня после того, как я почувствовала. Рак. Быстрый, безболезненный.

– Мне жаль.

– Не жалей. – Юн Мэй снова села рядом. – Я успела позвонить. Успела сказать, что люблю её. Успела услышать её голос в последний раз. Без предчувствия – я бы не успела.

Лена молчала. Она не знала, что сказать.

– Твоё чувство может быть предупреждением, – продолжила Юн Мэй. – Или может быть просто шумом. Ты не узнаешь, пока не проживёшь. Единственное, что ты можешь сделать – это продолжать. Любить его, пока он рядом. Говорить ему правду, пока можешь.

– Я солгала ему, – призналась Лена. – В первый день. Он спросил, что я почувствовала, и я сказала – ничего.

– Почему?

– Не знаю. – Лена посмотрела на свои руки. – Боялась, наверное. Что если скажу – станет правдой.

– Это не работает так.

– Я знаю. Теоретически – знаю.

Юн Мэй положила руку ей на плечо – лёгкое, ненавязчивое прикосновение.

– Теория и опыт – разные вещи, – сказала она. – Ты это уже поняла.

Лена вернулась в каюту к ужину. Томаш был уже там – готовил что-то на маленькой плитке, которую они привезли с Земли ещё в первый год.

– Привет. – Он обернулся, улыбнулся. – Как группа?

Горе шевельнулось. Лена сделала глубокий вдох.

– Нормально. – Она подошла ближе, остановилась в шаге от него. – Познакомилась с людьми. Поговорила с Юн Мэй.

– Юн Мэй хорошая. – Томаш вернулся к готовке. – Она иногда приходит в оранжерею. Сидит, молчит. Я не спрашиваю.

– Она сказала, что ты показал ей своё место.

– Наше место, – поправил он. – Помнишь, мы там сидели в первый месяц? Когда ещё не привыкли к станции?

Лена помнила. Скамейка за грейпфрутовыми деревьями, запах цитрусовых, его рука на её ладони.

– Помню.

Томаш выключил плитку и повернулся к ней.

– Лена… – Он помолчал, подбирая слова. – Я хочу, чтобы ты знала кое-что.

– Что?

– Я не буду спрашивать. – Его голос был тихим, серьёзным. – О том, что ты чувствуешь. Не буду давить. Когда будешь готова – расскажешь. А пока… я просто здесь. Хорошо?

Она смотрела на него – на знакомое лицо, на серые глаза, на морщины вокруг них. И чувствовала горе – глухое, постоянное, неотступное.

– Хорошо, – сказала она.

И в этот момент поняла: чувство усилилось. Не потому что он сказал что-то важное. Просто потому что она смотрела на него.

Просто потому что он был рядом.

После ужина Лена вернулась к дневнику.

Запись 29 | 29.04.2087, 21:14

Интенсивность: 6/10 Качество: Горе, потеря Триггер: Визуальный контакт с Т. (длительный) Физиологические маркеры: Слезотечение, ком в горле Продолжительность: Активная фаза – 12 минут. Фоновое присутствие – константно.

Примечания: Замечен паттерн. Интенсивность чувства коррелирует с близостью к Т.:

Мысли о Т. (без визуального контакта): 3-4/10

Визуальный контакт (короткий): 5/10

Визуальный контакт (длительный): 6-7/10

Физический контакт: 7-8/10

Гипотеза: Т. является не просто триггером, а центральным объектом предчувствия. Всё, что усиливает связь (визуальную, физическую, эмоциональную), усиливает и чувство.

Вывод: ???

Лена отложила планшет.

Вывод. Какой мог быть вывод?

Если близость усиливает боль – логичным решением было бы отдалиться. Меньше смотреть, меньше касаться, меньше чувствовать.

Но это означало бы разрушить то, что они строили тринадцать лет. Превратить брак в сосуществование. Потерять его – не в будущем, а сейчас, по собственному выбору.

Самоисполняющееся пророчество, – подумала она. Если я отдалюсь – я потеряю его. Если останусь близко – буду терять каждый день.

Выхода не было. Или был – но она его не видела.

Томаш спал рядом, повернувшись к ней спиной. Его дыхание было ровным, спокойным. Он не знал о её записях, о её выводах, о её страхе.

Я должна ему сказать, – подумала Лена. Юн Мэй права – нужно говорить правду, пока можно.

Но слова не шли. Каждый раз, когда она открывала рот, горе сжимало горло, и вместо правды выходила ложь. Или молчание.

Завтра, – пообещала она себе. Завтра я скажу.

Она знала, что это тоже ложь.

На следующий день Лена столкнулась с Клаусом Беккером в коридоре модуля «Дзета».

Он нёс какой-то инструмент – длинный, похожий на гаечный ключ, только сложнее – и чуть не врезался в неё на повороте.

– Простите! – Он остановился, узнал её. – А, доктор Рох. Как вы?

– Нормально. – Стандартный ответ, который уже ничего не значил. – А вы?

– Тоже нормально. – Он усмехнулся. – Труба в секции D-4 опять течёт. Третий раз за месяц. Говорю им – нужно менять весь узел, а они – «бюджет, бюджет».

Лена кивнула, не зная, что сказать. Она помнила его с группы – единственный «обычный», который приходил слушать.

– Могу я спросить кое-что? – сказала она внезапно.

– Конечно.

– Почему вы ходите на группу поддержки? Вы же не ретроград.

Клаус помолчал, опустив инструмент.

– Хороший вопрос, – сказал он наконец. – Наверное, потому что хочу понять.

– Понять что?

– Что вы чувствуете. – Он пожал плечами. – Я техник, доктор Рох. Я чиню трубы, провода, механизмы. Вещи, которые можно потрогать и понять. А вы… вы чувствуете что-то, чего нельзя потрогать. Что-то из будущего. Это… – он покачал головой, – это за пределами моего понимания. Но я хочу хотя бы попытаться.

– Зачем?

– Потому что вы – люди. – Он сказал это просто, без пафоса. – Не образцы, не субъекты исследования. Люди, которые страдают. И если я могу помочь – хотя бы послушать – я хочу это сделать.

Лена смотрела на него – на усталое лицо, на добрые глаза, на руки в пятнах машинного масла.

– Вы философ, Клаус, – сказала она.

– Нет. – Он усмехнулся. – Я просто чиню трубы. И иногда задаю вопросы, которые умнее меня.

Он кивнул ей и пошёл дальше по коридору. Лена смотрела ему вслед.

Просто чиню трубы, – повторила она про себя. И людей тоже, по-своему.

Почти то же самое Юн Мэй говорила о Томаше.

Вечером Лена снова открыла статистику.

Не ту, что она изучала для проекта – другую. Личную. Свой дневник, свои записи, свои паттерны.

Двадцать девять записей за две недели. Она свела их в таблицу, построила графики. Интенсивность по дням, корреляция с триггерами, физиологические маркеры.

Паттерн был очевиден.

Томаш. Всё вращалось вокруг Томаша.

Утро – пробуждение рядом с ним – пик интенсивности. День – работа, отвлечение – спад. Вечер – возвращение домой, ужин вместе – снова рост. Ночь – сон рядом с ним – константный фон.

Она была связана с ним. Не метафорически – физически, нейронно, квантово. Её мозг резонировал с чем-то, что касалось его. Чем-то из будущего.

Потеря, – напомнила она себе. Я чувствую потерю. Не обязательно смерть. Может, расставание. Может, болезнь. Может, что-то, чего я не могу представить.

Но какой бы ни была причина – результат был один. Она теряла его. Уже теряла – каждый день, каждый час, каждый взгляд.

И не могла ничего с этим сделать.

– Лена?

Голос Томаша вырвал её из раздумий. Она подняла голову – он стоял в дверях кабинета, в домашней одежде, с двумя чашками в руках.

– Принёс тебе чай, – сказал он. – Ты уже три часа здесь сидишь.

– Три часа? – Она посмотрела на часы. Действительно – почти полночь. – Я не заметила.

– Заметила. – Он поставил чашку на её стол, сел напротив. – Ты всегда замечаешь. Просто не хочешь останавливаться.

Лена взяла чашку. Тепло проникло в ладони, и она поняла, что замёрзла – сидела без движения слишком долго.

– Спасибо.

Томаш смотрел на неё молча. Не спрашивал, не давил – просто был рядом. Как обещал.

Горе шевельнулось. Усилилось от его взгляда, от его близости.

– Томаш, – сказала она.

– Да?

Слова застряли в горле. Она хотела сказать правду – о чувстве, о паттерне, о том, что каждый взгляд на него приносит боль. Но вместо этого выдавила:

– Ничего. Просто… спасибо за чай.

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то – понимание? разочарование? – и исчезло.

– Пойдём спать, – сказал он. – Завтра рано вставать.

– Да. Сейчас приду.

Он ушёл. Лена осталась сидеть, сжимая чашку.

Завтра, – снова пообещала она себе. Завтра я скажу.

Горе пульсировало внутри – ритмично, неумолимо.

Она посмотрела на экран, где всё ещё светились графики.

Паттерн был ясен. Томаш был центром. Всё, что связывало её с ним – усиливало боль.