Вектор из будущего

Слишком нормально.

К полудню она поймала себя на том, что прислушивается к собственным ощущениям – ищет тень, предчувствие, что-то необычное. Но внутри было пусто. Никаких голосов из будущего. Никаких эмоций без причины.

Я одна из девятисот девяноста девяти, – подумала она. Статистика победила.

И всё же что-то не давало покоя. Не предчувствие – скорее, отсутствие предчувствия. Как будто она ожидала чего-то, что не пришло, и это ожидание само по себе стало присутствием.

Глупость, – сказала она себе. Это просто разочарование. Ничего больше.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть.

Вечером, за два часа до окончания наблюдения, пришла Юн Мэй.

– Можно? – Она стояла в дверях, неуверенная, почти робкая.

– Конечно. – Лена села на койке. – Заходи.

Юн Мэй села на стул, где раньше сидели Томаш и Вейдт. Её тонкие пальцы нервно теребили край халата.

– Я слышала, что вы… что вы прошли процедуру.

– Да.

– И?

– Ничего. – Лена пожала плечами. – Никаких признаков трансформации.

– О. – Юн Мэй отвела взгляд. – Это… хорошо?

– Наверное.

Молчание повисло между ними – не неловкое, скорее задумчивое.

– Доктор Рох… – начала Юн Мэй.

– Лена.

– Лена. – Девушка сглотнула. – Я хотела спросить. Когда вы спрашивали, как я это выдерживаю… вы думали о себе?

Вопрос застал Лену врасплох.

– Почему ты так решила?

– Потому что обычно учёные спрашивают «как это работает». А вы спросили «как это выдержать». Это… другой вопрос.

Лена помолчала.

– Может быть, – сказала она наконец. – Может быть, я хотела знать на случай, если…

– На случай, если станете одной из нас.

– Да.

Юн Мэй кивнула.

– Я рада, что вы не стали. – Она встала. – Это не подарок, доктор… Лена. Это не дар и не проклятие. Это просто… есть. И с этим нужно жить.

– Ты справляешься.

– Я продолжаю. – Юн Мэй улыбнулась той самой странной улыбкой, которую Лена видела два дня назад в комнате ретроспекции. – Это не одно и то же.

Она ушла, оставив Лену с мыслями, которые не складывались в уравнение.

В девять вечера Окойе официально объявила, что период наблюдения завершён.

– Никаких признаков трансформации, – сказала она, снимая датчики. – Поздравляю, Лена. Вы – один из девятисот девяноста девяти.

– Спасибо.

– Не за что благодарить. – Окойе посмотрела на неё внимательно. – Как вы себя чувствуете? Честно.

Лена задумалась.

– Странно, – сказала она. – Я чувствую себя… нормально. Абсолютно нормально. И это… – она замолчала, ища слова, – это слишком нормально.

Окойе нахмурилась.

– Что вы имеете в виду?

– Не знаю. – Лена встала с койки, потянулась. Тело слушалось отлично, никаких следов процедуры. – Наверное, я ожидала чего-то. Хоть чего-то. А получила… пустоту.

– Пустота – это хорошо, – сказала Окойе. – Пустота означает, что ваш мозг цел.

– Да. Конечно.

Лена оделась в свою обычную одежду, забрала планшет, кольцо. Томаш ждал её в коридоре.

– Домой? – спросил он.

– Домой.

Они шли по коридорам станции, мимо лабораторий и жилых отсеков, мимо людей, которые не знали, что она только что провела сорок восемь часов, ожидая превращения. Всё было как раньше. Всё было нормально.

Слишком нормально.

– Ты в порядке? – Томаш взял её за руку.

– Да. – Она улыбнулась ему. – Я в порядке. Правда.

Она чувствовала себя нормально.

И почему-то это беспокоило её больше всего.

Глава 3: Пробуждение

Она проснулась от света.

Не резкого, не болезненного – мягкого утреннего света, который имитировал рассвет над Женевским озером. Лена помнила этот свет по детству: он пробивался сквозь жалюзи в её комнате, ложился полосами на одеяло, обещал новый день.

На станции не было рассветов. Но инженеры постарались – освещение в медотсеке плавно разгоралось с шести утра, создавая иллюзию естественного пробуждения.

Лена лежала на койке, глядя в потолок. Белый полимер, едва заметные швы между панелями, вентиляционная решётка в углу. Всё знакомое, всё на месте.

Она прислушалась к себе.

Тело было лёгким, отдохнувшим. Голова ясной. Никакой боли, никакого дискомфорта. Показатели на мониторе рядом с койкой светились зелёным – пульс шестьдесят четыре, давление сто пятнадцать на семьдесят пять, всё в пределах нормы.

Третий день после процедуры, – отметила она автоматически. Контрольное наблюдение.

Вейдт настоял на дополнительных сутках – «для полноты данных», как он выразился. Окойе не возражала. Томаш ушёл на работу, обещав вернуться к обеду.

Лена села на койке и потянулась. Мышцы отозвались приятным напряжением. Она чувствовала себя хорошо. Даже отлично.

Один из девятисот девяноста девяти, – подумала она с лёгким разочарованием. Эксперимент не удался. Я осталась собой.

Она встала, прошла к раковине в углу палаты, умылась. Вода была прохладной, приятной. В зеркале отражалось её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами от плохого сна, но в остальном обычное. Никаких следов трансформации. Никаких знаков того, что космос заглянул в её мозг.

Может, это и к лучшему, – сказала она своему отражению. Может, Томаш был прав.

Дверь палаты открылась.

– Доброе утро. – Голос Томаша, знакомый, тёплый. – Как ты?

Она обернулась.

Он стоял в дверном проёме – высокий, широкоплечий, в синем рабочем комбинезоне с пятном машинного масла на рукаве. Щетина отросла за три дня, делая его старше. Но улыбка была той же – мягкой, немного застенчивой, словно он до сих пор не верил, что она выбрала именно его.

Та же улыбка, что тринадцать лет назад. Когда он починил проектор и сказал: «Может, увидимся на орбите».

Лена открыла рот, чтобы ответить.

И мир обрушился.

Это пришло без предупреждения.

Не мысль – ощущение. Не образ – волна. Что-то тёмное, огромное, всепоглощающее хлынуло из глубины её существа и затопило всё.

Горе.

Такое острое, такое абсолютное, что Лена задохнулась. Горе, которое не имело причины, не имело источника, не имело имени. Горе, которое просто было – как гравитация, как время, как сама ткань реальности.

Она смотрела на Томаша – на его улыбку, на его глаза, на знакомые черты лица – и чувствовала, как что-то внутри неё рвётся, раскалывается, умирает.

Нет, – подумала она. Нет, нет, нет.

Но горе не слушало. Оно росло, заполняло её целиком, выдавливало воздух из лёгких, слёзы из глаз, крик из горла.

– Лена? – Голос Томаша изменился, тревога прорезалась сквозь теплоту. – Лена, что…

Она не могла ответить. Не могла говорить, не могла дышать, не могла думать. Только чувствовать – это бесконечное, беспричинное, невыносимое горе.

Колени подогнулись. Пол ударил по ладоням – холодный, твёрдый, реальный. Она упала на четвереньки, и рыдания вырвались из неё, как извержение – судорожные, рваные, животные.

– Лена! – Томаш был рядом, его руки на её плечах, его голос где-то далеко, за стеной горя. – Лена, что случилось? Скажи мне!

Она не могла сказать. Она не знала.

Она только чувствовала, что теряет его. Уже потеряла. Будет терять снова и снова, бесконечно, во всех возможных будущих.

– Помогите! – крикнул Томаш куда-то в коридор. – Помогите, ей плохо!

Шаги. Голоса. Руки, которые поднимают её, укладывают на койку. Лицо Окойе – тёмное, сосредоточенное, профессиональное.

– Что произошло?

– Не знаю, – голос Томаша дрожал. – Она стояла у раковины, я вошёл, и она просто… она…

Лена хотела объяснить. Хотела сказать, что это не боль, не болезнь, не инсульт. Что это что-то другое, что-то, чему нет названия в медицинских справочниках.

Но слова не шли. Только слёзы, только рыдания, только это бесконечное, разрывающее горе.

– Пульс сто сорок, – сказала Окойе кому-то. – Давление сто шестьдесят на сто. Готовьте седатив.

– Что с ней? – Томаш. Его рука сжимала её ладонь, и от этого прикосновения горе вспыхнуло ещё сильнее.

Лена вырвала руку. Отшатнулась. Закричала – не от боли, а от ужаса, потому что его прикосновение было как огонь, как кислота, как смерть.

– Держите её!

Чьи-то руки прижали её к койке. Холодная игла вошла в вену. Мир начал расплываться, терять чёткость.

Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её – лицо Томаша. Его глаза, полные страха и непонимания.

Я теряю тебя, – подумала она.

И провалилась в ничто.

Темнота была милосердной.

В ней не было горя. Не было чувств вообще – только тишина, только покой, только блаженное отсутствие. Лена плавала в этой темноте, не желая всплывать, не желая возвращаться туда, где ждала боль.

Но темнота не могла длиться вечно.

Сначала вернулись звуки – тихий писк монитора, шорох одежды, приглушённые голоса. Потом – ощущения: мягкость койки под спиной, прохлада воздуха, тяжесть в веках.

И наконец – чувства.

Горе было всё ещё там. Но теперь оно не ревело, не кричало, не рвало на части. Оно стало тише, глуше, глубже – как далёкий гром после грозы, как эхо крика в горном ущелье.

Лена открыла глаза.

Потолок. Белый полимер, вентиляционная решётка. Всё то же, всё на месте. Но что-то изменилось – не в комнате, не в мире. В ней.

– Лена?

Голос Окойе. Лена повернула голову и увидела её – она сидела на стуле рядом с койкой, планшет в руках, очки сползли на кончик носа.

– Сколько… – голос Лены был хриплым, незнакомым, – сколько я…

– Четыре часа. – Окойе отложила планшет. – Как вы себя чувствуете?

Лена прислушалась к себе. Горе было там – глухое, фоновое, постоянное. Как шум станции, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. Но стоило сосредоточиться – и оно проступало, напоминало о себе, грозило снова затопить.

– Странно, – сказала она. – Я чувствую себя… странно.

– Можете описать?

– Горе. – Слово вышло само, прежде чем Лена успела его обдумать. – Я чувствую горе. Без причины. Просто… оно там.

Окойе медленно кивнула. Её лицо не выразило удивления – только подтверждение чего-то, что она уже знала.

– Когда это началось?

– Когда я увидела Томаша. – Лена сглотнула. – Он вошёл, улыбнулся, и я… я почувствовала, что теряю его. Что уже потеряла. Что… – она запнулась, не зная, как объяснить.

– Что это уже случилось, – закончила Окойе. – Хотя ещё не случилось.

Лена посмотрела на неё.

– Вы знаете, что это.

– Да. – Окойе сняла очки и потёрла переносицу. – Лена, ваши показатели… мы мониторили вас последние четыре часа. Активность в правом гиппокампе увеличилась на триста процентов. Тета-ритм изменил структуру. Появились паттерны, которые мы видим только у…

– У ретроградов.

– Да.

Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, окончательное, неотменимое.

Лена закрыла глаза. Внутри, в глубине, горе шевельнулось – напомнило о себе, как зверь в клетке.

– Я стала ретроградом, – сказала она вслух. Не вопрос – констатация.

– Похоже на то. – Окойе помолчала. – Поздняя трансформация. Как у Юн Мэй, только быстрее. Обычно это занимает недели или месяцы. У вас – три дня.

– Почему?

– Мы не знаем. – Честный ответ, без попытки смягчить. – Возможно, дело в вашем нейрофизиологическом профиле. Возможно, в особенностях облучения. Возможно, в чём-то, чего мы ещё не понимаем.

Лена открыла глаза и посмотрела на монитор рядом с койкой. Графики, цифры, кривые – язык, который она понимала лучше, чем любой другой. Но теперь эти данные были о ней. Она была не наблюдателем – она была субъектом.

– Где Томаш? – спросила она.

– В коридоре. – Окойе кивнула на дверь. – Он не хотел уходить, но я настояла. После того, что случилось…

– Что именно случилось?

– Вы закричали, когда он коснулся вас. – Окойе выдержала паузу. – Буквально закричали от ужаса. Он… он был напуган.

Лена вспомнила – или попыталась вспомнить. Его рука на её ладони. Вспышка горя, усилившегося в тысячу раз. Крик, который вырвался сам собой.

– Я не хотела, – сказала она. – Я не контролировала…

– Я знаю. – Окойе встала. – Лена, я должна вам кое-что сказать. Как врач – и как человек, который видел это много раз.

– Говорите.

– То, что вы чувствуете сейчас – это только начало. – Окойе подошла к окну, за которым темнел коридор. – Ретрокаузальные эмоции… они не постоянны. Они приходят и уходят. Иногда без предупреждения, иногда – с триггером. Сегодня триггером был ваш муж. Завтра это может быть что-то другое.

– Что мне делать?

– Учиться жить с этим. – Окойе обернулась. – Других вариантов нет.

Томаш вошёл через полчаса, когда Окойе закончила объяснять протокол наблюдения для новых ретроградов. Его лицо было бледным, глаза – красными. Он двигался осторожно, словно боялся спугнуть что-то хрупкое.

– Можно? – спросил он от двери.

Лена посмотрела на него. Горе шевельнулось внутри – глухое, но ощутимое. Она сделала глубокий вдох, пытаясь удержать его под контролем.

– Да. Заходи.

Он подошёл к койке, но не сел рядом. Не попытался коснуться её. Стоял на расстоянии вытянутой руки, словно между ними выросла невидимая стена.

– Окойе сказала, что ты… что ты стала… – Он не мог произнести слово.

– Ретроградом. – Лена сказала это за него. – Да.

Томаш сглотнул.

– Это из-за процедуры?

– Очевидно.

– Я говорил тебе, – начал он, потом осёкся. – Прости. Это не…

– Не время для «я говорил», – закончила она. – Знаю.

Молчание. Тяжёлое, неловкое – такого между ними не было никогда. За тринадцать лет они научились понимать друг друга без слов. Но сейчас слова не помогали, а молчание только усиливало расстояние.

– Что ты почувствовала? – спросил Томаш наконец. – Когда я вошёл?

Лена посмотрела ему в глаза. Серые, знакомые, любимые. И внутри снова шевельнулось горе – тень потери, которая ещё не случилась.

Я почувствовала, что потеряю тебя, – подумала она. Что ты умрёшь, или уйдёшь, или просто перестанешь быть частью моей жизни. Я почувствовала конец – наш конец – раньше, чем он наступит.

Но она не могла это сказать. Не могла вложить в слова то, что не имело слов.

– Ничего, – сказала она. – Я ничего не почувствовала.

Это была ложь. Первая ложь за тринадцать лет брака.

Томаш смотрел на неё долго, и в его глазах она видела – он знает, что она лжёт. Но он не стал спрашивать. Не стал настаивать. Просто кивнул и отвёл взгляд.

– Окойе сказала, тебе нужно остаться ещё на сутки, – произнёс он. – Я могу посидеть с тобой?

– Да. – Она закрыла глаза. – Только… не трогай меня. Пока.

– Хорошо.

Она услышала, как он садится на стул – тот самый, где раньше сидела Окойе. Услышала его дыхание – чуть учащённое, неровное.

Горе внутри пульсировало медленно, ритмично, как второе сердце. Глухое, фоновое, постоянное.

Она стала ретроградом.

И первое, что она сделала – солгала человеку, которого любила.

Ночь была долгой.

Лена не могла спать – каждый раз, когда она закрывала глаза, горе усиливалось, обретало форму, превращалось в образы. Томаш в гробу – нет, это слишком конкретно, слишком похоже на знание, а не на чувство. Пустота там, где был Томаш – ближе, но всё равно не точно. Она не видела его смерть. Она чувствовала его отсутствие.

Это не предсказание, – напомнила она себе. Это не знание. Это просто эмоция без причины. Корреляция, не причинность.

Слова, которые она повторяла сотням ретроградов. Теперь они звучали пустыми, бессмысленными, жалкими.

Томаш заснул на стуле около полуночи, неловко склонив голову набок. Лена смотрела на него в полумраке – на знакомые черты, на седину в волосах, на морщины вокруг глаз. Он постарел за эти годы. Они оба постарели.

Сколько нам осталось? – подумала она. Сколько лет, месяцев, дней?

Раньше этот вопрос был абстрактным. Все смертны, все когда-нибудь потеряют друг друга – это факт жизни, который можно признать и отложить в сторону. Но теперь вопрос имел вес, имел остроту, имел привкус горя на языке.

Она знала – или чувствовала – что потеряет его. Не когда, не как, не почему. Просто – потеряет.

И что мне с этим делать?

Ответа не было.

Утром пришёл Вейдт.

Он выглядел так, словно тоже не спал – круги под глазами, щетина, мятый воротник рубашки. Но его взгляд был острым, цепким, голодным.

– Лена. – Он остановился у койки, не садясь. – Как вы себя чувствуете?

– Вы уже знаете ответ, – сказала она. – Окойе всё вам рассказала.

– Окойе рассказала мне данные. – Он склонил голову набок. – Я хочу услышать ваш опыт.

Лена посмотрела на Томаша – тот проснулся и сидел на стуле, напряжённый, настороженный.

– Может, нам поговорить наедине? – предложил Вейдт.

– Нет, – сказала Лена раньше, чем успела подумать. – Томаш останется.

Вейдт пожал плечами.

– Как хотите. – Он присел на край соседней койки. – Итак. Что вы чувствовали вчера, когда увидели мужа?

Лена помолчала, собираясь с мыслями. Горе внутри шевельнулось – реагируя на имя, на присутствие, на память.

– Потерю, – сказала она. – Я почувствовала потерю. Не страх потери – саму потерю. Как будто она уже случилась.

– Интересно. – Вейдт достал планшет. – Темпоральная инверсия восприятия. Юн Мэй описывала похожее, когда почувствовала смерть матери.

– Я не почувствовала смерть, – уточнила Лена. – Я почувствовала отсутствие. Это не одно и то же.

– Объясните.

Она попыталась найти слова.

– Смерть – это конец. Финальная точка. А то, что я чувствую… это пустота. Место, где кто-то был и больше не будет. Не обязательно из-за смерти. Может, из-за расставания. Может, из-за… – она замолчала.

– Из-за чего? – Вейдт наклонился вперёд.

– Не знаю. В том-то и дело. Я не знаю. Я только чувствую.

Вейдт записал что-то в планшет.

– Как долго продолжалось чувство?

– Оно не прекратилось. – Лена посмотрела на свои руки. – Оно всё ещё здесь. Глуше, чем вчера, но… здесь.

– Константное фоновое присутствие, – пробормотал Вейдт. – Это необычно. У большинства ретроградов эпизоды дискретны – приходят и уходят.

– Может, потому что триггер рядом. – Лена кивнула на Томаша, не глядя на него.

Томаш вздрогнул, словно его ударили.

– Я – триггер?

– Похоже на то. – Вейдт повернулся к нему. – Ваше присутствие усиливает её переживание. Это может означать, что предчувствие связано непосредственно с вами.

– Связано как?

– Мы не знаем. – Вейдт снова посмотрел на Лену. – Пока – не знаем. Но это первый случай, когда ретроград-учёный может анализировать собственный опыт изнутри. Лена, вы понимаете, насколько это ценно?

– Для науки – да. – Её голос был плоским. – Для меня – это просто боль.

Вейдт помолчал.

– Я понимаю, – сказал он мягче. – И я не прошу вас забыть о боли. Только – использовать её. Превратить в данные. В понимание.

– Это ваш способ справляться, – сказала Лена. – Превращать всё в данные. Включая людей.

– Да. – Он не отрицал. – Это мой способ. У вас будет свой.

Он встал.

– Отдыхайте. Окойе организует для вас встречу с группой поддержки, когда будете готовы. И… Лена?

– Да?

– Добро пожаловать по другую сторону стекла.

Он ушёл, оставив после себя тишину и запах антисептика.

Томаш молчал почти час после ухода Вейдта. Сидел на стуле, смотрел в стену, время от времени открывал рот – и закрывал, не сказав ни слова.

Наконец Лена не выдержала.

– Скажи.

– Что?

– То, что хочешь сказать. Я вижу, как ты мучаешься.

Он посмотрел на неё – впервые за час посмотрел прямо, не отводя взгляда.

– Это из-за меня, – сказал он. – Твоё… предчувствие. Оно связано со мной.

– Мы не знаем…

– Ты почувствовала это, когда увидела меня. – Его голос был тихим, почти шёпотом. – Ты закричала, когда я коснулся тебя. Это из-за меня.

Лена не могла отрицать. Не могла и подтвердить – потому что подтверждение сделало бы всё реальным, окончательным.

– Томаш, я не знаю, что означает это чувство. – Она выбирала слова осторожно. – Это не предсказание. Не знание. Просто… эмоция.

– Эмоция, что ты потеряешь меня.

– Да.

– Как?

– Не знаю.

– Когда?

– Не знаю.

– Почему?

– Не знаю! – Её голос сорвался, и горе внутри всколыхнулось, грозя снова вырваться наружу. Она сделала глубокий вдох, пытаясь удержать контроль. – Я ничего не знаю. Только чувствую. И не могу это остановить.

Томаш встал. Подошёл к койке – медленно, осторожно, как к раненому зверю.

– Можно я возьму тебя за руку? – спросил он.

Лена посмотрела на его ладонь – широкую, мозолистую, знакомую. Горе шевельнулось, предупреждая.

– Попробуй, – сказала она.

Он коснулся её пальцев – легко, едва ощутимо. Горе вспыхнуло, но не взорвалось. Осталось терпимым – как боль в старой ране, которую задели неосторожным движением.

– Больно? – спросил он.

– Не больно. – Она не отнимала руку. – Просто… грустно. Очень грустно.

Он сжал её пальцы чуть сильнее.

– Я никуда не денусь, – сказал он. – Слышишь? Никуда.

Она не ответила. Не могла сказать ему, что именно эти слова – «никуда не денусь» – звучали как ложь. Не его ложь – ложь самой вселенной, которая обещала что-то и не собиралась выполнять.

– Я знаю, – сказала она вместо этого.

Это тоже была ложь. Вторая за два дня.

К вечеру Окойе разрешила ей вернуться в каюту.

– Физически вы здоровы, – сказала она. – Нейронные изменения стабилизировались. Дальнейшее наблюдение можно проводить удалённо.

– Спасибо.

– Лена… – Окойе замешкалась у двери. – Я должна вам кое-что сказать. Не как врач.

– Как кто тогда?

– Как человек, который видел это слишком много раз. – Окойе посмотрела на неё серьёзно. – То, что вы чувствуете сейчас – это не приговор. Это не предсказание. Это просто… данные. Эмоциональные данные из будущего, которое ещё не существует.

– Я знаю теорию.

– Теория и опыт – разные вещи. – Окойе вздохнула. – Многие ретрограды делают ошибку: принимают свои чувства за знание. Пытаются действовать на основе того, чего не понимают. Это… плохо заканчивается.

– Я учёный. Я не буду действовать без данных.

– Вы были учёным, – поправила Окойе. – Теперь вы – субъект исследования. И субъект внутри субъекта. Будьте осторожны, Лена. Очень осторожны.

Она ушла. Лена осталась сидеть на койке, глядя в пустой дверной проём.

Субъект внутри субъекта, – повторила она про себя. Наблюдатель, ставший наблюдаемым. И в момент наблюдения – изменивший себя.

Квантовая механика в чистом виде.

Каюта казалась чужой.

Те же стены, та же мебель, те же вещи – но всё изменилось. Или она изменилась, и теперь видела то же самое другими глазами.

Томаш вошёл следом за ней, закрыл дверь. Они стояли посреди комнаты – два человека, которые знали друг друга тринадцать лет и вдруг стали незнакомцами.

– Ты голодна? – спросил он.

– Нет.

– Хочешь лечь?

– Да.

Она легла на койку, не раздеваясь. Томаш постоял рядом, потом сел на край – далеко, на безопасном расстоянии.

– Я могу уйти, – сказал он. – Если моё присутствие…

– Нет. – Она сама удивилась твёрдости в своём голосе. – Оставайся.

– Ты уверена?

Она не была уверена ни в чём. Но знала – или чувствовала – что одиночество будет хуже. Что без него горе сожрёт её изнутри.

– Останься, – повторила она.

Он кивнул и лёг рядом – не касаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела.

– Лена…

– Да?

– Что бы ты ни чувствовала… что бы это ни значило… я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Это не изменилось.

Она закрыла глаза. Горе шевельнулось, отозвалось на его слова – не болью, а чем-то более сложным. Печаль смешалась с нежностью, страх – с благодарностью.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она.

Это было правдой. Единственной правдой среди всей лжи.

И поэтому – больнее всего.

Она не могла спать.

Лежала в темноте, слушая дыхание Томаша – он заснул через час, измученный тревогой и бессонной ночью. Его лицо в тусклом свете аварийного освещения казалось моложе, спокойнее. Морщины разгладились, напряжение ушло.

Таким он был, когда мы познакомились, – подумала Лена. Молодым, уверенным, с насмешливыми серыми глазами.

Горе шевельнулось.

Таким он уже не будет никогда.

Она встала – осторожно, чтобы не разбудить его – и подошла к иллюминатору. За стеклом темнел космос, усыпанный звёздами. Земля была где-то внизу, за пределами видимости из этого угла.