Вектор из будущего

Вейдт ждал её, сидя за столом, заваленным бумагами и планшетами. Настоящими бумагами – он был одним из немногих на станции, кто предпочитал тактильную работу с документами.

– Вы приняли решение, – сказал он, не спрашивая.

– Да.

– И?

– Я согласна.

Он не улыбнулся, не кивнул, не выказал никакой реакции. Просто смотрел на неё своим цепким, видящим взглядом.

– Вы уверены?

– Вы же сами предложили.

– Я предложил возможность. Решение – ваше.

Лена села в кресло напротив него.

– Я шесть лет изучаю ретроградов, – сказала она. – Я знаю о них всё, что можно измерить. И не понимаю ничего.

– И вы хотите понять.

– Я хочу попробовать.

Вейдт откинулся в кресле. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось старше, усталее.

– Вы говорили с мужем?

– Да.

– Он против.

– Да.

– Это не меняет вашего решения?

Лена помолчала. Образ Томаша – спина, повёрнутая к ней, руки, сжимающие тряпку – мелькнул перед глазами.

– Он волнуется, – сказала она. – Это нормально. Но решение – моё.

– Ваше, – согласился Вейдт. – И последствия – тоже ваши.

– Я понимаю риски.

– Вы понимаете статистику. – Он наклонился вперёд. – Риски… риски вы поймёте потом. Если станете одной из них.

Лена не ответила. Это было честно – и это было страшно.

– Процедура назначена на послезавтра, – сказал Вейдт. – Девять ноль-ноль, радиационная камера B-7. Четыре часа. Потом – сорок восемь часов наблюдения в медотсеке.

– Я знаю протокол.

– Я знаю, что вы знаете. – Он встал и подошёл к окну. За ним темнел космос – бесконечный, равнодушный, прекрасный. – Лена, я задам вам вопрос. Вы можете не отвечать.

– Спрашивайте.

– Почему вы на самом деле это делаете?

Она думала, что знает ответ. Любопытство. Профессиональный интерес. Желание понять изнутри то, что не могла понять снаружи.

Но сейчас, в этом кабинете, под взглядом человека, который видел слишком многое, она почувствовала, что ответ глубже.

– Я боюсь, – сказала она медленно. – Боюсь, что всю жизнь смотрю и не вижу. Изучаю и не понимаю. Знаю и не чувствую.

Вейдт кивнул, всё так же глядя в космос.

– Страх – честная причина, – сказал он. – Возможно, единственная честная.

Он обернулся.

– Послезавтра, девять ноль-ноль. Не опаздывайте.

Томаш вернулся в каюту в два часа ночи. Лена не спала – лежала в темноте, слушая гул станции.

Он разделся в тишине, лёг рядом. Между ними было полметра – расстояние, которое казалось километрами.

– Ты приняла решение, – сказал он в темноту.

– Да.

– И ты пойдёшь.

– Да.

Молчание.

– Я не буду тебя отговаривать, – произнёс он наконец. – Ты взрослый человек. Ты умнее меня во всём, что касается этой… науки.

– Но?

– Но я хочу, чтобы ты знала. – Он повернулся к ней, и в тусклом свете аварийных индикаторов она увидела его глаза – влажные, блестящие. – Если ты изменишься… если станешь такой, как они… я не уйду. Слышишь? Я не уйду.

Лена почувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Вероятность – один к восьмистам.

– Я знаю вероятность. – Он накрыл её руку своей. – Но на всякий случай. Хочу, чтобы ты знала.

Она не ответила. Просто сжала его руку в ответ.

За стеной станция продолжала гудеть – бесконечная симфония жизни на орбите. Где-то внизу, в четырёхстах пятидесяти километрах, вращалась Земля – голубая, больная, разваливающаяся на части.

Послезавтра Лена войдёт в радиационную камеру и позволит космосу заглянуть в её мозг.

Один шанс из восьмисот.

Или девятьсот девяносто девять из тысячи – что ничего не изменится.

Она закрыла глаза и начала ждать утра.

Глава 2: Протокол

Радиационная камера B-7 располагалась в самом сердце модуля «Бета», за тремя шлюзами и двумя контрольными постами. Лена знала этот путь наизусть – она проходила его десятки раз, сопровождая добровольцев к процедуре. Но сегодня коридоры казались длиннее, потолки – ниже, а гул вентиляции – громче.

Восемь сорок пять. Пятнадцать минут до начала.

Она остановилась у последнего шлюза, чтобы перевести дыхание. Глупость – она же не боялась. Она приняла информированное решение, взвесила риски, изучила протокол. Один шанс из восьмисот. Статистически незначимая величина.

И всё же её ладони были влажными.

– Доктор Рох?

Лена обернулась. Доктор Амара Окойе стояла позади неё – высокая, с коротко стриженными седыми волосами и тёмной кожей, которая в резком освещении коридора казалась почти синеватой. Главный врач станции, психиатр, единственный человек, который открыто выступал против экспериментов Вейдта.

– Доктор Окойе. – Лена выпрямилась, натягивая на лицо профессиональное выражение. – Вы будете присутствовать на процедуре?

– Это обязательно по протоколу. – Окойе подошла ближе, изучая её лицо. – Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Это не ответ, Лена.

Они знали друг друга шесть лет – достаточно, чтобы обходиться без формальностей. Окойе была одной из немногих на станции, кто называл её по имени, а не «доктор Рох».

– Я немного нервничаю, – признала Лена. – Это нормальная реакция на предстоящую процедуру.

– Нормальная реакция – отказаться от процедуры, которая может необратимо изменить ваш мозг.

Лена усмехнулась.

– Вы против. Я знаю.

– Я не против исследований. Я против того, чтобы учёные использовали себя как подопытных кроликов. – Окойе скрестила руки на груди. – Вы читали последний отчёт по суицидам среди ретроградов?

– Двенадцать и четыре десятых процента. Я сама его составляла.

– И вас это не останавливает?

Лена посмотрела на шлюз – тяжёлую металлическую дверь с жёлто-чёрной разметкой радиационной опасности.

– Вероятность трансформации – ноль целых одна десятая процента, – сказала она. – Вероятность того, что я стану одной из двенадцати процентов суицидальных ретроградов – ноль целых ноль-ноль-один-два процента. Это… это ничто.

– Статистика не утешает, когда становишься исключением.

– Я не стану исключением.

Окойе долго смотрела на неё, потом покачала головой.

– Вы удивительно уверены для человека, который изучает непредсказуемость.

Она прошла мимо Лены и приложила ладонь к сканеру. Шлюз открылся с тяжёлым лязгом.

– Идёмте. Вейдт уже ждёт.

Камера B-7 была круглой, около восьми метров в диаметре. Стены, пол и потолок покрывала свинцовая облицовка, поверх которой шёл слой белого полимера – гладкого, стерильного, слегка отражающего свет. В центре располагалось кресло, похожее на стоматологическое, но с множеством дополнительных креплений и датчиков. Над креслом нависала конструкция, напоминающая раскрытый цветок – шесть лепестков-излучателей, направленных внутрь.

Вейдт стоял у пульта управления в смежной комнате, отделённой толстым стеклом. Рядом с ним – двое техников, которых Лена знала только по фамилиям: Чен и Коваленко.

– Доброе утро, Лена. – Голос Вейдта звучал из динамиков, чуть искажённый. – Как вы себя чувствуете?

– Все спрашивают одно и то же.

– Потому что это важно.

Лена подошла к креслу и провела рукой по подлокотнику. Прохладный полимер, мелкие отверстия для вентиляции, мягкие ремни фиксаторов.

– Я готова, – сказала она.

– Тогда переодевайтесь. Халат в шкафу слева. Все металлические предметы – в контейнер.

Процедура была знакомой: Лена наблюдала её семнадцать раз с другими добровольцами. Снять одежду, надеть тонкий медицинский халат, сдать обручальное кольцо (металл мог нагреться под излучением), лечь в кресло, позволить Окойе закрепить датчики на висках, груди, запястьях.

– Пульс семьдесят восемь, – сообщила Окойе, глядя на монитор. – Давление сто двадцать на восемьдесят. Немного повышено, но в пределах нормы.

– Нервничаю, – повторила Лена.

– Это заметно.

Датчики были холодными, гель для улучшения контакта – липким и неприятным. Лена сосредоточилась на этих ощущениях, чтобы не думать о том, что будет дальше.

– Нейроинтерфейс активен, – донеслось из динамика. Голос Чена, молодой, сосредоточенный. – Базовые показатели записаны. Тета-ритм в норме, альфа-ритм в норме, никаких аномалий.

– Начинаем калибровку излучателей, – добавил Коваленко.

Шесть лепестков над головой Лены ожили – загудели, засветились мягким голубоватым светом. Она почувствовала лёгкое покалывание на коже, словно слабый статический заряд.

– Калибровка завершена. – Голос Вейдта. – Лена, вы готовы?

Она закрыла глаза.

– Да.

– Тогда начинаем. Фаза один: адаптация. Продолжительность – сорок минут. Вы можете чувствовать тепло, покалывание, возможно – лёгкое головокружение. Всё это нормально. Если что-то покажется неправильным – скажите, и мы остановим процедуру.

– Поняла.

Гудение усилилось. Голубой свет стал ярче, проникая сквозь закрытые веки. Лена почувствовала, как тепло разливается по телу – сначала по голове, потом по шее, плечам, груди. Не жар, не боль – просто тепло, мягкое и обволакивающее.

Она начала считать про себя. Старый трюк для сохранения фокуса – считать до ста, потом обратно, потом снова. Но где-то на семидесяти трёх мысли начали расплываться, и вместо цифр в голове возникло воспоминание.

Тринадцать лет назад. Цюрих. Конференц-зал Политехникума.

Лене было двадцать восемь, и она собиралась представить результаты своей докторской работы – первое комплексное исследование квантовых эффектов в нейронных микротрубочках. Три года работы, сотни экспериментов, революционные выводы, которые могли изменить понимание сознания.

Проектор не работал.

– Это катастрофа, – бормотала она, тыкая в кнопки пульта. – Через двадцать минут выступление, триста человек в зале, и я не могу показать ни одного слайда.

– Может, расскажете на пальцах?

Она обернулась. У двери стоял мужчина в синем комбинезоне с надписью «Техническая служба» – высокий, широкоплечий, с лёгкой щетиной и насмешливыми серыми глазами.

– Это не смешно.

– Согласен. – Он прошёл к проектору и присел рядом с ним на корточки. – Но паника тоже не поможет. Дайте мне пять минут.

– У меня нет пяти минут.

– Тогда четыре. – Он уже ковырялся в задней панели проектора какой-то отвёрткой. – Кстати, я Томаш.

– Лена. – Она скрестила руки на груди, глядя на него сверху вниз. – И если вы сломаете это окончательно…

– То что? Вы меня уволите? – Он усмехнулся, не отрываясь от работы. – Я здесь на стажировке. Меня уволят и так через две недели.

– Почему?

– Потому что я подал заявку на программу ЦЕРН. – Что-то щёлкнуло внутри проектора. – Если возьмут – улечу на орбиту. Если нет… ну, найду другую работу.

Лена не нашлась с ответом. Она стояла, глядя, как незнакомый техник чинит проектор, который должен был показать её прорыв мировому научному сообществу.

– Готово. – Он встал и нажал кнопку. Экран ожил, высветив первый слайд её презентации: «Квантовая когерентность в нейронных структурах: новый взгляд на природу сознания». – Контакт отошёл. Бывает.

– Спасибо. – Слово прозвучало неловко, сухо. – Я… спасибо.

– Не за что. – Он направился к двери, потом обернулся. – Кстати, ваш тезис о микротрубочках… я прочитал аннотацию в программе. Интересно. Но вы учитываете декогеренцию?

Лена моргнула.

– Вы физик?

– Инженер. Но физику люблю. – Он улыбнулся. – Удачи с докладом. Может, увидимся на орбите.

Он ушёл, оставив её с работающим проектором и странным ощущением, что что-то важное только что началось.

– Лена? – Голос Окойе вырвал её из воспоминания. – Вы меня слышите?

Она открыла глаза. Потолок камеры, шесть лепестков излучателей, мягкий голубой свет.

– Да. Слышу.

– Вы не отвечали почти минуту. Что вы чувствовали?

– Я… – Лена задумалась. – Вспоминала. Как познакомилась с мужем.

За стеклом Вейдт что-то записал в планшет. Его лицо оставалось непроницаемым.

– Это нормально, – сказала Окойе. – Облучение может вызывать спонтанные воспоминания. Как вы себя чувствуете физически?

– Тепло. Лёгкое головокружение. Ничего необычного.

– Хорошо. Фаза один завершена. Переходим к фазе два.

Гудение изменило тон – стало выше, пронзительнее. Свет из голубого превратился в фиолетовый, потом в почти невидимый ультрафиолет. Лена почувствовала, как тепло концентрируется в области висков.

– Фаза два: интенсивное воздействие, – объявил голос Вейдта. – Продолжительность – девяносто минут. Это основная часть протокола. Доза космического излучения будет имитировать условия солнечной вспышки средней интенсивности. Вы можете почувствовать…

– Я знаю, что я могу почувствовать, – перебила Лена. – Я писала этот протокол.

Пауза. Потом:

– Конечно. Простите.

Она снова закрыла глаза и сосредоточилась на ощущениях. Тепло в висках нарастало, становилось почти болезненным. Покалывание на коже усилилось, словно тысячи крошечных иголок. Это было неприятно, но терпимо.

Время потеряло чёткость. Лена не знала, прошло десять минут или сорок. Она плавала в странном пространстве между бодрствованием и дрёмой, и воспоминания всплывали сами собой, непрошенные и яркие.

Первый год на орбите. Тесная каюта, которую они делили с Томашем. Он уже работал в системе жизнеобеспечения, она только начинала проект «Янус».

– Ты правда веришь в это? – спросил он однажды ночью, когда они лежали в темноте, слушая гул станции. – В ретрокаузальность, вектор из будущего, всё такое?

– Это не вопрос веры. Это математика. TSVF даёт проверяемые предсказания, которые отличаются от стандартной квантовой механики. Мы можем это проверить.

– Но ты же понимаешь, что это значит? – Он повернулся к ней, его силуэт едва различим в полумраке. – Если будущее влияет на настоящее так же, как прошлое… если причина может быть после следствия…

– То что?

– То свободной воли не существует. Мы все – марионетки, которых дёргают за нитки из обоих концов времени.

Лена помолчала.

– Или, – сказала она, – свободная воля существует именно потому, что время симметрично. Мы не марионетки – мы точки интерференции. Места, где прошлое и будущее встречаются и создают настоящее.

– Это красиво. – Он коснулся её щеки. – Но я всё ещё предпочитаю чинить трубы. Там причина и следствие идут в правильном порядке.

Она рассмеялась и придвинулась ближе.

– Семьдесят минут, – объявил голос из динамика. – Показатели стабильны. Никаких отклонений от нормы.

Лена не открыла глаза. Она плавала в тепле, в странной невесомости, которая была не физической, а ментальной. Мысли текли свободно, без обычного контроля.

Почему именно это воспоминание? – подумала она. Почему разговор о свободе воли?

Она вспомнила слова Хави Морено: «Мы не знаем. Мы не виноваты. Мы не молчим». Три принципа, которые помогали ретроградам выживать. Но Лена не была ретроградом. Она была учёным, наблюдателем, человеком, который смотрит извне.

Пока не была.

– Восемьдесят минут. – Голос Чена. – Небольшой всплеск гамма-активности в правом гиппокампе. В пределах допустимого.

– Записывайте всё, – сказал Вейдт.

Тепло в висках достигло пика и начало спадать. Лена почувствовала облегчение – не физическое, а какое-то глубинное, словно напряжение, о котором она не знала, наконец отпустило.

– Девяносто минут. Фаза два завершена. – Голос Окойе был ровным, профессиональным. – Лена, как вы себя чувствуете?

– Хорошо. – Она открыла глаза. Потолок, лепестки, свет. Всё на месте. – Даже лучше, чем в начале.

– Это нормальная реакция. Эндорфины. – Окойе склонилась над ней, проверяя датчики. – Переходим к фазе три: стабилизация. Ещё сорок пять минут. Просто лежите и отдыхайте.

Гудение снизилось до едва слышного фона. Свет стал мягче, почти сумеречным. Лена позволила себе расслабиться, впервые за всё утро.

Она познакомилась с Юн Мэй через три года после начала проекта. Девушка была лаборантом – молодая, способная, родившаяся на орбите и никогда не видевшая Земли иначе как через стекло иллюминатора.

– Почему вы согласились на эксперимент? – спросила Лена во время первого интервью.

Юн Мэй пожала плечами.

– Хотела знать, каково это. Чувствовать то, чего ещё нет.

– И как?

– Не знаю. – Девушка улыбнулась. – Я ведь ещё не ретроград. Может, никогда не стану.

Она стала. Через шесть месяцев после облучения – одна из немногих, у кого трансформация произошла с задержкой. Лена помнила тот день: Юн Мэй пришла в лабораторию с красными глазами и сказала:

– Я чувствую что-то. Не знаю что. Но это… больно.

С тех пор прошло два года. Юн Мэй научилась жить с болью. Научилась «не выдерживать, но продолжать». А Лена научилась смотреть на неё и не понимать.

– Сто тридцать минут. – Голос Коваленко. – Фаза три завершается через пятнадцать минут. Все показатели в норме.

Лена лежала неподвижно, позволяя мыслям течь. Она думала о Томаше – о том, как он стоял вчера в дверях их каюты, когда она уходила.

– Я буду ждать, – сказал он просто.

Она не ответила. Просто коснулась его щеки и ушла.

Теперь, лёжа под излучателями, она жалела, что не сказала больше. Не объяснила, почему это важно. Не попросила прощения за то, что не слушает его страхи.

Потом, – подумала она. Когда всё закончится, я скажу.

– Сто сорок минут. Процедура завершена.

Гудение смолкло. Свет погас. Лена лежала в полумраке, слушая тишину.

– Как вы себя чувствуете? – Голос Вейдта, ближе, чем раньше. Она открыла глаза и увидела, что он вошёл в камеру и стоит рядом с креслом.

– Нормально. – Она села, и голова не закружилась. – Хорошо. Даже очень хорошо.

– Никаких необычных ощущений? Тревоги? Эйфории? Странных мыслей?

Лена прислушалась к себе. Тело было лёгким, разум – ясным. Никаких теней, никаких предчувствий, никаких голосов из будущего.

– Ничего, – сказала она. – Абсолютно ничего необычного.

Вейдт кивнул. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло – разочарование? облегчение? – и исчезло.

– Это ожидаемо, – произнёс он. – Вероятность трансформации – один к восьмистам. Большинство добровольцев ничего не чувствуют.

– Я знаю статистику.

– Знаете. – Он помолчал. – И всё же… вы надеялись.

Это был не вопрос.

Лена встала с кресла. Ноги держали твёрдо, никакой слабости.

– Я учёный, – сказала она. – Я не надеюсь. Я проверяю гипотезы.

– Конечно. – Вейдт отступил, пропуская её. – Теперь – сорок восемь часов наблюдения в медотсеке. Стандартный протокол.

– Я знаю протокол.

– Знаете.

Окойе ждала её у двери с медицинским халатом в руках.

– Идёмте, Лена. Я провожу вас.

Медицинский отсек модуля «Гамма» был знаком Лене до мелочей. Она провела здесь сотни часов, наблюдая за ретроградами после трансформации. Теперь она сама лежала на узкой койке, обвешанная датчиками, и смотрела в белый потолок.

– Показатели стабильны, – сообщила Окойе, глядя на мониторы. – Никаких признаков нейронной реорганизации. Пока – всё в норме.

– Значит, я не стала ретроградом.

– Слишком рано говорить. – Окойе присела на край соседней койки. – Трансформация может проявиться в течение сорока восьми часов. Иногда – позже. Юн Мэй, например, показала первые признаки через шесть месяцев.

– Я помню.

– Тогда вы знаете, что нельзя расслабляться.

Лена закрыла глаза. Она устала – не физически, а как-то иначе. Устала ждать, устала анализировать, устала быть учёным.

– Доктор Окойе… Амара… – Она открыла глаза. – Могу я вас спросить кое-что? Не как исследователь – как… человек.

Окойе подняла бровь.

– Спрашивайте.

– Почему вы против этих экспериментов? Не официальная позиция – настоящая причина.

Окойе долго молчала. Потом сказала:

– Потому что я вижу, что это делает с людьми. Не статистику – людей. Юн Мэй, которая плачет по ночам. Хави Морено, который потерял веру и нашёл что-то страшнее. Анна Ким, которая боится засыпать, потому что во сне предчувствия сильнее. – Она покачала головой. – Вейдт видит в них данные. Я вижу страдание.

– Но если мы поймём механизм…

– Что тогда? – Окойе наклонилась ближе. – Мы создадим армию людей, которые чувствуют будущее? Используем их как оружие? Как инструмент?

– Мы поможем им. Найдём способ облегчить…

– Или найдём способ использовать их страдание. – Окойе встала. – Я не против науки, Лена. Я против того, чтобы забывать, что за данными стоят люди.

Она направилась к двери.

– Отдыхайте. Я загляну через четыре часа.

Томаш пришёл в шесть вечера. Лена услышала его шаги в коридоре – тяжёлые, знакомые – и почувствовала, как что-то отпускает в груди.

– Эй. – Он остановился у койки, глядя на неё сверху вниз. – Как ты?

– Нормально. Все показатели в норме.

– Это хорошо. – Он сел на стул рядом с койкой, и она увидела, что его глаза красные, словно он не спал всю ночь. – Значит, ты не…

– Пока не знаю. Сорок восемь часов наблюдения.

– Сорок восемь часов. – Он кивнул. – Я могу остаться?

– Тебе не нужно на работу?

– Взял отгул. – Он усмехнулся. – Сказал, что жена в больнице. Технически – правда.

Лена протянула руку, и он взял её. Его ладонь была тёплой, шершавой от работы.

– Мне жаль, – сказала она.

– За что?

– За то, что не послушала тебя. За то, что не объяснила.

Томаш покачал головой.

– Тебе не нужно объяснять. Я знаю тебя тринадцать лет. Ты всегда шла туда, куда другие боялись.

– Это не храбрость.

– Нет. – Он сжал её руку. – Это любопытство. Ты не можешь не знать. Не можешь смотреть на загадку и отвернуться.

Он замолчал, и Лена увидела, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается.

– Что? – спросила она.

– Ничего. – Он отвёл взгляд. – Просто… рад, что ты в порядке.

Она хотела спросить, что он скрывает. Хотела сказать, что видит – что-то не так, что-то гложет его уже несколько недель. Но датчики на груди запищали, сигнализируя о повышении пульса, и момент прошёл.

– Тебе нужно отдыхать, – сказал Томаш. – Я посижу здесь. Почитаю.

Он достал планшет и погрузился в какой-то технический документ. Лена закрыла глаза, слушая его дыхание – ровное, спокойное, знакомое.

Она чувствовала себя нормально. Абсолютно нормально.

И почему-то это тревожило её больше, чем если бы она почувствовала что-то странное.

Ночь прошла без происшествий. Лена просыпалась несколько раз – от писка датчиков, от шагов медсестры, от собственных снов, которые рассыпались, как только она открывала глаза. Томаш спал на соседней койке, свернувшись в неудобной позе.

Утром пришёл Вейдт.

– Доброе утро. – Он выглядел свежим, выспавшимся, собранным. – Как вы себя чувствуете?

– Так же, как вчера. Нормально.

– Никаких снов? Предчувствий? Необъяснимых эмоций?

– Ничего.

Он кивнул, изучая данные на мониторе.

– Показатели стабильны. Никаких признаков трансформации. – Он повернулся к ней. – Вы, вероятно, один из девятисот девяноста девяти, Лена.

– Вероятно.

– Разочарованы?

Она подумала.

– Не знаю, – сказала честно. – Часть меня облегчена. Часть… да, разочарована.

– Это понятно. – Вейдт сел на стул, который ночью занимал Томаш. – Вы хотели понять изнутри. Это редкое желание для учёного – большинство предпочитают безопасность внешнего наблюдения.

– Внешнее наблюдение имеет пределы.

– Да. – Он помолчал. – Знаете, Лена, я много лет думал о границе между наблюдателем и наблюдаемым. В квантовой механике эта граница размыта – акт наблюдения меняет систему. А что, если в сознании та же логика?

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду, что возможно, вы уже изменились. Не стали ретроградом – но изменились. Прошли через что-то, что оставило след.

Лена нахмурилась.

– У меня нет никаких симптомов.

– Симптомов – нет. – Вейдт встал. – Но опыт есть. И этот опыт станет частью вашего исследования. Вы смотрели на ретроградов снаружи – теперь вы знаете, каково лежать в их кресле. Ждать. Не знать.

Он направился к двери.

– Осталось двадцать четыре часа наблюдения. Отдыхайте.

День тянулся медленно. Томаш ушёл на работу, обещав вернуться к вечеру. Лена лежала на койке, читала научные статьи, отвечала на сообщения коллег. Всё было обычно, рутинно, нормально.