Вектор из будущего

Но отказаться от него она не могла.

И это, возможно, было хуже всего.

Глава 5: Трещины

Труба протекала уже третью неделю.

Томаш лежал на спине в тесном техническом коридоре секции D-4, вглядываясь в переплетение трубопроводов над головой. Фонарь на лбу высвечивал ржавые потёки на стыке – медленное, упорное разрушение, которое не остановить латками и герметиком. Нужна была замена всего узла, но бюджет, бюджет, всегда этот чёртов бюджет.

Он провёл пальцем по металлу. Холодный, влажный, шершавый от коррозии. На станции всё медленно умирало – трубы, провода, уплотнители, люди. Вопрос времени.

Как и я, – подумал он.

Мысль пришла сама собой, без приглашения. Он отогнал её, сосредоточившись на работе. Нанёс ещё один слой герметика, подождал, пока схватится. Временное решение, но большего он сейчас предложить не мог.

– Рох! – Голос Клауса донёсся откуда-то из-за угла. – Ты там живой?

– Живой. – Томаш выбрался из технического коридора, отряхивая комбинезон. – Залатал. На месяц хватит, если повезёт.

– А если не повезёт?

– Тогда модуль затопит, и у нас будут проблемы посерьёзнее.

Клаус хмыкнул. Он стоял у входа в коридор, держа в руках планшет с графиком ремонтов.

– Секция E-7 – следующая в списке. Вентиляция барахлит.

– Когда не барахлит?

– Резонно.

Они пошли по коридору бок о бок – двое техников в синих комбинезонах, несущих на плечах груз станции. Томашу нравилась эта работа – простая, понятная, честная. Труба течёт – почини. Провод искрит – замени. Вентилятор гудит – смажь или выброси. Никакой квантовой неопределённости, никаких векторов из будущего. Только причина и следствие в правильном порядке.

– Как Лена? – спросил Клаус, не глядя на него.

Томаш споткнулся о порог. Чуть не упал, удержался о стену.

– Нормально.

– Нормально? – Клаус остановился, повернулся к нему. – Томаш, я видел её на группе поддержки. Она не выглядит «нормально».

– Ты ходишь на группу поддержки?

– Иногда. Слушаю. – Клаус пожал плечами. – Ты не ответил на вопрос.

Томаш прислонился к стене. Металл был холодным сквозь ткань комбинезона.

– Она… изменилась, – сказал он наконец. – После того, как стала… ты знаешь.

– Ретроградом.

– Да.

Слово прозвучало тяжело, окончательно. Томаш до сих пор не привык произносить его применительно к Лене. Его жена. Его умная, сильная, контролирующая всё жена – теперь плакала без причины и вздрагивала от его прикосновений.

– Как именно изменилась? – спросил Клаус.

Томаш закрыл глаза.

Как именно?

Она отдалялась. Медленно, незаметно, как вода сквозь трещину в трубе. Утром – поворачивалась спиной, когда он просыпался. Вечером – садилась на другой конец комнаты, смотрела в планшет, не говорила ни слова. Ночью – лежала рядом, но словно за стеклом, недоступная, далёкая.

Он пытался дотянуться до неё. Приносил чай, готовил ужин, спрашивал о работе. Она отвечала односложно, улыбалась механически, а в её глазах было что-то… что-то, чего он не понимал и боялся понять.

– Она смотрит на меня, – сказал он, – и плачет. Не рыдает – просто слёзы текут. И она не объясняет почему.

Клаус кивнул медленно.

– Это… характерно. Для ретроградов. Эмоции без причины.

– Я знаю теорию. – Томаш открыл глаза. – Но когда твоя жена смотрит на тебя и плачет… теория не помогает.

Клаус положил руку ему на плечо – тяжёлую, тёплую.

– Она любит тебя, Томаш. Это не изменилось.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что она всё ещё здесь. – Клаус сжал его плечо и отпустил. – Пойдём. Вентиляция сама себя не починит.

Секция E-7 была одной из самых старых на станции – построена ещё в шестидесятых, когда ЦЕРН-3 только разворачивался. Трубы здесь были толще, стены – грубее, технологии – проще. Томашу нравилось работать здесь. Это напоминало о временах, когда космос был фронтиром, а не убежищем.

Он снял крышку вентиляционного короба и заглянул внутрь. Вентилятор крутился с неровным гудением – подшипник износился, нужна замена.

– Клаус, принеси ЗИП из третьего шкафа.

– Сейчас.

Томаш остался один в тишине секции. Только гул вентилятора и далёкий шум станции – бесконечная симфония, к которой он привык за тринадцать лет.

Тринадцать лет.

Он помнил, как прилетел сюда – молодой инженер с мечтой о звёздах. Лена была уже на станции, погружённая в свои квантовые загадки. Они встретились в оранжерее, через неделю после его прибытия. Она сидела на скамейке за грейпфрутовыми деревьями и читала что-то на планшете.

– Здесь занято? – спросил он.

Она подняла голову, и он увидел её глаза – тёмные, внимательные, словно сканирующие его на предмет ошибок.

– Свободно, – сказала она. – Но я не разговариваю.

– Отлично. – Он сел рядом. – Я тоже.

Они просидели в молчании почти час. Потом она сказала:

– Вы тот техник, который починил проектор в Цюрихе.

– А вы та учёная, которая паниковала из-за слайдов.

Она улыбнулась – впервые за время их знакомства.

– Лена Рох.

– Томаш. Тоже Рох, но это совпадение.

– Пока совпадение, – сказала она.

И он понял, что пропал.

– Томаш?

Голос Клауса вернул его в настоящее. Он стоял с запасным подшипником в руке, глядя на открытый вентиляционный короб.

– Да. Спасибо.

Он взял деталь и начал работать – снял старый подшипник, установил новый, проверил вращение. Руки делали привычное, а мысли уносились далеко.

Она знает, – думал он. Каким-то образом она знает.

Это было единственное объяснение. Единственная причина, почему она отдалялась, почему плакала, почему вздрагивала от его прикосновений.

Она узнала о болезни.

Медицинский отчёт лежал в ящике его рабочего стола – тонкий планшет с данными, которые он перечитывал каждый вечер.

«Новообразование в левом лёгком. Размер: 2,3 см. Локализация: верхняя доля. Предварительный диагноз: аденокарцинома, стадия IIA. Рекомендация: хирургическое удаление в специализированном учреждении на Земле. Прогноз при своевременном лечении: благоприятный».

Благоприятный. Такое мягкое, обнадёживающее слово. Как будто опухоль в лёгком – это просто неудобство, которое можно исправить.

Томаш обнаружил её случайно, три недели назад. Рутинный осмотр, который он откладывал полгода. Доктор Окойе была профессиональна и сочувственна – объяснила варианты, ответила на вопросы, предложила помощь в организации эвакуации на Землю.

Он не сказал Лене.

Сначала – потому что не знал, как. Потом – потому что она прошла процедуру облучения, и он не хотел добавлять ей тревоги. Потом – потому что она стала ретроградом, и всё изменилось.

А потом он начал замечать.

Как она смотрит на него – с болью, с тоской, с чем-то похожим на прощание. Как отворачивается, когда он входит в комнату. Как плачет, не объясняя почему.

Она знает, – решил он. Её предчувствие – оно о болезни. Она чувствует, что я умру, и не может мне сказать.

Это было логично. Это объясняло всё. И это было невыносимо.

Дождь в Варшаве пах озоном.

Томаш помнил это с детства – тяжёлые летние грозы, которые обрушивались на город внезапно, яростно, заливая улицы потоками воды. Он любил стоять у окна и смотреть, как молнии раскалывают небо, как капли барабанят по стеклу, как мир становится чистым и свежим после бури.

На станции не было дождя. Не было гроз, не было запаха озона, не было того ощущения обновления, которое приходило после ливня. Только искусственный свет, искусственный воздух, искусственная жизнь.

Иногда он скучал по дождю так сильно, что это становилось физической болью.

– О чём думаешь? – спросил Клаус.

Они сидели в столовой модуля «Эпсилон», обедая синтетическим белком с овощами из оранжереи. Вокруг гудели голоса – станция жила своей жизнью, не замечая двух техников в углу.

– О дожде, – сказал Томаш.

– О дожде?

– В Варшаве. Летние грозы. – Он покрутил вилку в пальцах. – Давно не видел настоящего дождя.

– Четырнадцать лет, – сказал Клаус. – Я считал. Последний раз был на Земле в семьдесят третьем, на похоронах матери. Шёл дождь.

– Мне жаль.

– Не жалей. – Клаус пожал плечами. – Она прожила хорошую жизнь. Умерла во сне, не мучилась. Что ещё можно желать?

Томаш не ответил. Он думал о своей матери – она умерла давно, ещё до его отъезда на орбиту. Рак. Тот же самый рак, который теперь нашли у него.

Генетика, – подумал он. Или просто невезение. Какая разница.

– Ты в порядке? – спросил Клаус.

– Да. Просто… задумался.

– Ты много думаешь в последнее время. – Клаус отложил вилку. – Томаш, я не буду лезть. Но если тебе нужно поговорить…

– Спасибо. – Томаш встал. – Мне пора. Смена заканчивается.

Он ушёл, оставив Клауса с незаданными вопросами.

Каюта встретила его тишиной.

Лена была там – сидела за столом, склонившись над планшетом. Её спина была напряжённой, плечи – сведены вместе. Она не обернулась, когда он вошёл.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Одно слово. Ни вопроса, ни приветствия, ни обычного «как прошёл день». Просто – «привет».

Томаш снял комбинезон, повесил его в шкаф. Прошёл к раковине, умылся. Всё это время он чувствовал её присутствие за спиной – напряжённое, отстранённое, чужое.

– Как твой день? – спросил он, вытирая лицо.

– Нормально.

– Что делала?

– Работала.

Односложные ответы. Раньше она рассказывала ему о своих исследованиях, о коллегах, о новых идеях. Теперь – «работала».

Он обернулся. Она всё ещё сидела за столом, не отрывая глаз от планшета.

– Лена.

– Да?

– Посмотри на меня.

Пауза. Потом она медленно подняла голову.

Её глаза были красными – она плакала. Недавно, судя по следам на щеках. И теперь смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего.

– Ты плакала.

– Это… – Она отвела взгляд. – Это просто. Часть… того, что со мной теперь.

Ретрокаузальность, – подумал он. Предчувствия. Эмоции без причины.

Или с причиной, которую она не могла ему назвать.

– Лена, – сказал он, подходя ближе. – Мы должны поговорить.

Она вздрогнула. Он видел, как её плечи напряглись ещё сильнее.

– О чём?

– О том, что происходит. Между нами.

– Ничего не происходит.

– Неправда. – Он остановился в шаге от неё. – Ты отдаляешься. Уже три недели. Не смотришь на меня, не разговариваешь, вздрагиваешь от прикосновений. Что я сделал?

Она молчала.

– Лена, пожалуйста. – Он присел рядом с ней, на уровне её глаз. – Если ты что-то знаешь… что-то чувствуешь… скажи мне. Я хочу понять.

Она смотрела на него – и он видел, как в её глазах что-то ломается. Что-то, что она пыталась удержать.

– Я не могу, – сказала она шёпотом.

– Почему?

– Потому что… – Она закрыла глаза. – Потому что если скажу – станет хуже.

Она знает, – подумал он с уверенностью. Она знает о болезни и боится сказать.

Он хотел признаться. Хотел сказать: «Я знаю, что ты знаешь. Давай поговорим об этом». Но слова застряли в горле.

Потому что если он скажет – всё изменится. Она начнёт заботиться о нём, волноваться, плакать уже не от предчувствия, а от знания. Он перестанет быть её мужем и станет её пациентом. Объектом заботы, а не любви.

Он не мог этого вынести.

– Хорошо, – сказал он вместо этого. – Я не буду давить. Но когда будешь готова…

– Я знаю. – Она открыла глаза. – Спасибо.

Она коснулась его руки – мимолётно, почти случайно. И тут же отдёрнула, словно обожглась.

Он видел это. Видел, как ей больно от прикосновения.

Потому что она чувствует мою смерть, – подумал он. Каждый раз, когда касается меня – чувствует, как я умираю.

Это было невыносимо.

Ночью он лежал без сна, глядя в потолок.

Лена спала рядом – или делала вид, что спит. Её дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым. Она тоже не могла уснуть.

Мы оба лжём, – подумал он. Она не говорит мне, что чувствует. Я не говорю ей, что болен. Мы лежим в одной постели и прячемся друг от друга.

Раньше они делились всем. Он рассказывал ей о работе, о страхах, о мечтах. Она говорила о своих исследованиях, о сомнениях, о надеждах. Они были командой – двое против вселенной.

Теперь между ними выросла стена. Невидимая, но прочнее любого металла.

Я должен ей сказать, – думал он. Она имеет право знать. Это её жизнь тоже.

Но страх был сильнее. Страх стать обузой. Страх увидеть в её глазах жалость вместо любви. Страх, что она останется с ним из чувства долга, а не потому что хочет.

Он повернулся на бок, глядя на её спину.

Завтра, – пообещал себе. Завтра я скажу.

Он знал, что это ложь.

Утро пришло серое и безрадостное – искусственный рассвет, который ничего не обещал.

Томаш встал первым, оделся, приготовил завтрак. Лена появилась через полчаса – бледная, с кругами под глазами.