Тишина бездны

Потом она моргнула, и жизнь вернулась – резко, как включённый свет.

– Модель показывает…

– Я спросил не про модель.

Слова повисли в воздухе. Маркус не повышал голоса. Не менял тона. Он произнёс это так же тихо, как говорил всё остальное, – но тишина после его слов была другого качества. Плотная. Как вакуум.

Лира сглотнула. Маркус видел движение горла.

– Я нашла ошибку в базовом допущении предыдущей версии модели, – сказала она. Медленно. Выверяя каждое слово, как инженер выверяет каждый болт. – Ступенчатый отклик объясняет расхождения, которых не объясняла линейная экстраполяция. Корреляция с данными четвёртого прорыва – значимая. Но выборка – два прорыва, для которых у меня есть полные сырые данные. Два набора. Этого мало для статистически…

– Коэн.

Она остановилась.

– Да или нет.

Пауза. Долгая. Маркус считал секунды – привычка, от которой не мог избавиться.

– Я доверяю этим цифрам больше, чем предыдущим, – сказала Лира. – Но я не доверяю им настолько, чтобы поставить на них чью-то жизнь.

Маркус кивнул. Один раз. Коротко.

Это был честный ответ. Не тот, который он хотел услышать – но тот, который мог уважать. «Да» от учёного, который уже однажды сказал «да» и ошибся, стоило бы меньше.

– План миссии утверждён Церерой на основании окна в двадцать две минуты, – сказал он. – Ваша новая модель даёт восемнадцать при средних допущениях. Вопрос: нужно ли менять план?

Он смотрел не на Лиру. Он смотрел на экипаж. На их реакции.

Рен – задумчиво потирал большой палец о средний, привычка, которая появлялась у него при обработке новой информации. Алекс – неподвижен, руки по-прежнему скрещены, но безымянный палец правой руки перестал дрожать. Юн – записывала что-то в планшет, глаза переключались между графиком и текстом. Чен – смотрела на Лиру. Не на график. На Лиру.

Маркус зафиксировал.

– Тагава, – сказал он. – РК. При сокращении окна на четыре минуты – есть ограничения?

Рен покачал головой.

– Для неё всё равно, сколько времени – четырнадцать минут или двадцать две. Она выходит на рабочий режим за четыре и три, работает, пока есть энергия. Вопрос не в ней – вопрос в том, что мы успеем сделать за это время.

– Варда. Программа зондирования при восемнадцатиминутном окне.

– Четыре зонда, – ответил Алекс мгновенно. – Без полной телеметрии на третьем и четвёртом – только пакетная передача. Потеряем процентов тридцать данных, но уложимся.

– При четырнадцатиминутном?

Пауза. Короткая.

– Три зонда. Минимальная программа. Херово, но живы.

Маркус повернулся к Юн.

– Медицинские ограничения.

– Когнитивное воздействие пропорционально длительности экспозиции, – ответила Юн. – Четыре минуты меньше – это четыре минуты меньшей деградации. С медицинской точки зрения, сокращение окна – благо.

Чен. Маркус посмотрел на неё.

– Чен. Жизнеобеспечение при сокращённом цикле.

– Без ограничений, – ответила Нора. Голос – ровный, профессиональный. – Перераспределение энергии на РК не зависит от длительности. Могу держать контуры в урезанном режиме столько, сколько потребуется.

Маркус вернул взгляд к экрану. График ступенчатого отклика – красные точки на чёрном фоне. Лестница, ведущая вверх.

– Церера утвердила план на основании двадцати двух минут, – сказал он. – Запрос на изменение: связь – шесть часов в одну сторону. Ответ – в лучшем случае через двенадцать. Мы не меняем план.

Лира открыла рот. Маркус увидел это краем глаза и поднял руку – ладонь вперёд, останавливающий жест.

– Мы не меняем план, – повторил он. – Потому что план допускает минимальную программу при четырнадцати минутах. Потому что новая модель не проверена, и через двенадцать часов Церера может сказать «ваш физик ошибается, работаем по двадцати двум». И потому что мы не знаем, в какую сторону модель неточна.

Он посмотрел на Лиру.

– Но ваша модель будет загружена в бортовую систему как альтернативный сценарий. Если в ходе прорыва отклик покажет ступенчатую структуру, мы переключаемся на неё. Подготовьте протокол переключения.

Лира кивнула. Маркус видел – она хотела спорить. Видел это по напряжению в плечах, по тому, как пальцы сжали планшет. Но она не спорила. Профессионализм – или усталость. Или понимание того, что спорить с капитаном, который только что принял её модель как запасной вариант, – значит требовать большего, чем она может обосновать.

– Есть ещё кое-что, – сказала Лира.

Маркус ждал. Он знал, что есть ещё кое-что – по её глазам, по лихорадочному блеску, который не имел отношения к ступенчатому отклику.

Лира вывела на экран новый файл. Гравиметрия второго зонда четвёртого прорыва. Последние 3,7 секунды. Голубые линии на чёрном фоне – осцилляции пространства-времени, сложенные в структуру.

– Последние три и семь десятых секунды данных с зонда-два четвёртого прорыва, – сказала она. – Зона чистого сигнала – иммунный ответ отсутствует. В этом окне зонд зафиксировал структурированный паттерн в гравиметрии. Не шум, не артефакт – вероятность случайного совпадения – десять в минус семнадцатой.

Она замолчала. Экран светился голубыми линиями.

Маркус смотрел на паттерн. Он не был физиком – но за три прорыва научился отличать шум от сигнала. Линии на экране были упорядоченными. Симметричными. Живыми.

– Что это, – сказал он. Не вопрос – требование.

– Частотный каскад, – ответила Лира. Голос изменился – стал тише, осторожнее, как будто она боялась спугнуть то, что говорила. – Структура, аналогичная каскаду гармоник резонатора Казимира. Не идентичная. Но принцип – тот же.

Тишина.

Рен подался вперёд. Его глаза – обычно спокойные, чуть сонные – расширились.

– Другой резонатор? – спросил он. – Там?

– Следы резонатора. Или его принцип, закодированный в метрике пространства. Я не знаю, что из двух. Но кто-то – или что-то – использовал подход, сопоставимый с нашим, для подавления иммунного ответа. С другой стороны барьера.

Алекс издал короткий звук – не смешок, не вздох. Выдох через зубы.

– Ну охренеть, – сказал он тихо. На эсперанто это, вероятно, звучало бы элегантнее, но он сказал по-русски, и Маркус не стал его поправлять.

– Коэн, – сказал Маркус. – Предыдущая команда. Четвёртый прорыв. Они это видели?

– Не знаю. В обработанных данных этот фрагмент отсутствует. Он был в сырых, которые засекретили. Либо пропустили при обработке, либо…

– Либо увидели и решили не сообщать.

– Да.

Маркус посмотрел на потолок. Два выдоха. Вернулся.

– Эта информация остаётся в пределах экипажа, – сказал он. – Церере – не передаём. Пока.

Лира наклонила голову.

– Почему?

– Потому что передача – структурированный сигнал. Шесть часов до Цереры, шесть обратно, плюс время обработки. Двадцать часов, в которые Церера будет обсуждать, а мы – лететь. Данные никуда не денутся. Решения нужно принимать на месте.

Он не сказал главного: потому что если Церера засекретила сырые данные четвёртого прорыва – значит, кто-то в штабе уже знал о паттерне. И решил, что экипажу «Кассини» знать не нужно. Маркус не знал, почему. Но он знал, что люди, которые скрывают информацию от своих, обычно имеют причины – и не всегда те, которые он разделял.

– Брифинг окончен, – сказал он. – Коэн – протокол переключения к завтрашнему утру. Тагава – полная диагностика РК перед учениями. Остальные – по расписанию.

Экипаж начал расходиться. Маркус оставался в кресле – привычка: уходить последним, контролировать, кто с кем перекинется словом у двери. Рен хлопнул Лиру по плечу – быстрый, бессловесный жест поддержки. Алекс вышел первым, не глядя ни на кого. Чен встала, поправила комбинезон и двинулась к выходу – размеренно, спокойно, ни быстрее, ни медленнее остальных.

Юн задержалась.

Она стояла у двери, планшет прижат к груди, и смотрела на Маркуса. Ждала.

– Со-ёль, – сказал он. – Минуту.

Дверь закрылась за Лирой. Они остались вдвоём.

Маркус не встал из кресла. Юн не села – стояла у двери, прислонившись плечом к переборке, в той естественной позе, которая у большинства людей выглядит расслабленной, но у хирургов означает готовность. Руки, которые в любой момент могут понадобиться.

– Коэн, – сказал Маркус.

– Что конкретно?

Маркус оценил это. Юн не играла в непонимание, не спрашивала «а что с ней?», не заставляла его формулировать то, что они оба знали.

– Психологическое состояние. Работоспособность. Риски.

– Вы хотите, чтобы я за ней наблюдала, – сказала Юн. Не вопрос.

– Я хочу знать, может ли она делать свою работу, когда начнётся.

Юн помолчала. Четыре секунды – Маркус считал. Потом:

– У Коэн посттравматический стрессовый синдром. Не диагностированный официально – она отказалась от полного обследования после второго прорыва. Симптомы: тремор правой кисти, микросаккадные нарушения левого глаза, нарушения сна – четыре-пять часов в сутки, – компульсивный счёт, замирания при принятии решений. Три секунды. Всегда три.

Маркус знал. Всё это было в досье. Но одно дело читать – другое слышать от врача, который видел пациента лично.

– Это влияет на работоспособность?

– Замирания, – сказала Юн. – Три секунды – не критично. Но если в реальном прорыве три секунды окажутся тремя секундами, которых у нас нет, – это проблема.

– Может сломаться?

– Любой может сломаться, – сказала Юн. Без раздражения, без вызова – констатация. – Вопрос в том, где точка излома и что происходит после.

– И где у неё?

Юн прислонилась к переборке чуть плотнее. Скрестила руки – не защитный жест, а жест человека, который подбирает слова.

– Коэн сломается, если её модель снова ошибётся, и из-за ошибки кто-то погибнет. Не «может сломаться» – сломается. Я видела её реакцию, когда вы спросили, доверяет ли она цифрам. Три секунды замирания, потом – обход. Она не ответила «да» или «нет». Она ответила «больше, чем предыдущим». Это не уверенность – это страховка. Она формулирует так, чтобы потом не смогли сказать: «Коэн обещала». Она никогда больше ничего не пообещает.

Маркус молчал. Он думал о том, как она сказала «да» Арджуну Патхаку. Уверенно. Без оговорок.

– Но если модель сработает, – продолжала Юн, – если прорыв пройдёт в рамках прогноза – она будет лучшим специалистом, который у нас есть. Не потому что гений, хотя, вероятно, гений. А потому что она перестраховывается. Занижает прогнозы. Закладывает запас, которого не закладывает ни один другой физик в системе. Травма сделала из неё не худшего учёного – другого. Более осторожного.

– Осторожный учёный – роскошь, – сказал Маркус. – Мне нужен тот, кто принимает решения.

– Она примет. Когда придётся – примет. Три секунды – и примет.

Маркус кивнул. Медленно.

– Я хочу еженедельные отчёты. Когнитивный мониторинг, динамика тремора, качество сна. На мою консоль, гриф командира.

Юн не двинулась.

– Маркус, – сказала она. Впервые по имени. – Не только за ней нужно наблюдать.

– Знаю.

– У Варды тремор правой руки – не посттравматический, нейрофизиологический. Он на пределе рефлекторного порога. Ещё два-три прорыва с когнитивной нагрузкой – и пилотирование в ручном режиме станет невозможным.

Маркус не мигнул. Он знал и это. Знал, когда включал Алекса в экипаж, – потому что альтернативой был пилот без тремора, но с половиной опыта.

– Дальше, – сказал он.

– У Тагавы – лёгкая тугоухость правого уха. Не критичная, но она вибрацию компенсирует через тактильный канал. Если потеряет чувствительность пальцев – от холода, от перчаток, от травмы – он потеряет свой главный инструмент.

– Дальше.

– У Чен – ничего. – Юн посмотрела ему в глаза. – Абсолютно ничего. Безупречные показатели. Нулевой стресс-маркер. Пульс – шестьдесят два в покое, шестьдесят четыре на учебной тревоге. Разница – две единицы.

Маркус молчал. Две единицы разницы между покоем и тревогой – это показатель человека, который либо полностью контролирует вегетативную нервную систему, либо не воспринимает тревогу как тревогу. Элитный оперативник. Или социопат. Или человек, для которого учебная тревога – не стресс, потому что настоящий стресс – в чём-то другом.

– Продолжайте наблюдение, – сказал он. – По всем.

– По всем, – подтвердила Юн.

Она развернулась к двери. Остановилась.

– И за собой, – добавила она, не оборачиваясь. – У вас кортизол на верхней границе нормы три дня подряд. Вы плохо спите.

– Четыре часа.

– Этого мало.

Маркус почти улыбнулся. Почти – потому что Маркус Одэ не улыбался на службе. Но уголок рта дрогнул.

– Принято, доктор.

Юн вышла. Дверь закрылась.

Маркус остался один в совещательном отсеке. Экран на стене был выключен, но он всё ещё видел голубые линии паттерна – послеобраз на сетчатке, призрак данных, которые означали, что кто-то по ту сторону барьера уже делал то, что они собирались делать.

Кто-то уже строил резонатор.

Кто-то уже пытался прорваться.

Они не вернулись.

Маркус встал. Пошёл к двери. Остановился.

Повернулся к экрану. Включил. Открыл системный журнал «Кассини» – лог доступа к бортовым файлам за последние пять суток. Стандартная проверка, которую он делал каждый вечер, – привычка командира, привычка параноика, привычка человека, которому сказали, что один из шестерых – не тот, за кого себя выдаёт.

Логи шли строчка за строчкой. Коэн – инженерный отсек, консоль 3, восемь часов активности. Рен – инженерный отсек, консоль 1, калибровка и диагностика. Алекс – кокпит, навигационные расчёты. Юн – медблок, биомониторинг. Чен – жизнеобеспечение, стандартные проверки контуров. Всё штатно. Всё предсказуемо.

Маркус пролистал дальше. Логи третьего дня. Второго. Первого.

И остановился.

Запись от первого дня, 03:47 бортового. За шесть часов до прибытия Коэн. Доступ к файлам калибровки РК-5 – раздел «Резонансные параметры, базовая конфигурация». Терминал: инженерный отсек, консоль 2. Время сессии: двенадцать минут. Авторизация – отсутствует.

Маркус замер.

Консоль 2 в инженерном отсеке – резервная. Рен работал на первой. Коэн назначили третью. Вторая не была закреплена за кем-либо. К ней имел физический доступ любой, кто мог войти в инженерный отсек – а инженерный отсек не был заблокирован, потому что Рен принципиально не запирал свой «дом».

Без авторизации. Двенадцать минут. Файлы калибровки резонатора.

Маркус открыл детальный лог сессии. Стандартный формат: временные метки, открытые файлы, команды.

Лог был пуст.

Не «ничего не происходило» – пуст. Стёрт. Двенадцать минут активности, после которых не осталось ни одной записи, кроме самой строки доступа в системном журнале. Кто-то вошёл, открыл файлы калибровки, делал что-то двенадцать минут – и удалил все следы. Почти все. Строку системного журнала стереть нельзя – она записывается на аппаратном уровне, в защищённую область, к которой нет программного доступа.

Кто-то знал систему достаточно хорошо, чтобы вычистить детальный лог. Но не знал – или не успел узнать – что строка доступа дублируется на аппаратном уровне.

Маркус закрыл журнал. Выключил экран. Постоял секунду в тишине совещательного отсека, где шесть кресел стояли в тусклом свете и пахло потом пяти человек – и одного шестого, который в три часа ночи читал файлы калибровки резонатора, на котором зависели их жизни.

Он вышел в коридор. Шаги – ровные, одинаковые.

Кто-то из шести. Один из шести.

Маркус шёл к мостику, и перед глазами стояли цифры: 03:47. Двенадцать минут. Пустой лог. В первую ночь на борту – ещё до того, как Коэн прилетела, до того, как учения показали, что Рен делает калибровку за девяносто секунд, до того, как Лира перестроила модель, – кто-то изучал устройство, которое было сердцем миссии.

Не для того, чтобы починить.

Вечером Маркус сидел на мостике один.

Это была его привычка – час после отбоя, когда экипаж расходился по каютам, а корабль оставался на автопилоте. Час, в который «Кассини» принадлежал только ему. Мостик, четыре экрана в дежурном режиме, обзорный иллюминатор – узкая полоса армированного стекла, через которую видна была горсть звёзд.

Маркус смотрел на звёзды. Они не мерцали – в космосе нет атмосферы, которая заставляет их мерцать. Неподвижные точки на чёрном, яркие, безразличные. За семьдесят лет с момента открытия эффекта Рашид человечество узнало о них одну вещь: путь к ним закрыт. Не расстоянием – расстояние можно было бы преодолеть за десятилетия, при достаточной тяге. Закрыт чем-то, что не имело ни имени, ни лица, ни намерения, – свойством самого пространства, которое отвечало на каждый структурированный сигнал нарастающим хаосом.

Маркус не был учёным. Он не понимал математику эффекта Рашид глубже, чем понимают капитаны, которые летают у границы. Но он понимал другое: он трижды стоял на этой границе. Трижды включал РК и чувствовал, как пространство вокруг корабля начинает давить – не физически, а информационно. Дисплеи слепнут. Связь глохнет. Мир сужается до голоса в наушнике и ощущения палубы под ногами. И за всем этим – тишина. Не отсутствие звука, а присутствие чего-то, что поглощает звук. Тишина, которая имеет вес.

Он думал о паттерне.

Голубые линии на чёрном фоне. Частотный каскад, похожий на архитектуру резонатора Казимира. Кто-то по ту сторону. Кто-то, кто пришёл к тому же решению – не от случайности, а от необходимости. Если пространство реагирует на информацию как иммунная система, то единственный способ пройти – анестезия. Подавление отклика. Резонанс. Кто бы ни строил ту конструкцию – он решал ту же задачу.

И не справился. Или справился – и ушёл. Или справился – и был остановлен.

Маркус достал из нагрудного кармана фотографию. Маленькую, четыре на шесть, на настоящей бумаге – анахронизм, роскошь, сентиментальность, которую он не позволял себе ни в чём другом. На фотографии – девочка лет десяти, темнокожая, с широкой улыбкой и глазами, в которых не было ни страха, ни сомнения. Его дочь. Аделе. Ей сейчас четырнадцать, и она живёт с матерью на орбитальной станции «Лагранж-2», и последнее сообщение от неё пришло перед вылетом: «Пап, привези мне звезду».

Привези мне звезду. Четырнадцатилетняя девочка, которая шутила – или не шутила. Маркус не знал. Он знал, что если «Кассини» сделает то, зачем его построили, – однажды, через десятилетия, кто-нибудь действительно привезёт звезду. Или узнает, почему этого делать нельзя.

Он убрал фотографию. Посмотрел на иллюминатор.

Звёзды. Тишина. Шестеро в жестянке, летящей к краю мира. И один из шестерых – не тот, за кого себя выдаёт.

Маркус открыл планшет. Список экипажа – шесть строк.

Коэн, Лира. Физик. Мотивация: искупление. Вероятность агента: низкая. Хранителям не нужен физик – им нужен саботажник. Но: Хранители умны, и лучший саботажник – тот, кто может повредить модель изнутри, сделав её неточной. Что если она не ошиблась на втором прорыве, а ошиблась намеренно? Нет. Слишком сложно. И одиннадцать мертвецов – слишком высокая цена для прикрытия. Вычеркнуть? Нет. Не вычёркивать никого.

Тагава, Рен. Инженер. Мотивация: машина. Рен любит РК-5, как другие любят людей. Вероятность агента: минимальная. Хранитель не станет калибровать резонатор за девяносто секунд – это значит хотеть, чтобы он работал. Но: лучшая маскировка. Не вычёркивать.

Варда, Алекс. Пилот. Мотивация: полёт. Тремор. Был на втором прорыве. Потерял друга. Вероятность агента: низкая – слишком заметен, слишком на виду. Но: потеря друга из-за ошибки Коэн – мотивация для мести? Другая фракция, другая ненависть. Не вычёркивать.

Юн Со-ёль. Медик. Мотивация: профессиональная. Нейтральна, наблюдательна, безупречна. Вероятность: средняя. Медик имеет доступ к фармакологии – медленный яд, когнитивное подавление, – и к медицинским данным, которые можно передавать как «отчёты». Но: Юн слишком прямолинейна для агента. Не вычёркивать.

Чен, Нора. Жизнеобеспечение. Мотивация: неясна. Безупречные показатели. Пульс – шестьдесят два в покое, шестьдесят четыре на тревоге. Вероятность: повышенная. Контроль жизнеобеспечения = контроль кислорода, воды, температуры. Рычаг давления. Тихая, незаметная, компетентная. Пустые руки.

Одэ, Маркус. Командир. Мотивация – нет, это лишнее. Маркус усмехнулся – беззвучно, одними губами – и закрыл планшет.

Он не вычеркнул никого. Он не мог позволить себе вычеркнуть кого-либо, пока не будет уверен. А уверенность в космосе – роскошь, которой не бывает.

Маркус посмотрел на хронометр. 23:17. Завтра – день пять, полная диагностика РК, и Рен попросил его присутствовать при тестовом включении. Четыре часа сна. Достаточно.

Он встал, выключил планшет и пошёл к каюте. Коридор был пуст. За каждой закрытой дверью – человек, которому он доверял свою жизнь. И один – которому не мог.

Шаги – ровные, одинаковые. Метроном. Единственное, что Маркус Одэ контролировал безупречно.

За переборкой – далёкий, едва уловимый гул. РК-5 дышал во сне.

На пятый день Маркус стоял в инженерном отсеке и смотрел, как Рен Тагава разговаривает с машиной.

– Ну, давай, – бормотал Рен, пальцы на консоли, глаза на индикаторах. – Тихонько. Не торопись. Третья гармоника – вот так. Хорошо. Умница.

Тестовое включение РК-5 при тридцати процентах мощности. Десять секунд. Рен настоял на присутствии Маркуса – «чтобы вы знали, как она звучит, когда всё правильно, и не перепутали потом».

Маркус стоял в двух метрах от стеклянной перегородки и чувствовал.

Сначала – вибрация. Та же, что Рен показывал Коэн три дня назад, – но сильнее, отчётливее. Низкая, густая дрожь, идущая от пола через подошвы, по костям голеней, вверх, до рёбер. Как стоять на палубе корабля, который наехал на подводный камень – глубинный толчок, от которого резонирует тело.

Потом – звук. Не через уши – через кости черепа. Низкочастотный гул на грани инфразвука, который ощущался не как звук, а как давление. Как будто воздух в отсеке стал плотнее. Маркус видел, как дисплеи на стене мигнули – на долю секунды изображение рассыпалось в пиксельную кашу, потом собралось обратно.

Мерцание. Первое напоминание о том, что их ждёт. Когда РК заработает на полную мощность у точки прорыва – дисплеи не мигнут. Они ослепнут.

– Четвёртая гармоника, – сказал Рен, не оборачиваясь. – Слышите?

Маркус прислушался. Сквозь основной гул – тонкая, высокая нота, на самой границе слуха. Дрожащая. Неуверенная. Как будто кто-то водил мокрым пальцем по краю бокала.

– Слышу.

– Это она ищет баланс. Дай ей секунду.

Маркус ждал. Секунда. Две. Три.

Высокая нота дрогнула – и исчезла. Гул выровнялся. Ровный, глубокий, мерный. Как дыхание.

– Вот, – сказал Рен. Удовлетворённо. Почти нежно. – Нашла.

Он выключил РК. Гул угас. Вибрация ушла из костей – медленно, неохотно, как отступающая волна. Маркус почувствовал, как тело расслабляется – мышцы, которые он не заметил, что напряг, отпустили.

– Десять секунд, – сказал Рен. – Тридцать процентов. Чистый выход, стабильная работа, штатное отключение. – Он повернулся к Маркусу и добавил: – При ста процентах будет то же самое, только сильнее в семь раз. Вибрация – в семь раз. Давление – в семь раз. Мерцание дисплеев – не мигание, а отключение. Вы будете слепы и глухи, Маркус. Все. Кроме меня – потому что я не смотрю на дисплеи. Я слушаю её.

– А если не сможешь слышать? – спросил Маркус.

Рен помолчал. Потёр большой палец о средний.

– Тогда – по формулам Коэн. – Он криво усмехнулся. – Но давайте надеяться, что до этого не дойдёт.

Маркус кивнул. Он не надеялся. Он планировал. Планирование отличается от надежды тем, что включает варианты, в которых всё идёт не так.

Он посмотрел на консоль 2. Резервную. Ту, с которой кто-то читал файлы калибровки в три часа ночи.

– Тагава, – сказал он. – Консоль два. Кто к ней имел доступ за последние пять дней?

Рен удивлённо посмотрел на него.

– Физически? Любой, кто войдёт в инженерный. Я не запираю. Не вижу смысла – мы шестеро на корабле, тут некого бояться.

Маркус не стал его поправлять.

– Были посторонние за консолью?

– Я не слежу, – ответил Рен. Нахмурился. – А что?

– Стандартная проверка, – сказал Маркус. – Логи доступа. Рутина.

Рен не поверил – Маркус видел это по его глазам. Но Рен был инженером, а не разведчиком. Он знал, когда не нужно задавать вопросов.

Маркус вышел из инженерного отсека. Коридор – пустой, тусклый, с запахом рециркуляции. Он шёл к мостику и думал о том, что один из пяти человек, которых он только что проверял, за которых отвечал, с которыми летел к краю мира, – в первую ночь на борту сидел за резервной консолью и двенадцать минут изучал то, что могло позволить уничтожить их всех.

Файлы калибровки. Резонансные параметры. Базовая конфигурация.

Не для починки. Для понимания. Чтобы знать, как работает машина, от которой зависит прорыв, – и знать, где её можно сломать.