Тишина бездны

– Теоретически. Практически – при транзите корабль будет внутри прорыва, не рядом с ним. Иммунный ответ по ту сторону может отличаться от того, что мы измерили. Модель… – она осеклась. Перестроила фразу. – У меня нет модели для транзита. Есть экстраполяция, основанная на данных одного прорыва. Экстраполяция может быть неточной. В любую сторону.

– Коэн. Число.

Лира сглотнула.

– Вероятность успешного транзита и возвращения – при текущих параметрах – от сорока до семидесяти процентов. Разброс зависит от того, как быстро иммунный ответ нарастает внутри прорыва. Данных для уточнения нет.

Сорок-семьдесят процентов. Монета. Или чуть лучше монеты. Маркус принимал решения при худших шансах – на «Хароне», при третьем прорыве, вероятность возвращения оценивалась в двадцать пять процентов, и они вернулись. Но «Харон» не шёл через прорыв. «Харон» стоял рядом и отправлял зонды.

– Тагава, – сказал Маркус. – РК. Транзит.

Рен перестал потирать пальцы. Положил руки на стол – плоско, пальцы растопырены. Жест человека, который хочет быть точным.

– Она выдержит один транзит, – сказал он. – Вход и выход. Два прохода через границу прорыва. При штатной работе, без сбоев, без перегрева – она это потянет. Запас по энергии – тридцать процентов на обратный проход после двадцати минут работы.

– Второй транзит?

Рен помолчал. Две секунды – долго, для человека, который знает свою машину.

– Не гарантирую. После первого транзита – полная диагностика, рекалибровка, охлаждение контуров. Минимум четыре часа. И то – если ничего не повредится при первом проходе. Если повредится – не знаю. Зависит от того, что именно.

– Понял, – сказал Маркус. – Варда. Навигация.

Алекс ответил мгновенно. Рубленый, точный, без преамбулы.

– Курс через прорыв – рассчитан. Прямолинейный, минимальная коррекция. Вход – на текущем векторе тяги. Выход – разворот и обратный вектор. Проблема: навигация внутри прорыва. По ту сторону приборы могут не работать. Если дисплеи откажут – веду по памяти и рефлексам. Смогу.

«Смогу» – от пилота, у которого дрожит правая рука и на двенадцать процентов снизилась кратковременная память. Маркус не позволил себе задержать взгляд на руке Алекса. Алекс знал. Алекс решил.

– Со-ёль, – сказал Маркус.

Юн встала. Не потому что привыкла стоять – потому что хотела, чтобы все видели её лицо.

– Медицинские данные после первого прорыва, – начала она. Голос – ровный, хирургический. Без эвфемизмов. – У всех членов экипажа зафиксировано снижение когнитивных показателей. От трёх до двенадцати процентов по различным параметрам. Наибольшее снижение – у Варды: кратковременная память, минус двенадцать процентов, и усиление тремора правой кисти. У Коэн – микросаккадные нарушения левого глаза, ухудшение на семьдесят пять процентов от базового. У Тагавы – снижение реакции на семь процентов. У капитана – минимальное.

Она помолчала. Одна секунда.

– Корреляция – не с расстоянием до РК, а с углом к вектору прорыва. Те, кто был ближе к оси прорыва – на линии, куда пространство раздвигалось – получили бо́льшую дозу. При транзите весь корабль будет внутри прорыва. Все будут на оси. Двадцать минут прямого воздействия.

Тишина в отсеке загустела. Маркус слышал дыхание пяти человек – и каждый дышал чуть по-другому. Рен – ровно, глубоко. Алекс – поверхностно, быстро. Лира – с задержками. Юн – как метроном. Нора —

Маркус не мог расслышать дыхание Норы. Она сидела в дальнем кресле и дышала так тихо, как будто её не было.

– Прогноз при транзите, – сказал Маркус.

– Если деградация линейна по времени экспозиции – дополнительное снижение на пять-десять процентов к текущим показателям. Варда может потерять до двадцати процентов кратковременной памяти относительно базового уровня. Это ниже минимального порога безопасности для ручного пилотирования.

– Если не линейна?

– Хуже, – сказала Юн. – Насколько – не знаю. Данных для экстраполяции нет.

– Обратимо?

Юн помолчала. Три секунды. Маркус видел, как она подбирает слова, – не потому что не знает ответа, а потому что ответ неприятен.

– У экипажа четвёртого прорыва – частичное восстановление. У двоих – стойкий дефицит. Через шесть месяцев.

– Через шесть месяцев.

– Да.

Маркус посмотрел на экипаж. Каждого. По очереди. Задержался на каждом лице на одну секунду – достаточно, чтобы увидеть. Рен: принял, не боится. Алекс: принял, злится. Лира: считает, не слушает. Юн: ждёт его решения. Нора: ничего.

– Церера не видела ваших данных, – сказал Маркус. – Юн отправила отчёт через два часа после основного пакета. Приказ «продолжать» дан без учёта когнитивной деградации.

Он сказал это вслух. Перед всеми. Маркус Одэ не прятал информацию от людей, чьими жизнями распоряжался. Это было его правило – единственное, которое он никогда не нарушал.

Реакции. Рен – кивнул, принял. Алекс – стиснул челюсть, мышца на скуле вздулась, но промолчал. Лира – подняла голову, посмотрела на Маркуса. Юн – тоже. Нора – ничего.

– Я могу подождать двенадцать часов, – продолжил Маркус. – Церера получит медицинские данные, обработает, пришлёт новый ответ. Может быть, тот же. Может быть, другой.

Он повернулся к графику фонового иммунного ответа. Ползущая кривая. Вверх. Всегда вверх.

– Двенадцать часов ожидания – двенадцать часов, в которые фоновый ответ вырастет. Пространство помнит наш прорыв. Оно привыкает к нашему присутствию. Каждый час здесь – это минус время на следующем прорыве. Минус шанс на транзит. Минус запас, которого и так нет.