Тишина бездны

Эдуард Сероусов

Тишина бездны

Часть I: Двадцать две минуты

Глава 1: Рубцы

Шаттл дрожал.

Не той ровной, привычной дрожью, к которой привыкаешь на третьей минуте разгона, – а мелкой, рваной, как стиральная доска под колёсами. Дейтериевые инжекторы работали в экономичном режиме, и вибрация передавалась через кресло прямо в позвоночник, в зубы, в затылочную кость. Лира Коэн сидела в третьем ряду грузопассажирского «Хирона», пристёгнутая четырёхточечным ремнём, и считала вдохи.

Вдох – четыре секунды. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Техника, которую Юн Со-ёль – врач «Кассини», с которой они виделись по видеосвязи ровно один раз – рекомендовала «для управления вегетативными реакциями на перегрузку». Юн не знала, что перегрузка здесь ни при чём. Тошнота, от которой сводило живот и холодел затылок, не имела отношения к полутора g, вдавливавшим её в кресло. Лира летала при трёх g и не блевала.

Дело было в запахе.

Рециркулированный воздух «Хирона» – стандартная смесь, 21% кислорода, следы аммиака от фильтров, привкус металла на языке – был в точности таким же, как воздух на «Теслане». Тот же поставщик систем жизнеобеспечения. Тот же химический привкус, который оседает на нёбе через полчаса и больше не уходит. Два года назад она дышала этим воздухом, когда одиннадцать человек погибли из-за её ошибки.

Лира закрыла глаза.

Четыре минуты, верно?

Голос Арджуна Патхака – инженера калибровочной группы, тридцать два года, жена на Весте, близнецы, которым тогда было по четыре – звучал спокойно. Профессионально. Без страха. Он спрашивал, потому что ему нужна была цифра, чтобы рассчитать последовательность отключения. Не потому что боялся. Он доверял ей.

Да. Четыре минуты.

Она ответила «да», потому что модель показывала четыре минуты. Модель, которую она строила полтора года. Модель, в которой допущение о линейности иммунного отклика было аксиомой, потому что все данные первого прорыва укладывались в линейную экстраполяцию. Все два набора данных. Выборка, на которой нельзя было построить статистически значимую модель, – но она построила. И была уверена.

Через минуту после её «да» прорыв схлопнулся.

Арджун не успел отключить калибровочный контур. Не успели ещё десять человек – шесть инженеров, два пилота, медик и техник жизнеобеспечения. Прорыв закрылся, как захлопнутая дверь. Энтропийный выброс при схлопывании разрушил электронику на борту «Теслана» за полторы секунды. Корабль не взорвался – он просто перестал быть кораблём. Стал контейнером с мёртвой электроникой и мёртвыми людьми, дрейфующим в четырнадцати миллиардах километров от ближайшей помощи.

Лира выжила, потому что находилась на «Ковчеге» – корабле поддержки, в двух тысячах километров от точки прорыва. Достаточно далеко, чтобы энтропийный выброс долетел уже ослабленным – достаточно, чтобы сжечь только половину бортовых систем. Достаточно близко, чтобы она слышала, как обрывается канал связи. Не крик. Не статика. Просто тишина. Чистая, абсолютная, цифровая тишина – обрыв пакетов данных.

Она открыла эту тишину в своей голове ровно четыре тысячи семьсот тридцать один раз. Она знала число, потому что считала. Первые полгода – каждый день. Потом реже. Потом – каждый раз, когда рециркулированный воздух касался нёба.

Вдох – четыре секунды. Задержка – семь.

Шаттл тряхнуло. Лира открыла глаза.

На экране напротив – Церера, серая и рябая, как старый бильярдный шар. Станция «Лагранж-4» осталась позади восемнадцать дней назад. Восемнадцать дней в этой жестянке с двумя пилотами, которые не знали, кого везут, и четырьмя тоннами калибровочного оборудования в грузовом отсеке. Восемнадцать дней запаха, от которого не скрыться.

Но теперь – Церера. И где-то на её орбите, невидимый за кривизной карликовой планеты, – «Кассини».

Лира расстегнула верхнюю пряжку ремня и потянулась к планшету, закреплённому на бедре. Пальцы были влажными – перчатки лётного комбинезона пропускали пот, но не отводили его. Она провела большим пальцем по экрану, оставляя мутный след, и открыла файл, который читала каждый день с момента назначения.

Спецификация резонатора Казимира, модель РК-5 «Кассини». Четвёртое поколение. Мощность на порядок выше, чем у РК-3 «Теслана», на котором погибли одиннадцать человек. Зона подавления – двести метров радиуса. Время работы при номинальном потреблении – до тридцати минут. Теоретически.

Она пролистала до раздела «Модель иммунного отклика». Её раздел. Её математика. Новая модель, учитывающая нелинейность, – квадратичный рост после порогового значения, с эмпирической поправкой на данные третьего и четвёртого прорывов. Модель, которая, по её расчётам, давала окно в двадцать две минуты.

Двадцать две минуты. При оптимистичных допущениях.

Лира закрыла файл. Посмотрела на свои руки – пальцы мелко дрожали. Не от перегрузки. От того, что через два часа ей придётся посмотреть в глаза людям и сказать: «Я знаю, как долго мы можем продержаться внутри». И каждый из них – каждый – будет знать, что в прошлый раз она тоже знала.

Стыковка прошла штатно.

Мягкий толчок, лязг захватов, шипение выравнивания давления. Лира стояла у внутреннего люка «Хирона», держась за поручень одной рукой, и ждала, когда индикатор над люком сменится с красного на зелёный. Рюкзак с личными вещами – полтора килограмма, строгий лимит – давил на плечи. Перегрузки не было: двигатели отключились за минуту до стыковки, и теперь только слабое вращение стыковочного узла создавало подобие тяжести – процентов пять от земной. Достаточно, чтобы рюкзак ощущался.

Индикатор мигнул зелёным. Люк ушёл в сторону с гидравлическим вздохом.

Запах ударил первым.

«Кассини» пах иначе. Тот же рециркулированный воздух – но плотнее, гуще, с примесью чего-то кислого. Пот. Человеческий пот, впитавшийся в каждую мягкую поверхность, в каждый уплотнитель, в саму обшивку. Корабль жил – экипаж обитал на борту уже три недели, готовя системы к вылету. Три недели человеческих тел в замкнутом объёме, который рециркуляция не успевала обновлять полностью.

Лира переступила комингс.

Стыковочный коридор «Кассини» был узким – два человека разошлись бы с трудом, упираясь плечами в переборки. Потолок – в двадцати сантиметрах над головой. Освещение – экономные LED-полосы вдоль стыка стен и потолка, бросавшие тусклый белый свет, от которого всё выглядело больничным. На переборках – конденсат. Мелкие капли, собиравшиеся в дорожки, стекавшие к напольным решёткам. Воздух был тёплым – двадцать четыре, может быть, двадцать пять градусов. Система терморегуляции работала на грани, вытягивая избыточное тепло от предстартовых тестов.

Лира шла по коридору, касаясь левой рукой поручня на переборке. Металл под пальцами был влажным и чуть липким. Она считала шаги. Семнадцать до первого перекрёстка. Она знала планировку «Кассини» наизусть – изучала её четыре месяца, ещё на «Лагранж-4», по чертежам и виртуальным моделям. Но чертежи не передавали того, каким тесным был корабль в реальности. Каким живым. Стены гудели – низкий, едва уловимый гул систем жизнеобеспечения, рециркуляции, термоконтуров. Корабль дышал.

На перекрёстке её ждал человек.

Высокий – по меркам корабельных коридоров это означало, что ему приходилось чуть наклонять голову, чтобы не задевать трубопроводы на потолке. Тёмная кожа, коротко стриженная голова, форменный комбинезон без знаков различия – только нашивка с фамилией на левой груди: ОДЭ. Руки сложены за спиной. Лицо – спокойное, неподвижное, как поверхность жидкости в невесомости.

– Коэн, – сказал он.

Не «доктор Коэн». Не «добро пожаловать на борт». Фамилия – и пауза, в которой уместилось всё: я знаю, кто ты, я знаю, что ты сделала, мы будем работать.

– Капитан Одэ, – ответила Лира.

Маркус Одэ не протянул руки. Он слегка кивнул – жест, который в его исполнении выглядел как заключённый контракт – и развернулся.

– За мной. Брифинг через сорок минут. Сначала – каюта и инженерный.

Он пошёл по левому коридору, не оглядываясь. Шаги – ровные, точные, с интервалом, который не менялся ни на повороте, ни на трапе. Лира шла за ним, и рюкзак бил её по лопаткам при каждом шаге.

Каюта оказалась ячейкой два на два с половиной метра. Койка, убирающаяся в стену. Откидной столик. Полка для личных вещей – одна. Экран на стене, выключенный. И вентиляционная решётка в потолке, из которой тянуло тёплым, кислым воздухом. Лира бросила рюкзак на койку и не стала распаковывать. Маркус ждал в коридоре – он не заглядывал внутрь, стоял спиной, давая ей тридцать секунд. Ровно тридцать. Она знала, потому что считала.

– Инженерный, – сказал он, когда она вышла.

Они спустились на два уровня. Трапы были узкими, с решётчатыми ступенями, сквозь которые виднелись кабельные жгуты и трубопроводы нижнего уровня. Вибрация здесь усиливалась – что-то работало глубже, в машинном отделении, и палуба мелко дрожала под подошвами.

Инженерный отсек «Кассини» был самым большим помещением на корабле – и всё равно тесным. Консоли управления тянулись вдоль двух стен. По центру, за прозрачной перегородкой из армированного стекла, – он.

Резонатор Казимира.

Лира остановилась.

Она видела РК-3 на «Теслане» – тот был размером с платяной шкаф, опутанный кабелями, как паук паутиной. РК-5 выглядел иначе. Цилиндр два метра в диаметре и три в высоту, заключённый в кожух из полированного бериллиевого сплава, отражающий свет инженерного отсека матовыми бликами. Ни одного внешнего кабеля – все подключения шли через основание, скрытые под напольными панелями. Поверхность кожуха – безупречно гладкая, как будто её полировали вручную. На боковой панели – единственный индикатор: синий кружок, мерно пульсирующий раз в три секунды. Спящий режим.

Кто-то за консолью поднял голову.

– А, вот и она.

Мужчина – среднего роста, худощавый, лет сорока пяти, с залысинами и руками, покрытыми мелкими шрамами от ожогов и порезов. Руки инженера. Он встал из-за консоли, и Лира заметила, что на его пальцах – тонкие калибровочные перчатки, которые позволяют чувствовать вибрацию оборудования сквозь ткань.

– Рен Тагава, – он протянул руку. – Главный инженер. Ваш резонатор ждёт.

Не «корабельный резонатор». Не «резонатор экспедиции». Ваш. Лира пожала его руку – сухая, тёплая, крепкая – и поняла, что Рен знает. Знает о втором прорыве, знает о РК-3, знает, что она – автор модели, из-за которой люди погибли. И ему всё равно. Не в смысле безразличия – в смысле, что для него это не определяет её. Для него она – человек, который разбирается в математике его машины.

– Покажете? – спросила Лира.

Рен улыбнулся. Маркус за её спиной сказал: «Двадцать минут, Тагава» – и ушёл. Его шаги стихли в коридоре: ровные, одинаковые, как метроном.

Рен подвёл её к консоли. Экраны показывали диагностику – параметры магнитного удержания, температуру сверхпроводников, спектр вакуумных флуктуаций в рабочей камере. Всё зелёное. Всё номинальное.

– Она холодная сейчас, – сказал Рен, кивнув на цилиндр за стеклом. – Полный покой. Но послушайте.

Он снял калибровочную перчатку с правой руки и положил ладонь на стеклянную перегородку. Лира сделала то же самое.

Вибрация.

Едва уловимая, на самой границе восприятия – как будто кто-то водил смычком по струне такой низкой частоты, что ухо не слышало, но тело чувствовало. Дрожь шла от стекла в ладонь, от ладони – по костям предплечья, до локтя. Ритмичная, мерная, живая.

– Это вакуумные флуктуации, – сказал Рен. – Даже в спящем режиме камера не мёртвая. Там всегда что-то есть. Она дышит.

Лира не убирала руку. Вибрация текла по пальцам, мягкая и настойчивая, как пульс чужого сердца. И впервые за два года она почувствовала что-то кроме вины.

Любопытство.

РК-5 был другим. Не просто мощнее – другим принципиально. Четвёртое поколение использовало не одну резонансную частоту, а каскад гармоник, подстраивающихся друг под друга в реальном времени. Система, которая должна была реагировать на иммунный ответ пространства не статичным щитом, а динамическим контрсигналом. Адаптивно. Как живой организм.

– Тестовый запуск был? – спросила Лира, не отрывая глаз от индикатора.

– Три дня назад. – Рен вернулся к консоли, вызвал лог. – Шесть секунд при двадцати процентах мощности. Она выходит на рабочий режим за четыре и три десятых секунды.

– Какая гармоника доминирует на выходе?

– Третья. Но на четвёртой секунде появляется четвёртая, и она дрожит.

– Дрожит? – Лира повернулась к нему.

– Вот здесь. – Рен ткнул пальцем в график на экране. Кривая четвёртой гармоники – вместо плавного роста – рябила мелкой осцилляцией. – Не критично, в допусках. Но мне не нравится. Она не любит, когда её торопят.

Она. Рен говорил о резонаторе, как о живом существе. Лира вспомнила РК-3 на «Теслане» – там инженерная команда относилась к машине как к инструменту. Калибровка, параметры, допуски. Рен разговаривал с ней.

– Дайте мне данные тестового запуска, – сказала Лира. – Полный пакет. Сырые данные, до обработки.

– Уже на вашей консоли. – Рен кивнул на рабочее место в углу. – Я загрузил утром. Думал, вы захотите.

Лира подошла к консоли. Села. Экран вспыхнул – и она утонула.

Цифры. Графики. Спектры. Данные тестового запуска РК-5 были в двадцать раз плотнее, чем всё, что она видела на «Теслане». Новая машина генерировала новую математику – и эта математика была красивой. Каскад гармоник, самонастраивающихся по принципу обратной связи. Система, которая слушала пространство и подстраивалась. Не молот – камертон.

Пальцы Лиры нашли клавиатуру. Она начала вводить параметры модели – своей модели, новой, нелинейной – и накладывать их на данные тестового запуска. Числа сходились. Не идеально, но в пределах третьего знака. Модель работала. Модель, которая учитывала квадратичный рост отклика, показывала двадцать две минуты для пятого прорыва при текущих параметрах РК-5.

Двадцать две минуты.

В прошлый раз она обещала восемнадцать.

Лира отняла руки от клавиатуры. Положила их на колени. Посмотрела на экран, где модель аккуратно, безупречно, с точностью до четвёртого знака, обещала ей двадцать две минуты.

Четыре минуты, верно?

Да.

Она закрыла глаза. Три секунды. Открыла. Пальцы вернулись к клавиатуре.

– Рен, – сказала она, не оборачиваясь. – Эта осцилляция на четвёртой гармонике. Она затухает или держится?

– Держится. Стабильная амплитуда. Может быть, чуть растёт к шестой секунде – но тест был коротким, я не уверен.

– Если она растёт, – Лира говорила медленно, выстраивая фразу, как уравнение, – это значит, что четвёртая гармоника входит в резонанс не с камерой, а с чем-то внешним. С фоновыми флуктуациями вакуума на этой частоте. И если пространство отвечает уже на тестовый запуск при двадцати процентах…

Она не закончила. Рен молчал. Он стоял за её спиной, и она чувствовала, как он думает – не словами, а тем инженерным чутьём, которое работает быстрее речи.

– Дай ей минуту, – сказал он наконец. – При полном запуске – дай ей минуту на прогрев перед тем, как выводить на мощность. Она сама найдёт баланс.

– Это минус минута из окна.

– Это минус минута, – согласился Рен. – Но с балансом.

Лира запомнила. Не записала – запомнила. Числа она записывала. Интуицию инженера, который слышал вибрацию своей машины через стеклянную перегородку, – запоминала.

Она познакомилась с остальными на брифинге.

Совещательный отсек «Кассини» – громкое название для комнаты три на четыре метра с откидным столом, шестью креслами, привинченными к палубе, и экраном на стене, испещрённым мелкими царапинами от предыдущих экспедиций. Маркус стоял у экрана – не сидел. Стоял, как стоят люди, привыкшие к тому, что их слушают.

Рен – слева от Лиры, закинув ногу на ногу, перчатки в кармане, руки в покое. Рядом с ним – человек, которого Лира узнала раньше, чем он повернулся.

Алекс Варда. Пилот. Тридцать четыре года. Лучший пилот ближней зоны в поясе астероидов – так значилось в досье. Черноволосый, жилистый, с резкими чертами лица и движениями, которые даже в покое выглядели быстрыми, – как у человека, привыкшего считать секунды.

Он повернулся к ней, и Лира увидела его глаза. Серые, неподвижные, оценивающие. Алекс Варда был на втором прорыве. Не на «Теслане» – на корабле поддержки, как и она. Но он потерял друга. Пилота «Теслана» – Коннора Ли, с которым летал шесть лет.

– Коэн, – сказал Алекс. Тем же тоном, каким Маркус произнёс её фамилию. Но у Маркуса это звучало как контракт. У Алекса – как приговор.

– Варда, – ответила Лира.

Он не кивнул. Отвернулся к экрану. Пальцы правой руки – Лира заметила – лежали на подлокотнике кресла, и безымянный мелко подрагивал. Тремор. Еле заметный. Она отвела взгляд.

Рядом с Алексом – женщина. Невысокая, прямая, с аккуратной стрижкой и лицом, которое не выражало ничего, кроме сосредоточенного внимания. Юн Со-ёль. Биофизик. Медик. Та, с которой Лира говорила по видеосвязи о дыхательных техниках. Вживую Юн выглядела старше, чем на экране, – не из-за морщин, а из-за глаз. Глаза человека, который привык видеть то, чего другие не хотят замечать.

– Доктор Коэн, – сказала Юн. Именно так – «доктор». Точная, корректная, нейтральная. Она не знала Лиру лично и не позволяла себе сокращать дистанцию. – Медосмотр после брифинга. Протокол.

– Конечно, – сказала Лира.

И последняя. За Юн, в дальнем кресле у стены, – женщина, которую Лира едва заметила.

Среднего роста. Тёмные волосы, собранные в короткий хвост. Комбинезон с нашивкой ЧЕН. Лицо – обычное, из тех, что забываешь через минуту. Ничего запоминающегося: ни шрамов, ни характерных черт, ни выражения, за которое зацепится взгляд. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Лиру с вежливым, ничего не значащим интересом.

– Нора Чен, – сказала она. – Системы жизнеобеспечения.

– Лира Коэн.

– Я знаю, – Нора чуть улыбнулась. – Рада, что вы на борту.

Лира кивнула и повернулась к Маркусу. Нора Чен исчезла из её внимания, как исчезает фоновый шум, когда сосредоточишься на чём-то важном. Специалист по жизнеобеспечению. Критически важная позиция – но не та, с которой приходится взаимодействовать физику. Лира мысленно отметила её как «компетентна, нейтральна» и забыла.

Маркус включил экран.

– Статус, – сказал он. Одно слово. Без предисловий.

Рен говорил первым. РК-5: номинальный режим, тестовый запуск успешен, замечание по четвёртой гармонике – в допусках, но рекомендует минуту прогрева. Маркус кивнул. Ни вопроса, ни комментария.

Алекс: навигация в порядке. Маршрут до точки прорыва рассчитан. Сорок семь суток при текущей тяге. Дроны-разведчики проверены – шесть единиц, все исправны. Его голос был ровным, деловым, рубленым – пилотский язык, где каждое слово экономит секунду.

Юн: медицинские протоколы подготовлены. Базовые показатели экипажа сняты. Запас медикаментов – на четырнадцать месяцев. Она говорила чётко, без эвфемизмов: «запас морфина достаточен для трёх критических случаев, если речь о паллиативе». Маркус не моргнул.

Нора: жизнеобеспечение в штатном режиме. Рециркуляция воздуха – 94% эффективности, в пределах нормы. Запас воды – на тринадцать месяцев. Гидропоника запущена, первый урожай через двадцать дней. Голос – ровный, спокойный, компетентный. Ничего лишнего.

– Коэн, – сказал Маркус.

Лира встала. Не потому что нужно было – сидя тоже можно докладывать. Но она хотела стоять. Хотела, чтобы руки были видны, и все видели, что они не дрожат.

– Модель иммунного отклика обновлена на основании данных третьего и четвёртого прорывов, – начала она. Голос – ровный, нейтральный, голос учёного, зачитывающего параметры эксперимента. – Ключевое отличие от предыдущей версии: отказ от допущения о линейности. Модель использует квадратичную экстраполяцию с эмпирическим коэффициентом затухания.

Она вывела на экран график. Кривая иммунного отклика – синяя линия, плавно изгибающаяся вверх. Старая модель – красный пунктир, прямой, как линейка. Расхождение начиналось на одиннадцатой минуте. К восемнадцатой минуте красная линия показывала приемлемый уровень отклика. Синяя – критический.

– Прогнозируемое окно для пятого прорыва при номинальных параметрах РК-5: двадцать две минуты. Плюс-минус четыре при разбросе начальных условий.

– Плюс-минус четыре, – повторил Маркус. – Восемнадцать или двадцать шесть.

– Да.

Пауза. Маркус смотрел на график. Алекс смотрел на Лиру. Рен – на свои руки. Юн – на Алекса. Нора – в экран, с тем же вежливым, ничего не значащим вниманием.

– Данные четвёртого прорыва, – сказал Маркус. – Полные?

Лира замерла.

Не «перезагрузка» – нет. Просто пауза. Секунда, в которую она решала, как ответить.

– Частичные, – сказала она. – Мне предоставили обработанный массив. Полные сырые данные четвёртого прорыва засекречены Церерой. Я запросила доступ. На момент вылета – не получила.

Маркус не изменился в лице. Но Лира увидела, как его пальцы – левая рука, упирающаяся в столешницу – слегка сжались.

– Я запрошу повторно, – сказал он. – Задержка – шесть часов. Продолжай.

Лира продолжила. Параметры запуска зондов, протоколы безопасности, критерии прерывания. Технические детали, которые звучали как заклинания – и были ими, в каком-то смысле. Ритуал подготовки, превращающий шестерых человек в экипаж миссии, которая могла стать последней попыткой человечества прорвать барьер.

Когда она закончила, Маркус сказал:

– Вопросы.

Тишина.

Потом Алекс – не поворачивая головы, глядя на экран:

– Если окно окажется восемнадцать минут – хватит для программы зондирования?

– Минимальная программа – три зонда, четырнадцать минут. Хватит, – ответила Лира.

– А полная?

– Шесть зондов, двадцать минут. При восемнадцатиминутном окне – не хватит.

Алекс кивнул. Не спросил, что будет при двенадцатиминутном окне. Лира была ему за это благодарна.

– Рен, – сказал Маркус. – Минута прогрева. Это штатное?

– Нет, – ответил Рен. – Рекомендация. Она дрожит на четвёртой гармонике при быстром выходе на мощность. Дай ей минуту – дрожь уходит. Не дай – может и не уйти. А может уйти. Я не знаю.

– Это минус минута из окна.

– Это минус минута, – повторил Рен то, что уже говорил Лире.

Маркус помолчал. Одна секунда. Две.

– Минута прогрева включена в протокол, – сказал он. – Следующий вопрос.

Юн подняла руку – жест из другой жизни, из академических залов, который на корабле выглядел странно.

– Данные четвёртого прорыва, – сказала она. – Обработанные. Я видела медицинскую часть. Когнитивные показатели экипажа «Фуллера» после прорыва – снижение на семь-двенадцать процентов по шкале когнитивного мониторинга. Восстановление – неполное. У двоих – стойкий дефицит кратковременной памяти.

– Это известно, – сказала Лира.

– Это известно, – согласилась Юн. – Вопрос в том, что будет при пятом. Иммунный ответ сильнее – когнитивное воздействие пропорционально?

Лира открыла рот, чтобы ответить. Закрыла. Три секунды тишины.

– Я не знаю, – сказала она. – В модели нет когнитивного компонента. Мне нужны полные данные четвёртого прорыва, чтобы построить корреляцию.

– Вот поэтому я и спрашиваю, – сказала Юн.

Тишина. Маркус кивнул.

– Полные данные будут, – сказал он. Не «я постараюсь». Не «надеюсь». Будут. Тоном человека, который привык, что его приказы выполняются, – и не видел причин, почему этот раз должен быть исключением.

Брифинг закончился в 16:40 по бортовому. Экипаж разошёлся по постам. Лира осталась одна в совещательном отсеке, глядя на график на экране. Синяя кривая. Двадцать две минуты.

Плюс-минус четыре.

Она выключила экран.

Медосмотр у Юн занял двадцать минут. Стандартный протокол: кровь, давление, неврологические тесты, когнитивная батарея. Юн работала быстро и молча – руки двигались с хирургической точностью, прикосновения были короткими и функциональными. Медблок «Кассини» – крошечный, четыре квадратных метра, пахнущий антисептиком, который на полминуты перебивал вечный привкус рециркуляции, – был залит холодным белым светом, от которого кожа выглядела серой.

– Тремор, – сказала Юн, держа руку Лиры за запястье. – Правая кисть. Мелкий, нерегулярный. С каких пор?

– Полтора года, – ответила Лира. – После второго прорыва. Неврологи на «Лагранж-4» смотрели. Говорят – посттравматическое. Не нейродегенерация.

Юн не кивнула. Не сказала «хорошо». Положила руку Лиры на стол и записала что-то в планшет.

– Микросаккадные нарушения, – сказала она минуту спустя, направляя пучок света в зрачок Лиры. – Левый глаз. Задержка фиксации – плюс восемьдесят миллисекунд от нормы. Давно?