Тишина бездны

– Не знаю. Не проверяла.

– Я буду мониторить, – сказала Юн. И после паузы, глядя Лире в глаза – не как врач, а как человек: – Как вы спите?

– Четыре-пять часов.

– Этого мало.

– Я знаю.

Юн выключила свет. Медблок остался в полумраке – только экран планшета светился, высвечивая скулы Юн и тени под её глазами. Она выглядела уставшей. Не от работы – от того вида усталости, которая приходит, когда видишь слишком много и слишком точно.

– Доктор Коэн, – сказала Юн. – Я не психолог. Но если вам понадобится разговор – не профессиональный, просто разговор – мой медблок открыт.

– Спасибо, – сказала Лира. И подумала: «Мне нужно не разговаривать. Мне нужно не ошибиться.»

Полные данные четвёртого прорыва пришли на третий день.

Маркус не объяснил, как их получил. Лира не спрашивала. Файл появился на её консоли в инженерном отсеке в 07:12 бортового – терабайт сырых данных, неотфильтрованных, необработанных, с пометкой «ГРИФ СЕКРЕТНОСТИ СНЯТ ПО ЗАПРОСУ КОМАНДИРА ЭКСПЕДИЦИИ».

Лира пила третью кружку кофе – горький, из порошка, с привкусом пластика от контейнера – когда открыла файл. Инженерный отсек был пуст: Рен ушёл два часа назад, закончив ночную калибровку. РК-5 мерно пульсировал синим индикатором за стеклянной перегородкой. Тишина – только гул вентиляции и далёкое, почти неслышное дыхание резонатора.

Она начала с общих параметров. Четвёртый прорыв: семнадцать минут. Точка – другая, не та, что у второго и третьего. Другие координаты, другой сектор гелиосферы. РК-4 – промежуточная модель, мощнее «Теслана», слабее «Кассини». Три зонда запущены, два вернули данные, один потерян. Штатная операция. Никто не погиб.

Потом – детали.

Иммунный ответ четвёртого прорыва вырос не в пять раз по сравнению с третьим, как прогнозировала стандартная модель. В двенадцать. Кривая отклика взлетала вверх с третьей минуты – не плавно, а рывками, ступенями, как будто пространство переключалось между уровнями реакции. Данные, которые она видела раньше – обработанные, – показывали сглаженную кривую. Сырые показывали лестницу.

Лира поставила кружку. Кофе расплескался – она не заметила.

Лестница. Не плавный рост – дискретные ступени. Это меняло всё. Модель квадратичной экстраполяции – её модель, её двадцать две минуты – предполагала непрерывную функцию. А данные показывали ступенчатую. Пространство реагировало не как жидкость, а как система с фазовыми переходами. Как лёд, который не тает постепенно – а скачком переходит в воду при определённой температуре.

Если отклик ступенчатый, окно не «плюс-минус четыре минуты». Окно – до следующей ступени. А ступень может наступить в любой момент.

Лира вывела на экран свою модель и наложила на сырые данные четвёртого прорыва. Синяя кривая – плавная, уверенная, красивая. Красные точки данных – ступени, скачки, хаос.

Расхождение начиналось на пятой минуте.

К двенадцатой – модель обещала отклик в четыре единицы. Реальный отклик – одиннадцать. Тройное расхождение. На «Теслане» расхождение было двойным – и одиннадцать человек погибли.

Лира сидела перед экраном и не двигалась. Пальцы лежали на клавиатуре, но не нажимали клавиш. Глаза смотрели на график – на расхождение между тем, что она обещала, и тем, что было.

Четыре минуты, верно?

Нет. Не четыре. Не двадцать две. Она не знала сколько. Модель не работала. Модель никогда не работала. Она строила красивые кривые на основании данных, которых было недостаточно, и каждый раз реальность оказывалась хуже.

Три секунды. Глаза стекленели. Руки замерли. Перезагрузка.

Потом она вдохнула – резко, как после нырка – и пальцы побежали по клавиатуре.

Ступенчатый отклик. Фазовые переходы. Если пространство переключается между уровнями – должен быть триггер. Что-то, что заставляет его перейти со ступени на ступень. Не время – время не коррелировало со ступенями в данных четвёртого прорыва. Не мощность РК – мощность была постоянной. Что-то другое.

Лира перебирала переменные. Температура – нет. Давление – нет. Магнитное поле – нет. Сигнатура зондов – нет.

Информационная плотность.

Она остановилась. Пересчитала.

Каждая ступень совпадала с моментом, когда суммарная информационная плотность в зоне прорыва – сигналы зондов, телеметрия, команды с корабля – пересекала определённый порог. Не абсолютный – относительный. Каждый следующий порог был ниже предыдущего. Пространство становилось чувствительнее. Обучалось.

Лира откинулась в кресле.

Окно зависело не от времени. Окно зависело от того, сколько информации они передадут в зоне прорыва. Каждый зонд, каждый сигнал, каждая команда – приближала следующую ступень. И каждая следующая ступень наступала быстрее.

Это означало, что двадцать две минуты – ложь. Не потому что модель ошибалась в математике. Потому что модель ошибалась в базовом допущении. Время не было переменной. Информация – была.

Лира начала перестраивать модель. Не с нуля – кусками, вырезая линейное и вшивая ступенчатое, как хирург, заменяющий орган. Пальцы работали быстро – быстрее, чем она думала; руки знали клавиатуру, как Рен знал вибрацию своего резонатора.

Она работала час. Полтора. Кофе остыл и покрылся плёнкой. РК-5 пульсировал за стеклом – мерно, ритмично, безразлично.

Новая модель давала другое число. Не двадцать две минуты. Информационный бюджет: конечное количество бит, которые можно передать в зоне прорыва до того, как ступенчатый отклик достигнет критического уровня. Время зависело от активности – при максимальной программе зондирования окно сжималось до четырнадцати-шестнадцати минут. При минимальной – растягивалось до двадцати пяти. Но с каждым прорывом общий бюджет уменьшался. Пространство помнило.

Лира сохранила модель. Руки дрожали – не от тремора, а от адреналина. Она сидела в пустом инженерном отсеке, в тусклом свете экономных LED-полос, с остывшим кофе и новой моделью, которая всё ещё могла быть неправильной. Которая скорее всего была неправильной – как все предыдущие. Но которая хотя бы объясняла, почему предыдущие ошибались.

Она потянулась к панели навигации по файлам. Данные четвёртого прорыва – огромный массив, который она прошла только поверхностно. Общие параметры, кривая отклика, корреляции. Но были ещё данные зондов. Два зонда, которые вернули информацию с той стороны.

Лира открыла пакет данных первого зонда. Стандартный набор: спектральный анализ, магнитометрия, гравиметрия. Шум – информационная деградация искажала показания. Шестьдесят процентов данных – мусор. Сорок – читаемые, но зернистые, как фотография, напечатанная на плохом принтере.

Второй зонд. Тот же набор. Чуть лучшее качество – он прошёл глубже, ближе к точке, где иммунный ответ, по неизвестной причине, ослабевал. Семьдесят процентов читаемых данных.

Лира пролистывала спектрограммы, бегло сверяя с ожидаемыми значениями. Фон космического микроволнового излучения – стандартный. Магнитное поле – аномальное, но в пределах моделей. Гравиметрия – норма. Всё укладывалось в то, что они знали о пространстве за гелиосферой: пусто, тихо, холодно.

Она почти закрыла файл. Потом вернулась.

Гравиметрия второго зонда. Последние 3,7 секунды перед потерей сигнала – зонд прошёл глубже всех предыдущих аппаратов, в ту самую зону ослабленного отклика. И в эти 3,7 секунды – данные были чистыми. Не зернистыми, не искажёнными. Чистыми. Как будто иммунный ответ не просто ослабевал – а прекращался.

И в этих 3,7 секундах чистых данных Лира увидела сигнатуру.

Не шум. Не артефакт аппаратуры – она проверила трижды, сличая с калибровочными таблицами зонда. Не случайное совпадение – вероятность случайного совпадения такой структуры с фоном составляла десять в минус семнадцатой степени.

Структурированный паттерн.

Повторяющийся. Симметричный. С чёткой частотой, которая не соответствовала ни одному известному природному процессу.

Лира сидела в тишине инженерного отсека, и экран перед ней светился данными, которые предыдущая команда – команда четвёртого прорыва – либо не заметила в потоке зашумлённой телеметрии, либо увидела и спрятала за грифом секретности. Они были там. В 3,7 секундах чистых данных, погребённых под терабайтами шума.

Ответ.

Не радиосигнал. Не послание. Не «мы здесь, мы вас слышим». Паттерн в гравиметрии – едва заметная рябь пространства-времени, организованная в структуру, которая не могла возникнуть случайно. Как отпечаток пальца на стекле – доказательство того, что кто-то был здесь. Кто-то трогал.

Лира развернула паттерн на весь экран. Голубые линии на чёрном фоне – гравитационные осцилляции, сложенные в фигуру, которая напоминала – отдалённо, приблизительно, но узнаваемо – резонансную сигнатуру.

Частотный каскад.

Похожий на каскад гармоник РК-5.

Не идентичный. Не копия. Но принцип – тот же. Кто-то строил резонатор. Кто-то, кто думал о подавлении иммунного ответа теми же категориями, что и Елена Рашид семьдесят лет назад. Кто-то по ту сторону.

Кофе остыл окончательно. РК-5 мерно пульсировал синим. За стеклянной перегородкой, в камере резонатора, вакуумные флуктуации тихо вибрировали – бессмысленный, слепой, безличный шёпот пустоты. А на экране перед Лирой Коэн, в 3,7 секундах данных, украденных у пространства, которое не хотело делиться, – лежало доказательство того, что они не первые.

Лира подняла руку и коснулась экрана. Пальцы легли на голубые линии паттерна – холодное стекло под подушечками, гладкое, безразличное.

Кто-то уже был здесь. Кто-то уже строил. Кто-то уже пытался пройти.

Они не вернулись.

И после них барьер стал сильнее.

Глава 2: Калибровка

Маркус Одэ не спал четыре часа из отведённых шести.

Это не было проблемой. На «Хароне», во время третьего прорыва, он не спал тридцать один час подряд – и на двадцать седьмом часу принял решение, которое спасло четверых. На «Идзуми», во время четвёртого, – двадцать шесть часов без сна, и решение было хуже: спас троих, потерял время, которое стоило бы дороже, если бы они продолжили. Маркус знал свои пределы. Четыре часа сна были достаточны для дня учений. Недостаточны для дня, когда нужно думать.

Сегодня был день, когда нужно думать.

Он лежал на койке – узкой, жёсткой, с тонким матрасом, который не столько смягчал, сколько обозначал присутствие удобства – и смотрел в потолок каюты. Двадцать сантиметров до переборки. Вентиляционная решётка, из которой тянуло тёплым воздухом с привычным металлическим привкусом. Тусклый дежурный свет, от которого потолок выглядел мутно-серым. Конденсат в углу – капля набухала, срывалась, ползла по переборке к решётке слива. Следующая начинала набухать.

Маркус считал капли. Не для успокоения – для калибровки. Интервал между каплями: четырнадцать секунд. Плюс-минус две. Это значило, что влажность в каюте – шестьдесят восемь – семьдесят два процента. Норма для перелётного режима. Чен знала своё дело.

Чен.

Он повернулся на бок. Койка скрипнула – металлические петли, удерживающие её в стене, были рассчитаны на статическую нагрузку, а не на ворочающегося человека под ускорением. Полтора g давили на плечо и бедро, вдавливая его в матрас с одной стороны. Неудобно. Привычно.

Сообщение от штаба Цереры пришло за четырнадцать часов до вылета. Шифрованный канал, личный код Маркуса, метка «глаза командира». Текст был коротким – штабные аналитики ценили его время, или, вернее, ценили свою иллюзию того, что ценят его время.

«Оперативная информация. Перехвачена коммуникация Хранителей, указывающая на внедрённого агента в составе экспедиции „Кассини". Идентификация агента не установлена. Рекомендация: повышенная бдительность, мониторинг нештатного поведения, доклад при выявлении. Контрмеры – на усмотрение командира. Вербицкий.»

На усмотрение командира. Маркус двенадцать лет служил в дальней разведке и знал, что эта фраза означает ровно одно: «Мы не знаем, что делать. Разберись сам. Если получится – мы поддержим. Если нет – мы предупреждали».

Шесть человек. Один – не тот, за кого себя выдаёт.

Маркус сел на койке. Ноги на палубу – холодный металл через носки. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину – брился через день, как в армии, по привычке, которая давно перестала быть уставным требованием и стала ритуалом. Сегодня – день без бритья. Сегодня – учения.

Он встал. Потянулся – потолок каюты не позволял выпрямиться полностью, и привычка наклонять голову на полсантиметра уже въелась в мышечную память за три недели на борту. Открыл шкафчик: комбинезон, ботинки, планшет. Планшет – первым. Он пролистал ночные логи: системы в норме, рециркуляция – 93%, термоконтур – стабилен, РК – спящий режим, без отклонений. Всё зелёное.

Маркус не доверял зелёному.

Зелёное означало, что либо всё действительно в порядке, либо тот, кто контролирует системы, хочет, чтобы ему казалось, что всё в порядке. Разница – в намерении, которое датчики не измеряют.

Он оделся, вышел в коридор и пошёл к мостику. Шаги – ровные, размеренные, одинаковые. Маркус ходил так не для драматического эффекта. Он ходил так, потому что неровный шаг на корабле при ускорении означает потерю равновесия, а потеря равновесия означает перелом в тесном коридоре, где на каждом шагу – выступающие трубопроводы и кромки люков. Равномерный шаг – это безопасность. Безопасность – это профессионализм. Профессионализм – это всё, что у него есть.

Мостик «Кассини» встретил его тем же тусклым LED-светом, что и каюта, – но здесь к нему добавлялось свечение четырёх основных дисплеев и двух вспомогательных. Навигация. Двигатели. Жизнеобеспечение. РК. Все в дежурном режиме, все зелёные. На правом вспомогательном – карта перелёта: тонкая белая дуга от орбиты Цереры к точке прорыва за гелиосферой. Сорок четыре дня оставалось.

Маркус сел в командирское кресло. Кресло было единственным удобным предметом на мостике – спасибо инженерам, которые понимали, что человек, который просидит в нём двадцать часов подряд при шести g экстренного манёвра, должен выжить. Подголовник, боковая поддержка, пятиточечный ремень, который можно затянуть одной рукой. Маркус не пристёгивался – полтора g круизного ускорения не требовали. Но ремни висели, готовые, как не произнесённая фраза.

Он открыл на планшете расписание дня. 08:00 – учебная тревога. 10:30 – брифинг. 14:00 – индивидуальные проверки. Плотно. Намеренно плотно. Люди, которые заняты, не успевают заговариваться. А заговаривающихся проще заметить.

Учебную тревогу Маркус объявил в 07:58.

Две минуты раньше расписания. Не потому что хотел застать кого-то врасплох – на корабле, где шестеро живут в объёме малогабаритной квартиры, врасплох застать невозможно. А потому что реальный иммунный ответ не будет ждать, пока все допьют кофе.

Сирена – короткий, резкий сигнал, три удара – прорезала гул вентиляции. Дисплеи мостика мигнули жёлтым: симуляция. Не красный, не настоящая тревога – но достаточно, чтобы адреналин толкнулся в виски.

Маркус включил общую связь.

– Учебная тревога. Симуляция иммунного ответа. Сценарий: прорыв открыт, отклик нарастает, РК требует перекалибровки. Время пошло.

Он нажал кнопку хронометра на панели и откинулся в кресле.

Тагава ответил первым. Маркус услышал его голос в наушнике – ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой человека, который, скорее всего, ещё минуту назад спал. Но руки у Рена работали отдельно от голоса – он знал это по трём совместным прорывам.

– Тагава. Принял. Иду к консоли.

Десять секунд тишины. Потом – Варда.

– Варда. Кокпит. Навигация активна.

Голос Алекса – рубленый, деловой. Ни следа сна, ни следа раздражения от того, что тревога раньше графика. Профессионал. Маркус сделал мысленную отметку.

Юн – через пятнадцать секунд.

– Со-ёль. Медблок укомплектован.

Чен – через двадцать.

– Чен. Жизнеобеспечение в штатном. Готова к перераспределению контуров.

Двадцать секунд. Не идеально – по нормативу должно быть пятнадцать. Но для специалиста по жизнеобеспечению – приемлемо: она дальше всех от мостика, в техническом отсеке нижнего уровня, и ей нужно добраться до своей консоли. Маркус зафиксировал время, ничего не сказав.

Коэн – последняя. Двадцать шесть секунд.

– Коэн. Инженерный. На месте.

Голос запыхавшийся. Она бежала. Двадцать шесть секунд – это от каюты до инженерного отсека бегом, в полтора g, по лестнице вниз, мимо двух герметичных люков. Неплохо для теоретика.

Маркус вывел на дисплей панель симуляции. Иммунный ответ – нарастающая кривая, красная линия ползущая вверх. Расчётная – синий пунктир. Расхождение – пока нулевое. Это изменится.

– Сценарий: минута три. Отклик превышает прогноз на двадцать процентов. РК требует перекалибровки.

В наушнике – голос Рена, изменившийся мгновенно. Не сонный, не ровный – собранный, точный, с той особой мелодикой, которая появлялась у него при работе с машиной.

– Принял. Перекалибровка. Третья гармоника – минус шесть. Четвёртая – плюс два. Компенсирую.

Маркус слышал, как щёлкают переключатели – через микрофон Рена. Быстрые, ритмичные щелчки. Руки инженера, которые знали каждый тумблер на ощупь.

– Тагава. Статус.

– Калибровка. Идёт. Тридцать секунд.

Маркус смотрел на хронометр. Тридцать секунд – это быстро. На «Идзуми» калибровочная команда делала то же самое за четыре минуты. На «Хароне» – за две с половиной. Но у Рена были другие руки.

На дисплее жизнеобеспечения – активность Чен. Перераспределение энергии: минус пять процентов от рециркуляции, плюс пять к контуру РК. Гладко, без скачков, без задержки. Температура воздуха начала падать на полградуса – побочный эффект перераспределения. Чен компенсировала в следующие десять секунд, подключив резервный термоконтур. Никто на борту не почувствовал бы разницы.

Маркус отметил: безупречно. Слишком безупречно? Нет – справедливо. Компетентность не повод для подозрения. Если бы он подозревал каждого компетентного, ему пришлось бы подозревать весь экипаж.

– Тагава. Калибровка завершена. Девяносто секунд.

Маркус посмотрел на хронометр. Девяносто одна секунда. Рен округлил в свою пользу, как всегда.

– Принял, – сказал Маркус. – Коэн. Статус модели.

Пауза. Две секунды. Потом голос Лиры – быстрый, с теми рваными переходами, которые он уже начинал узнавать.

– Модель скорректирована. Новый прогноз – отклик стабилизирован в допустимых пределах. Окно сохраняется. Но если отклик продолжит расти…

– Сколько.

– …двадцать минут. Может быть, девятнадцать.

– Варда. Зонды.

– Три зонда готовы к запуску. Четвёртый – в резерве.

– Юн.

– Экипаж в допусках. Когнитивный мониторинг активен. Пока – норма.

Маркус выдержал паузу. Три секунды. Потом:

– Учебная тревога завершена. Время: три минуты сорок две секунды. Замечаний нет.

Он выключил симуляцию. Красная линия на дисплее погасла, сменившись ровным зелёным. Маркус посмотрел на неё и подумал: девяносто секунд. Тагава сделал калибровку за девяносто секунд. Это было рекордом – и этот рекорд означал, что если реальный прорыв потребует перекалибровки, у них будет на тридцать секунд больше, чем он закладывал в план.

Тридцать секунд. На втором прорыве тридцать секунд были разницей между жизнью и смертью.

Маркус записал время в лог и перешёл к следующему пункту.

Брифинг был назначен на 10:30, но Маркус пришёл на двадцать минут раньше.

Не для подготовки – готовиться было не к чему. Для наблюдения. Совещательный отсек – единственное помещение на «Кассини», где все шестеро оказывались в одном пространстве лицом к лицу. Маркус хотел видеть, как они входят. Кто первый. Кто последний. Кто садится рядом с кем. Кто смотрит на кого.

Двенадцать лет в дальней разведке – три из них командиром – научили его одному: слова лгут, логи лгут, даже датчики иногда лгут. Тело не лжёт. Направление взгляда, выбор места, поза в кресле – мелочи, которые складываются в картину. Не доказательства – подсказки.

Он сидел у экрана, планшет на колене, и ждал.

Рен вошёл первым. За десять минут до начала – привычка инженера, который не любит опаздывать, потому что машина не ждёт. Сел на своё обычное место – слева от центра, ближе к выходу. Перчатки в кармане, руки на столе, пальцы постукивают по поверхности – мерно, ритмично, как будто считает что-то про себя. На Маркуса – кивок, короткий, коллегиальный.

Алекс – за семь минут. Сел справа, через два кресла от Рена. Ноги вытянуты, руки скрещены на груди. Поза человека, который ждёт команды. Тремор правой руки – Маркус заметил его ещё на Церере, когда формировал экипаж. Невролог Алекса утверждал, что это не влияет на моторику. Маркус верил неврологу, но наблюдал за руками.

Юн – за пять минут. Села рядом с Реном. Планшет – открыт, на экране что-то, что Маркус не мог разглядеть с его места. Медицинские данные, скорее всего. Юн не расставалась с данными, как Рен не расставался с перчатками. Инструмент и продолжение руки.

Чен – за три минуты. Последнее свободное кресло у стены, дальше всех от экрана. Руки на коленях. Спокойная. Ничего не читает, ни на кого не смотрит – просто ждёт. Маркус отметил: единственная, кто не принёс с собой ничего. Ни планшета, ни перчаток, ни скрещённых рук. Пустые руки. Открытая поза.

Это могло быть уверенностью профессионала, которому не нужны записи. Или дисциплиной человека, который не оставляет следов.

Коэн вошла последней. За минуту до начала – почти опоздала. Маркус видел, как она остановилась на пороге на полсекунды – оценивающий взгляд по комнате, быстрый, как у человека, который привык сканировать пространство на угрозы. Или как у человека, который боится людей. С Коэн было трудно отличить.

Она села между Алексом и Юн. Планшет зажат под мышкой, комбинезон мятый – похоже, она не ложилась. Под глазами – тени, тёмные на светлой коже. Но глаза – живые, острые, с тем лихорадочным блеском, который Маркус видел у людей, нашедших что-то важное и не успевших обработать.

Маркус включил экран.

– Коэн. Ваша модель. Что изменилось.

Не «доброе утро». Не «начнём». Маркус не тратил время на прелюдии. Он знал, что Коэн работала всю ночь с полными данными четвёртого прорыва – знал, потому что ночной лог инженерного отсека показал восемь часов непрерывной активности на её консоли. Он знал, что она нашла что-то. Он хотел услышать что.

Лира встала. Тот же жест, что на вчерашнем брифинге – она хотела стоять. Но сегодня руки выглядели иначе: не контролируемо неподвижные, а в движении, жестикулирующие, как будто мысль опережала слова.

– Полные данные четвёртого прорыва меняют модель, – начала она. – Фундаментально.

Она вывела на экран два графика. Первый – обработанные данные, которые Церера рассылала всем. Плавная кривая иммунного ответа, уходящая вверх. Второй – сырые.

Маркус увидел разницу мгновенно. Второй график был ступенчатым. Не плавный рост – скачки. Лестница.

– Церера сгладила данные при обработке, – сказала Лира. Голос набирал скорость, предложения удлинялись, слова цеплялись друг за друга. – Стандартная процедура фильтрации шумов. Но ступени – не шум. Это дискретные фазовые переходы иммунного ответа. Пространство реагирует не плавно, а скачками, и каждый скачок совпадает с моментом, когда информационная плотность в зоне прорыва пересекает порог.

Алекс наклонился вперёд. Рен поднял голову от своих пальцев. Юн смотрела на график, не отрываясь. Чен – тоже смотрела, но её лицо не изменилось.

– Это значит, – продолжала Лира, – что окно прорыва зависит не от времени, а от количества информации, которую мы передаём в зоне. Каждый зонд, каждый сигнал, каждая команда – приближает следующий скачок. И каждый следующий скачок наступает при всё меньшем пороге. Пространство учится быстрее, чем мы думали.

Она повернулась к Маркусу.

– Двадцать две минуты – это прогноз при постоянной информационной нагрузке. Но нагрузка не будет постоянной. При полной программе зондирования – шесть зондов, полная телеметрия – окно может сжаться до четырнадцати-шестнадцати минут. При минимальной программе – растянуться до двадцати пяти. В среднем – на четыре минуты короче, чем я докладывала вчера.

Тишина в отсеке. Маркус слышал дыхание пяти человек и гул вентиляции за переборкой.

– На четыре минуты, – повторил он. – Восемнадцать вместо двадцати двух.

– При средних допущениях.

Маркус смотрел на Лиру. Она стояла перед экраном, руки по швам – жестикуляция прекратилась, как будто кто-то выключил рубильник. Глаза – прямо на него. Ждущие.

Он знал, что должен спросить. Знал, что вопрос будет жестоким. Знал, что она это знает.

– Коэн.

– Да.

– Ты доверяешь этим цифрам?

Лира замерла.

Маркус видел это – физическое замирание, которое описывали в её медицинском досье. Глаза остекленели, фокус ушёл, руки – неподвижные, как у манекена. Перезагрузка. Одна секунда. Две. Три.