Синаптический разлом

Танака заметил, что сжимает подлокотники. Пальцы побелели. Он заставил себя разжать их – по одному, медленно, как откручивал болты на зеркалах детектора «Харон»: методично, не торопясь.

– Парк, – сказал он. Голос был ровным. – Где «Мидас»?

Парк переключила сенсорный режим. Инфракрасный канал – и тут же, рядом с чёрным кругом объекта, вспыхнула точка: тёплая, яркая на фоне космического холода. Тепловая сигнатура малого корабля. Двигатель на холостом ходу. Расстояние от поверхности объекта – около двух километров.

– «Мидас» на стационарной позиции, – сказала Парк. – Два целых три десятых километра от поверхности. Ориентация – носом к объекту. Двигатель – минимальная тяга, компенсация дрейфа.

– Они нас видели? – спросил Андерсон. Пилот, двадцать восемь лет, третий дальний рейс. Его голос был спокоен, но ладони блестели – пот.

– Наш выхлоп – да, – ответила Парк. – Четырнадцать часов факела D-He³ – видно на миллион километров. Они знают, что мы здесь.

Как по сигналу – хотя сигнала не было, только совпадение, или расчёт, или то, что потом назовут «профессиональной паранойей», – на частоте открытого радиоканала зашуршало, и из динамиков командного отсека раздался голос.

Женский. Быстрый. С лёгким акцентом, который Танака не сразу определил – мандаринский, скользящий на согласных.

– «Тэсис», это «Мидас». Инженер Юн Сай, руководитель экспедиции консорциума «Прометей». Мы фиксируем ваше торможение. Добро пожаловать к… – пауза, полсекунды, – …к объекту. Предлагаю переговоры на частоте три-один-семь. Открытый канал.

Танака посмотрел на Нвабуэзе. Связист кивнул: канал чистый, перехвата нет – неоткуда перехватывать, в десяти тысячах километров нет никого, кроме них и «Мидаса». И объекта.

– Открыть канал, – сказал Танака.

Щелчок переключения. Лёгкий фон помех – не космических, а собственных электронных систем.

– «Мидас», это «Тэсис». Доктор Рей Танака, руководитель научной экспедиции Коалиции Контакта. Принимаю переговоры. – Он помедлил. – Вы здесь двенадцать дней. Что вы нашли?

Юн Сай говорила быстро.

Не от волнения – Танака понял это через минуту: это был её обычный темп. Слова сыпались как детали из перевёрнутой коробки – не хаотично, а с определённой системой, которую нужно было уловить, чтобы не потеряться. Она перескакивала с темы на тему, обрывала фразы на середине, начинала новые, возвращалась к прежним, и всё это – без пауз для дыхания, как будто молчание было врагом, которого нужно было не подпускать.

– Мы на стационаре двенадцатый день. Первые шесть – дистанционное сканирование, спектрометрия, гравиметрия, радарный профиль. Результаты – отправляю файлом, тридцать два терабайта, канал шесть. Короткая версия: объект – сфера два и три десятых километра, материал неизвестен, структура – монолит, без швов, без стыков, без маркировок. Поверхность – метаматериал, поглощает электромагнитное излучение во всём спектре, от радио до гамма. Альбедо – ноль целых ноль-ноль-три. Практически абсолютный поглотитель. Температура – пять и семь десятых кельвина, но распределена неравномерно: есть область повышенной температуры – восемь целых два десятых кельвина – на поверхности, примерно двести метров в диаметре. Мы назвали её «порт».

Танака слушал. Рука – на колене, другая – на подлокотнике. Неподвижен.

– «Порт» – это… послушайте, это сложно описать. Область, в которой гравиметрические характеристики отличаются от остальной поверхности. Остальная поверхность – гравитация пренебрежимо мала, объект при его размере и предполагаемой массе должен давать микро-g, мы фиксируем одну тысячную. Но «порт» – в «порте» гравитация аномальная. Не выше, не ниже – аномальная. Направление вектора – не к центру массы объекта. Вектор направлен… внутрь. Перпендикулярно поверхности, внутрь. Как будто «порт» – это… воронка. Или горловина. Или – я не знаю, как это назвать, у нас нет слов, – точка, в которой пространство-время искривлено локально, в масштабах метров.

– Амплитуда аномалии? – спросил Танака.

– При приближении зонда на сто метров – одна десятая g. На пятьдесят метров – три десятых g. На двадцать – мы не проверяли, зонд потеряли на тридцати. Его затянуло. Телеметрия оборвалась на двадцати семи метрах от поверхности. Зонд… вошёл в поверхность, Танака. Не разбился. Вошёл. Как в жидкость. Поверхность затянулась за ним.

Танака не шевелился. За его спиной – он чувствовал это, не оборачиваясь – Ярцева медленно выпрямилась в кресле.

– У вас есть телеметрия? – спросил он.

– До момента контакта – полная. После – ноль. Зонд перестал существовать для нас в момент, когда поверхность замкнулась. Ни радио, ни инфракрасного, ни гравиметрического сигнала. Он там. Или его нет. Одно из двух.

Пауза. Помехи на канале – тихий шелест, как песок, пересыпающийся в стеклянной колбе.

– Юн, – сказал Танака. – Частота сигнала. Она изменилась, когда вы прибыли.

– Да. Мы зафиксировали. Период сократился на тридцать две секунды в момент нашего выхода на стационар. С тех пор – стабилен на новом уровне. Четырнадцать часов сорок шесть минут пятьдесят одна секунда. Мы не знаем, что это значит. Мы знаем, что это не совпадение.

– Это не совпадение, – повторил Танака. – Он почувствовал вас.

Молчание на канале. Две секунды. Три.

– Танака, мне не нравится слово «почувствовал». Я инженер. Я не антропоморфизирую куски метаматериала. Но – да. Корреляция между нашим прибытием и изменением частоты статистически значима. Объект реагирует на присутствие. На массу, на тепло, на излучение двигателя – на что конкретно, мы не определили. Но реагирует.

Танака закрыл глаза. Открыл.

– Юн, я хочу видеть ваши данные. Все тридцать два терабайта. И – дистанционную съёмку «порта».

– У меня тоже есть запрос, – сказала Юн. Голос сменил регистр – чуть ниже, чуть медленнее. Деловой тон. – Вы везёте антиматерию. Экспериментальный запас. Сколько?

Танака не ответил. Информация об антиматерии была в открытом доступе – Коалиция не скрывала: семь граммов антиводорода в магнитной ловушке, предназначенных для экспериментов по взаимодействию с объектом. Юн знала. Вопрос «сколько» был не вопросом – он был началом торга.

– Достаточно, – сказал Танака.

– «Порт» реагирует на энергию. На любую. Мы пробовали лазер – поверхность поглощает. Пробовали радиоимпульс – поглощает. Пробовали кинетический удар – зонд на скорости двести метров в секунду: поверхность прогнулась, приняла зонд, затянулась. Ни одна форма энергии не вызвала ответной реакции. Кроме одной: гравиметрия «порта» изменяется при облучении гамма-квантами определённой частоты. Частота – совпадает с характеристической линией аннигиляции протон-антипротон. Пятьсот одиннадцать кэВ. Танака, «порт» ждёт антиматерию. Это… приёмник. Разъём. Гнездо, в которое нужно вставить определённый штекер. И этот штекер – у вас.

Танака молчал. Он слышал каждое слово Юн – и одновременно слышал голос Ярцевой в памяти: «предвзятость подтверждения», «ты ищешь то, что хочешь найти». Юн описывала объект, который ждал антиматерию. Который был создан, чтобы принять антиматерию. Который четыре миллиарда лет транслировал запрос, ожидая, что кто-то достаточно развитый принесёт ему то, что он просил. Это идеально ложилось в его модель. Слишком идеально.

– Юн, – сказал он. – Ваше предложение?

– Данные – в обмен на антиматерию. Не всю. Микродозу. Один миллиграмм. Мы введём его в «порт» и посмотрим, что произойдёт. Совместный эксперимент. Вы – теория, мы – руки.

– Нет.

Слово вышло быстрее, чем он хотел. Рефлекс – не командирский, а собственнический. Антиматерия была его. Его инструментом, его ключом, его единственным козырем в игре, правила которой он не знал. Отдать хотя бы миллиграмм – значит потерять контроль. Значит позволить «Прометею» – корпорации, которая прислала безоружный инженерный модуль не ради науки, а ради «образцов» – провести эксперимент, последствия которого были непредсказуемы.

– Нет, – повторил он, уже обдуманно. – Данные я приму. Антиматерию – нет. Не сейчас.

Пауза. Когда Юн заговорила снова, голос был другим – суше, острее. Профессиональный сарказм.

– Понятно. Учёный хочет монополию на открытие. Как свежо.

– Инженер хочет мой единственный невосполнимый ресурс. Как предсказуемо.

Секунда тишины. Потом – короткий звук на канале. Не помеха. Смешок.

– Ладно, Танака. Данные – бесплатно. Тридцать два терабайта. Канал шесть. Передача начнётся через четыре минуты. Но учтите: через девятнадцать дней здесь будет «Хьюбрис». Коммодор Соренсен. Четыре рейлгана и две бомбы Касаба. Она не будет предлагать обмен. Она будет приказывать. И ваша антиматерия, и мои данные – ей безразличны. Ей нужна одна вещь: чтобы этот объект перестал существовать.

– Я знаю.

– Тогда вы знаете, что у нас девятнадцать дней. Девятнадцать – без военных, без приказов, без рейлганов. Девятнадцать дней – чтобы узнать достаточно, чтобы было что терять. Потому что если мы не узнаем ничего – Соренсен взорвёт его, и никто не скажет, что она была неправа.

Танака сидел неподвижно. За его спиной командный отсек молчал – шесть человек, каждый на своей станции, каждый слышал каждое слово. Нвабуэзе не поднимал глаз от консоли связи. Парк методично записывала параметры. Чо проверял инженерные системы. Андерсон держал руки на штурвале маневровых – готовый к любому приказу, от «подойти ближе» до «развернуться и уйти».

Ярцева смотрела на Танаку.

– Юн, – сказал Танака. – Начинайте передачу. Мы будем на стационаре через три часа. Расстояние – пять километров от вашей позиции. По «порту» – ничего не предпринимать до нашего прибытия.

– Не командуйте мне, Танака. Я не ваш аспирант.

– Я не командую. Я прошу.

Пауза. Длиннее предыдущих.

– Три часа. Хорошо. Но через девятнадцать дней я буду просить вас – и у вас не будет права отказать.

Канал закрылся. Помехи стихли. Тишина – настоящая, космическая, без гула двигателя – заполнила командный отсек.

Три часа на маневровых двигателях.

«Тэсис» полз к объекту со скоростью пешехода – если пересчитать относительную скорость в привычные единицы. Маневровые давали микроимпульсы: секунда тяги, десять секунд дрейфа, коррекция, снова секунда. Корабль подкрадывался. Танака, всю жизнь работавший с данными – с числами на экранах, с кривыми, с абстракциями, – впервые приближался к объекту своих исследований физически, метр за метром, и разница между «знать» и «видеть» оказалась такой же, как разница между чтением о море и вкусом соли на губах.

Он видел узел.

На экранах – сначала в инфракрасном, потом в оптическом, по мере приближения – объект рос. Из точки – в диск, из диска – в сферу. Чернота заполняла экран, вытесняя звёзды. На расстоянии тысячи километров узел занимал половину переднего обзора: огромный, неподвижный, абсолютно чёрный шар на фоне рассеянного звёздного света.

Деталей не было. Ни одной. Поверхность – гладкая, матовая, без отблесков, без рельефа, без чего бы то ни было, за что мог зацепиться глаз или прибор. Как будто кто-то вырезал кусок пространства и залил его чернилами – непрозрачными, непроницаемыми, мёртвыми. Но – не мёртвыми. Пять целых семь десятых кельвина. Теплее фона. Чуть-чуть теплее. Как рука, которая лежит неподвижно, но в которой ещё бьётся пульс.

На расстоянии ста километров Танака попросил остановиться.

– Андерсон, стоп. Стационар.

Пилот дал тормозной импульс – полсекунды микротяги, и «Тэсис» замер. Относительная скорость – ноль. Корабль висел в пустоте, в ста километрах от поверхности объекта, и объект заполнял передний обзор – не целиком, но достаточно, чтобы ощущаться. Не глазами – чем-то другим. Давлением. Присутствием. Как стена, которую не видишь в темноте, но знаешь, что она рядом, потому что воздух перед ней – плотнее.

– Гравиметрия, – сказал Танака.

Парк вывела данные. Гравитационное поле объекта на расстоянии ста километров – ничтожное, микро-g, десятые доли микро-g. Масса объекта – при диаметре два и три десятых километра – оценивалась в сто двенадцать миллионов тонн. Это было мало. Ничтожно мало для объекта такого размера: астероид тех же габаритов весил бы в тысячу раз больше. Узел был лёгким. Пустым? Или сделанным из чего-то, чего человеческая наука не знала.

– Парк, спектральный анализ поверхности. Всё, что у нас есть.

– Данные Юн включают спектрометрию. Результат: ничего. Поверхность не излучает, не отражает, не рассеивает. Поглощает. Единственная спектральная характеристика – тепловая: пять и семь десятых кельвина, распределение Планка. Как абсолютно чёрное тело. Идеальное абсолютно чёрное тело.

– Такого не бывает, – сказал Чо. Инженер, тихий человек, обычно молчавший на совещаниях. Сейчас его голос звучал глухо. – В природе – не бывает. Идеальный поглотитель – это теоретическая абстракция. Любой реальный материал хоть что-то отражает.

– Этот – не отражает, – сказала Парк.

Молчание.

Танака смотрел на экран. Чёрный шар. Два километра. Четыре миллиарда лет. Запрос на подключение, повторяющийся с точностью до миллисекунд, и – молчание на всех остальных частотах. Объект не пытался общаться. Не передавал информацию. Не сигнализировал. Он просто – был. Присутствовал. Ждал.

Как нейрон, протянувший аксон к соседней клетке. Неподвижный. Терпеливый. Готовый к контакту, но не инициирующий его – потому что инициация должна прийти с другой стороны. Так работали синапсы: один нейрон предлагал, другой – принимал. Без принятия – ничего. Ожидание.

Танака знал, что проецирует. Знал, что нейронная метафора – его, не объекта. Объект не был нейроном. Объект был – чем-то. Чем-то, для чего у людей не было слова, и нейрон был ближайшим приближением, и приближение было ложью, и ложь была единственным способом думать о том, о чём думать не получалось.

– Продолжаем, – сказал он. – Андерсон, сближение до пяти километров. Скорость – один метр в секунду. Осторожно.

На пяти километрах «Мидас» стал виден невооружённым глазом.

Не на экране – через иллюминатор. Танака отстегнулся от кресла и поплыл к боковому иллюминатору командного отсека – двадцать на сорок сантиметров, тройное стекло, – и прижался лбом к холодной поверхности.

Вот.

Узел. Прямо перед ним. Пять километров – ничто по космическим меркам, вечность по человеческим. Чёрная сфера на фоне звёзд, и звёзды, окружавшие её, казались ярче – контраст, обман зрения: на самом деле они были те же, просто чернота объекта делала всё вокруг – светлее. Как будто объект был дырой, через которую утекал свет, и мир вокруг компенсировал потерю.

А на поверхности – нет, не на поверхности, рядом с поверхностью, в двух километрах – крохотная светящаяся точка. Синеватая. Выхлоп маневровых двигателей «Мидаса». Корабль Юн. Инженерный модуль, прилепившийся к боку непостижимого, как муравей на стене собора.

Танака смотрел и не мог оторваться.

Восемь лет он слушал шёпот этого объекта – через гравитационные волны, через детекторы, через данные на экранах. Восемь лет он представлял себе этот момент: увидеть источник. Встретиться с ним. И теперь – встретился, и объект не был ни тем, что он представлял, ни тем, чего боялся. Он был – больше. Больше представления. Больше страха. Больше всего, что мог вместить один человеческий разум.

Два километра матово-чёрной сферы, висящей в пустоте на расстоянии пятисот астрономических единиц от Солнца. Четыре миллиарда лет. Двадцать три импульса, повторяющихся с точностью часового механизма. Первые двадцать три простых числа, закодированные в ширинах импульсов. Логарифмический обратный отсчёт, сжимающий время к точке конвергенции.

И – «порт». Область на поверхности, которая ждала антиматерию. Которая затягивала зонды. Которая была теплее остальной поверхности на два с половиной кельвина – разница, которую не заметил бы ни один человеческий орган чувств, но которую приборы видели отчётливо, как маяк в ночи.

Танака отодвинулся от иллюминатора. Вернулся к своему креслу. Пристегнулся.

– Нвабуэзе, – сказал он. – Статус приёма данных с «Мидаса».

– Двенадцать процентов, – ответил связист. – Канал стабилен. Расчётное время полного приёма – девять часов.

– Хорошо. – Танака повернулся к Парк. – Начинайте пассивное гравиметрическое сканирование. Полный диапазон. Фокус – «порт». Я хочу видеть каждую аномалию в радиусе километра от его центра.

– Принято, доктор Танака.

Он повернулся к Ярцевой. Она сидела за своей консолью, и экран перед ней показывал не медицинские данные – показывал узел. Оптический канал, максимальное увеличение. Чёрная сфера. Она смотрела на неё, и выражение на её лице было таким, какого Танака не видел раньше: не профессиональный интерес, не тревога, не любопытство. Что-то более глубокое, более тихое. Что-то, для чего – как и для самого объекта – не было слова.

– Инна, – сказал он.

Она повернулась. Глаза – расширенные зрачки в тусклом свете командного отсека.

– Я в порядке, – сказала она. Потом: – Нет. Не в порядке. Я… – Она остановилась. Начала заново. – Рей, я всю жизнь изучала человеческий мозг. Нейроны. Синапсы. Сети. Я знаю, как выглядит запрос на подключение на клеточном уровне – аксон, синаптическая щель, рецепторы. Я знаю это. И то, что я вижу на экране… – она кивнула на узел. – Я не знаю, что это. Но я знаю, на что оно похоже. И это… скажем так, это неудобное ощущение. Когда вселенная использует знакомый язык.

Танака кивнул. Медленно.

– Послушай, – сказал он. – Мы здесь ради этого. Ради этого ощущения. Не ради данных – они придут. Ради момента, когда ты смотришь на что-то, чего не должно существовать, и оно – существует. И ты знаешь, что мир больше, чем ты думал. Это… послушай, это то, зачем мы здесь.

Ярцева посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

– Рей, это именно то, о чём я тебя предупреждала. Ты сейчас говоришь как верующий. Не как учёный. «Зачем мы здесь» – это не научная категория.

Он не ответил.

Девять часов.

Танака провёл их за терминалом, погружаясь в данные Юн. Тридцать два терабайта – гравиметрия, спектрометрия, радарный профиль, оптические снимки, телеметрия погибших зондов. Данные были хорошие – качество инженерных замеров «Прометея» было безупречным, что бы он ни думал о мотивах корпорации. Юн знала своё дело.

Он работал, и экипаж работал вокруг него – Парк с гравиметрией, Чо с инженерной оценкой, Нвабуэзе с потоком данных, – и корабль висел в пяти километрах от объекта, и объект висел перед ними, чёрный и молчаливый, и гравиволновой детектор «Тэсиса» фиксировал паттерн: двадцать три импульса, период четырнадцать часов сорок шесть минут пятьдесят одна секунда, стабильный, неизменный.

На четвёртом часу Танака нашёл в данных Юн то, чего не ожидал.

«Порт» – область повышенной температуры и аномальной гравитации – был не просто «тёплым пятном» на поверхности. При высоком разрешении гравиметрического сканирования, которое Юн провела с расстояния пятисот метров, структура «порта» оказалась сложной. Не однородная аномалия – а система аномалий: концентрические кольца разной гравитационной интенсивности, сходящиеся к центру, где гравитация… менялась. Не просто возрастала – менялась по направлению. Вектор гравитации в центре «порта» вращался, описывая спираль. Как воронка. Как водоворот. Как – и Танака замер, когда увидел это – как сигнальный каскад в синаптической щели, где нейромедиаторы движутся по градиенту концентрации, от высокой к низкой, от пресинаптической мембраны к постсинаптической.

«Порт» был синаптической щелью. Буквально. Не метафорически – структурно. Гравитационный аналог молекулярного механизма, масштабированный на двести метров.

Он записал: «Структура "порта" морфологически аналогична синаптической щели. Концентрические градиенты гравитации соответствуют градиентам концентрации нейромедиатора. Антиматерия – предположительно – играет роль нейромедиатора: вещества, вводимого в "щель" для замыкания контакта.»

И – остановился. Перечитал. Удалил слово «буквально» из своих мыслей, потому что Ярцева была права: он видел то, что хотел видеть. Нейронную аналогию. Подтверждение. Паттерн.

Но паттерн был в данных. Не в его голове – в данных. Концентрические кольца. Вращающийся вектор. Градиент. Это были измерения, а не интерпретации. Интерпретация – «синаптическая щель» – была его, но данные, которые к ней привели, были объективны. Любой нейрофизиолог, увидев эту структуру, сказал бы то же самое.

Или нет?

Танака потёр глаза. Сухой воздух. Усталость. Двадцать часов без сна – опять.

Он позвал Ярцеву.

Она пришла через три минуты – быстро, для человека, который плывёт по коридорам корабля в невесомости.

– Посмотри на это, – сказал Танака и развернул экран.

Ярцева смотрела две минуты. Молча. Танака видел, как двигаются её глаза – от числа к числу, от графика к графику. Как она дважды возвращается к карте гравитационных аномалий «порта». Как её правая рука – бессознательно, привычкой нейрофизиолога – делает движение, будто рисует нервную клетку в воздухе: тело, аксон, синапс.

– Рей, – сказала она.

– Да.

– Это… – Она остановилась. – Я хочу быть скептиком. Я должна быть скептиком. Но эта структура… – она указала на карту аномалий. – Концентрические градиенты. Спиральный вектор. Это не метафора. Это… структурная гомология. Как рука человека и плавник кита – разные функции, но одна архитектура.

– Я знаю.

– Ты знаешь, потому что хочешь знать. Но я… – она замолчала. Потом тихо: – Я вижу то же самое. И это меня пугает. Потому что или это объективный паттерн – и тогда кто-то или что-то использует нейронную архитектуру в масштабе сотен метров, – или мы оба видим то, что хотим видеть. Двое из двух. Предвзятость подтверждения – не индивидуальная, а групповая.

– Как это проверить?

– Слепой анализ. Тот, который я предлагала. Перешифрованные данные, два набора – реальный и синтетический. Ты не знаешь, какой настоящий. Я не знаю. Если паттерн обнаруживается в обоих – мы видим призраков. Если только в одном – это реальность.

Танака посмотрел на неё. Потом на экран. Потом на иллюминатор, в котором – если бы он подплыл и прижался лбом к стеклу – увидел бы чёрную сферу. Два километра. Четыре миллиарда лет.

– Хорошо, – сказал он. – Делай.

Ярцева кивнула. Уже повернулась к выходу – и остановилась. Посмотрела на экран. На карту «порта». На спиральный вектор гравитации в его центре.

– Рей, ещё одно.

– Да.

– Парк передала мне текущие данные гравиметрии. Не архивные Юн – наши. Свежие. Тридцать минут назад.

Танака подождал. Ярцева говорила медленно – медленнее, чем обычно.

– «Порт»… изменился. За девять часов, что мы здесь. Диаметр аномальной области увеличился. На двенадцать метров. Концентрические кольца – расширились. Спиральный вектор – ускорился.

Танака не шевелился.

– Рей, – сказала Ярцева, и её голос стал шёпотом, – «порт» увеличился. Он стал больше. За девять часов. Как будто он… – она не договорила. Не нашла слова. Или нашла, но не хотела его произносить.

Танака произнёс за неё. Тихо. Почти беззвучно.

– Как будто он готовится.

Ярцева посмотрела ему в глаза.

– Рей, он знает, что мы здесь.

Тишина. Невесомость. За иллюминатором – чернота, в которой жил объект, не друг и не враг, не живой и не мёртвый, а нечто третье, для чего не было слова, и которое – знало. И ждало. И готовилось.

Танака положил руки на клавиатуру. Руки не дрожали.

– Парк, – сказал он ровным голосом. – Непрерывное гравиметрическое сканирование «порта». Каждые пятнадцать минут – снимок. Любое изменение – мне немедленно.

– Да, доктор Танака.

Он повернулся к Ярцевой.

– Слепой анализ. Начинай. У нас восемнадцать дней.

Она кивнула и поплыла к выходу. В проёме люка обернулась – на секунду, не больше – и посмотрела не на него, а через него, на иллюминатор за его спиной, на темноту, в которой узел раскрывал свой «порт», медленно, миллиметр за миллиметром, как рот, готовящийся произнести первое слово.

Глава 6. Первые пробы

Поверхность узла. День 248.

Первое, что Юн почувствовала, ступив на поверхность, – тепло.

Не жар, не ожог. Тепло. Едва уловимое – как если бы приложила ладонь к стене комнаты, в которой недавно топили. Но это был космос. Фоновая температура – два целых семь десятых кельвина, минус двести семьдесят. Поверхность объекта – пять целых семь десятых. Три кельвина разницы. Ничтожно по любым земным меркам. Но здесь, в облаке Оорта, в пятистах астрономических единицах от Солнца, где всё сущее остывало до температуры реликтового излучения, – три кельвина были аномалией. Три кельвина были заявлением.

Скафандр не мог это передать – термоизоляция работала в обе стороны. Юн не чувствовала трёх кельвинов кожей. Она чувствовала их приборами: датчик температуры на правой перчатке показывал 5.7 К, и число мерцало на внутреннем дисплее шлема, и она смотрела на него и думала: тёплое. Оно тёплое.