Синаптический разлом

– Три часа двадцать минут. Я проверила по журналу доступа к каюте.

Танака посмотрел на неё. Ярцева – сорок один год, русая, с веснушками, которые в невесомости казались ярче, потому что лицо было бледнее обычного, – отвечала на его взгляд спокойно. Она была врачом экспедиции, нейрофизиологом по специальности, и за четыре месяца полёта успела стать для экипажа «Тэсиса» чем-то средним между матерью и инквизитором: лечила простуды и ушибы, следила за психологическим состоянием, раз в неделю проводила «индивидуальные беседы» – обязательные, по протоколу экспедиции, – и вела записи, которые Танака видеть не мог. Он знал, что записи существуют. Он предпочитал не думать, что в них.

– Три двадцать – достаточно, – сказал он и вернулся к экрану.

– Для одной ночи – возможно. Для седьмой подряд – нет.

Он не ответил.

Ярцева заплыла в отсек и зацепилась ногой за петлю у соседнего терминала. Медблок «Тэсиса» находился через коридор – четыре метра, – но она часто приходила в научный отсек. Формально – потому что её оборудование для анализа нейросигналов стояло рядом с гравиволновыми терминалами Танаки (экономия пространства, другого места на корабле не было). Неформально – потому что Танака проводил здесь по шестнадцать часов, и если она хотела за ним наблюдать, ей было проще прийти к нему, чем вызывать к себе.

– Рей.

– Да.

– Посмотри на меня.

Он посмотрел. Не сразу – сначала сохранил данные, потом повернулся. Это была привычка, а не намеренная грубость – он знал, что данные подождут, но руки на клавиатуре жили своей жизнью, и разрыв контакта с экраном стоил ему физического усилия, как будто между пальцами и клавишами была тонкая нить, которую нужно было разорвать.

– Рей, я хочу поговорить не как врач. Как коллега.

– Слушаю.

Ярцева помолчала – подбирая слова так, как она всегда подбирала: осторожно, с пространством для отступления.

– Ты работаешь с этим сигналом восемь лет. Ты бросил ради него всё. Ты нашёл то, чего никто не находил. И теперь ты летишь к объекту, который этот сигнал излучает. Всё это – правда.

– Да.

– И правда в том, что ты не можешь одновременно быть объективным исследователем и человеком, который посвятил жизнь этому открытию. – Она подняла руку, предупреждая возражение. – Подожди. Я не говорю, что ты неправ. Тайм-код – убедительные данные. Простые числа – убедительные данные. Я говорю о другом. Ты ищешь подтверждение, Рей. Каждый анализ, который ты запускаешь, – это поиск подтверждения, что сигнал искусственный. Что контакт возможен. Что твои восемь лет были не напрасны.

– И?

– И это нормальная человеческая нейрохимия. Мозг, вложивший восемь лет в гипотезу, физически не способен непредвзято оценивать данные, которые эту гипотезу опровергают. Предвзятость подтверждения – не слабость характера, Рей. Это архитектура нейронных сетей. Дофаминовая система поощряет обнаружение паттернов, совпадающих с ожиданиями, и подавляет обнаружение паттернов, которые противоречат. Ты этого не чувствуешь – потому что так работает мозг: он не сообщает тебе, что ты пристрастен.

Танака смотрел на неё. Лицо было неподвижным – то выражение, которое экипаж научился бояться: молчание Танаки, замирание, сужение мира до одной точки.

– Что ты предлагаешь? – спросил он тихо.

– Слепой анализ. Передай данные мне. Я перешифрую их – случайным образом перемешаю реальные данные с синтетическим шумом. Ты не будешь знать, какой набор – настоящий. Проведёшь анализ обоих. Если паттерны обнаружатся только в реальных данных – ты прав. Если в обоих – твой алгоритм находит то, что хочет найти.

– Я это делал, – сказал Танака. – На Плутоне. Дважды.

– Ты это делал один. В изоляции. Без независимого контроля.

Пауза. Гул двигателя. Мерцание мониторов. Запах рециркулированного воздуха – металл, озон, что-то неопределимое, что все называли «запахом корабля» и к чему привыкали через неделю, а через четыре месяца переставали замечать вовсе, пока не входили в чей-то отсек и не ловили его заново, свежим, и понимали, что весь корабль пропах этим.

– Инна, – сказал Танака. – Я ценю то, что ты делаешь. Я понимаю – возможно – что ты права. Но у нас тринадцать месяцев. Шесть – перелёт. На месте – семь. Может быть, меньше, если мой расчёт неточен. Если я потрачу две недели на слепой анализ и результат подтвердит то, что я уже знаю, – я потеряю две недели. Если не подтвердит… – он остановился. Начал заново. – Послушай, я не говорю, что моя интерпретация окончательна. Я говорю, что мы летим к объекту, и через семь месяцев мы его увидим, и тогда данные станут неважны. Важно будет то, что мы увидим. Мой анализ – рабочая гипотеза. Не более.

Ярцева смотрела на него. Потом кивнула – медленно, одним движением.

– Хорошо. Я оставлю это предложение открытым. Если захочешь – в любой момент. – Она отцепилась от петли и поплыла к выходу. В проёме остановилась. – Рей, ещё одно. Скажем так – как наблюдение, не как диагноз. Ты не открывал сообщение от дочери. То, которое пришло перед отлётом. Оно всё ещё в очереди входящих. Три месяца.

Танака не ответил.

– Это тоже нейрохимия, – сказала Ярцева тихо. – Избегание информации, которая конфликтует с текущим фокусом. Мозг защищает задачу, которую считает главной. От всего, что может её подорвать. Включая боль.

Она ушла.

Танака сидел перед экраном. На экране – данные. Кривые. Числа. В верхнем углу – значок входящего. Мэй Танака, Киото, Земля.

Он повернулся к данным.

Корабль «Тэсис». День 158.

Месяцы сливались.

Пятый месяц отличался от четвёртого только записями в журнале Танаки – и теми становилось всё меньше. Рутина съедала дни: вахта, анализ, тренировка, сон, вахта. Экипаж «Тэсиса» – одиннадцать человек – вращался вокруг оси расписания, как планеты вокруг звезды: по предсказуемым орбитам, изредка пересекаясь в столовой – отсеке три на четыре метра, где шестеро могли есть одновременно, если двое сидели на потолке.

Еда была одинаковой. Не плохой – калорийно сбалансированной, витаминизированной, с пятью вариантами вкуса, которые через три месяца стали неразличимыми. Брикеты – плотные, как пластилин, – размачивались горячей водой и становились чем-то вроде каши. Раз в неделю – гидропонные огурцы из бортовой фермы: маленькие, водянистые, безвкусные по земным стандартам, но экипаж ждал их как праздника, потому что это была единственная еда, которая хрустела.

Танака ел механически. Он потерял три килограмма с начала полёта – Ярцева отмечала это на еженедельных осмотрах, но не давила: потеря массы в микрогравитации была стандартной, и три килограмма не выходили за норму. Пока. Её записи фиксировали: аппетит снижен, сон нерегулярный, социальное взаимодействие – минимальное. Танака общался с экипажем по необходимости – обсуждал данные, координировал вахты, отвечал на вопросы. Не более.

Он знал, что Ярцева наблюдает. Знал, что она видит то, что он видеть не хотел. И знал, что она права – на том уровне, где правота измеряется нейрохимией и статистикой. Но был другой уровень, глубже, где правота измерялась иначе – тем чувством, которое он не мог назвать и не пытался, тем покоем, который пришёл к нему на Плутоне, когда двадцать три точки сложились в нейрон, и который не ушёл с тех пор. Он нёс этот покой в себе, как ныряльщик несёт запас воздуха, – и покой был его топливом, и его слепым пятном, и он не мог отличить одно от другого.

Корабль «Хьюбрис». День 173.

На «Хьюбрисе» время текло иначе.

Военный корабль жил по распорядку, и распорядок не оставлял пустоты. Учения – каждый третий день. Полная боевая тревога – раз в неделю: сирена в 04:00, экипаж в бронескафандрах за три минуты, занять боевые посты за пять. Техобслуживание рейлганных установок. Калибровка сенсоров. Инвентаризация боеприпасов. Проверка бомб Касаба – две штуки, в специальных контейнерах, в отдельном отсеке с тройной защитой, к которому имели доступ четыре человека: Соренсен, старпом, оружейник и Мурти (навигатор, потому что наведение бомб Касаба – навигационная задача).

Одэ занимался пилотажем. Четыре «Иглы» – четыре одноместных перехватчика – стояли в ангаре «Хьюбриса», закреплённые в стартовых ложементах, и каждые три дня Одэ проводил «прогрев»: запускал системы, проверял реакцию двигателей, тестировал рейлган холостым циклом. Перехватчик «Игла-7» – его личная машина – весил девять тонн, имел дельта-V в четыреста метров в секунду (смешная цифра по корабельным меркам, но для ближнего боя – достаточная), один рейлган с двадцатью четырьмя снарядами по пятьдесят граммов и кокпит, в котором пилот сидел полулёжа, с экранами по всем сторонам и джойстиками, отзывавшимися на давление пальцев.

Кокпит пах Одэ – потом, полимером скафандра, остатками геля-прокладки, который наносился на кожу под шлемом, чтобы не натирало. Запах был личным, интимным. Одэ знал каждый сантиметр «Иглы-7» – не метафорически, а буквально: полторы тысячи часов в этом кокпите за четыре года, руки помнили каждый тумблер, каждую кнопку, каждую неровность на поверхности джойстика. Машина была продолжением тела, и когда он садился в неё, мир сужался до экранов, приборов и задачи.

Между сменами Одэ делал то, чего не делал больше никто на «Хьюбрисе»: он слушал данные Танаки. Не анализировал – не был учёным, не имел инструментов. Слушал. Танака публиковал обновления для комитета Коалиции через открытый канал – шифровал только стратегические выводы, но сырые данные оставлял в открытом доступе, как было принято в академической традиции. Одэ скачивал их, конвертировал гравиволновые кривые в звуковой диапазон – простая операция, пересчёт частот – и слушал через наушники.

Это звучало как шум. Низкий, ровный гул с ритмичными толчками – четырнадцать часов между ударами, сжатые в секунды. Бум. Бум. Бум. Шум вселенной с биением чужого сердца внутри.

Одэ слушал это перед сном. Не потому что искал что-то – а потому что звук успокаивал. Ритм. Повторение. Как волны на берегу Гвинейского залива, которые он слышал в детстве, засыпая в гамаке на веранде дедовского дома в Аккре. Тот же принцип: нечто большое и непостижимое, пульсирующее за пределами понимания, и ты – маленький, внутри.

Он засыпал под этот звук, и ему не снились сны.

Корабль «Тэсис». День 217.

Точка разворота прошла незамеченной.

На сто восьмой день перелёта «Тэсис» развернулся: двигатель, работавший на разгон, за шестнадцать часов перевёл вектор тяги на сто восемьдесят градусов, и корабль начал тормозить. Физически ничего не изменилось: те же 0.05g, тот же гул, та же лёгкая тошнота. Изменилось направление «низа» – то, что было кормой, стало носом, и экипажу пришлось перевернуть привычки. Танака обнаружил, что его кружка с кофе теперь дрейфует в другую сторону, и потратил полчаса на перемонтаж магнитного держателя. Это было самое значительное событие дня.

На двести семнадцатый день – три с половиной месяца до предполагаемого прибытия – пришло сообщение с Земли. Задержка связи – пятьдесят один час. Комитет Коалиции подтверждал данные Танаки: независимая группа на LIGO-VI воспроизвела расчёт тайм-кода. Восемнадцать месяцев. Автоактивация.

Новость, которая на Земле вызвала панику – Танака читал газетные заголовки с двухдневным запозданием и чувствовал их отстранённо, как стоматолог чувствует зубную боль пациента, – на «Тэсисе» была встречена молчанием. Экипаж знал уже три месяца. Они летели к объекту, который через тринадцать месяцев – теперь десять – перейдёт в неизвестный режим. Они знали это, когда садились на борт. Подтверждение с Земли не добавляло ничего.

Но Танака заметил: после подтверждения экипаж стал тише. Не подавленнее – тише. Разговоры в столовой стали короче. Шутки – реже. Тренировки – интенсивнее, будто тело компенсировало то, что разум не хотел обсуждать. Ярцева фиксировала: уровень кортизола у троих членов экипажа повышен. Не критично. Пока.

Танака работал. Тайм-код был расшифрован, простые числа – подтверждены. Он перешёл к следующему: анализ долгосрочных изменений паттерна. Если обратный отсчёт сжимал интервалы между импульсами, то частота самого сигнала – частота «запроса» – должна была расти. Медленно. Почти незаметно. Но измеримо.

Он поднял архивные данные «Харона» за восемь лет и сравнил частоту первого года с частотой последнего. Разница – 0.0003 герца. Один импульс за четырнадцать часов сорок семь минут двадцать три секунды в первый год. Один импульс за четырнадцать часов сорок семь минут двадцать две целых девяносто семь сотых секунды – в последний.

Три сотых секунды за восемь лет. Ускорение.

Паттерн ускорялся. Медленно, как ледник, но неостановимо. Запрос становился настойчивее. Как будто что-то – нет, не «что-то», объект, структура, узел, – теряло терпение. Или приближалось к порогу, за которым ожидание заканчивалось.

Танака закрыл глаза.

Послушай, сказал он себе. Послушай внимательно. Ты интерпретируешь. Ты проецируешь. Объект не «теряет терпение» – у него нет терпения. У него нет намерений. У него есть паттерн, и паттерн изменяется с течением времени, и это всё, что ты знаешь. Остальное – метафоры. Метафоры полезны для объяснения, но опасны для понимания, потому что они заменяют неизвестное знакомым, и ты начинаешь думать, что понимаешь, хотя на самом деле – просто описал.

Он открыл глаза. Записал: «Частота паттерна увеличивается. Скорость изменения согласуется с логарифмическим обратным отсчётом, обнаруженным ранее. Данные подтверждают существование конечной точки процесса. Интерпретация конечной точки – открыта.»

Интерпретация конечной точки – открыта. Профессиональная формулировка. Означала: я не знаю, что произойдёт, и боюсь предположить.

Корабль «Тэсис». День 232.

На подлёте – ещё восемь дней до выхода на финальное торможение – случилось то, чего не ожидал никто.

Танака был в научном отсеке, на вахте. Двигатель тормозил: 0.05g давили теперь в обратную сторону, и «низ» снова стал кормой, и всё на корабле было привычным, и гул двигателя стал частью тишины, которую слышишь, только когда она прекращается.

Сенсорный массив «Тэсиса» – не такой мощный, как у военного «Хьюбриса», но достаточный для научного корабля – работал в пассивном режиме: собирал всё, что приходило извне, не излучая ничего, что выдало бы позицию. Инфракрасный, радио, оптический, гравиволновой – четыре канала, четыре потока данных, непрерывно.

Дежурный оператор – Лин Парк, планетолог, вторая вахта – первым заметил аномалию в инфракрасном канале. Источник теплового излучения в направлении цели. Слабый – на пределе чувствительности. Но его не было вчера.

– Доктор Танака, – сказала Парк. – Тепловая сигнатура. Направление – ноль-ноль-три, минус два. Совпадает с расчётной позицией объекта.

Танака подплыл к её терминалу. Данные на экране: спектр, интенсивность, направление. Тепловая сигнатура – характерная для термоядерного двигателя D-He³ на холостом ходу.

Не объект. Корабль.

– Увеличьте разрешение, – сказал Танака.

Парк увеличила. Сигнатура стала чётче: компактный источник, температура поверхности – около трёхсот кельвинов, масса по тепловому профилю – тысяча—полторы тысячи тонн. Малый корабль. Инженерный модуль.

«Мидас».

– Они уже там, – сказала Парк. – На двенадцать дней раньше нас.

Танака смотрел на экран и не отвечал. «Мидас» – корпоративный модуль «Прометея» – висел у объекта, и его двигатель работал на холостом ходу, что означало: он не летит, он стоит. Пристыкован или находится в непосредственной близости.

«Прометей» добрался первым. Как Мурти и предсказывал. Двенадцать дней.

Он уже хотел вернуться к своему терминалу – записать наблюдение, рассчитать текущую позицию «Мидаса» относительно объекта, – когда Парк произнесла:

– Доктор Танака. Ещё кое-что.

Её голос изменился. Не громче – иначе. Тоньше, как натянутая струна.

– Гравиволновой канал. Паттерн объекта. Частота изменилась.

Танака остановился. Развернулся. Подплыл обратно.

На экране гравиволнового детектора – знакомая зелёная кривая, знакомый ритм. Четырнадцать часов сорок семь минут. Но – нет. Не сорок семь. Он посмотрел на число периода в информационной строке.

Четырнадцать часов сорок шесть минут пятьдесят одна секунда.

Период сократился на тридцать две секунды.

Тридцать две секунды – это было в десять раз больше, чем накопленное изменение за предыдущие восемь лет. Скачок. Не плавное ускорение – скачок.

– Когда? – спросил Танака. Голос был тихим. Очень тихим.

Парк проверила.

– Изменение зафиксировано… семнадцать часов назад. Совпадает – плюс-минус два часа – с расчётным временем прибытия «Мидаса» к объекту.

Тишина.

Гул двигателя. Мерцание мониторов. Звон в ушах – от усталости, от шестнадцати часов без сна, от того, что кровь шумела в голове, потому что сердце вдруг стало биться быстрее, и он не мог это остановить.

Объект почувствовал. «Мидас» подлетел – и объект отреагировал. Частота запроса выросла. Скачком. Как будто присутствие корабля – присутствие людей – изменило что-то в процессе. Как будто обратный отсчёт ускорился.

Как будто узел почувствовал, что кто-то приближается.

Танака положил руку на спинку кресла Парк. Рука не дрожала. Внутри – тот же покой, что на Плутоне. Глубже страха, глубже возбуждения. Знание.

– Парк, – сказал он. – Подготовьте данные для передачи на «Хьюбрис» и на Землю. Полный пакет: тепловая сигнатура «Мидаса», изменение частоты паттерна, временна́я корреляция.

– Да, доктор Танака. – Парк помедлила. – Что мне указать в заключении?

Танака посмотрел на экран. Зелёная кривая ползла слева направо. Тот же шум. Тот же паттерн. Но быстрее – на тридцать две секунды за цикл быстрее, – и эта разница, невидимая глазу, неощутимая телом, была как первый толчок лавины, который слышит только тот, кто стоит на вершине.

– Напишите: «Объект реагирует на приближение. Автоактивация, предположительно, ускорена. Рекомендация: пересчитать тайм-код с учётом нового периода. Предварительная оценка – срок автоактивации сократился.»

Он не добавил: «На сколько – не знаю». Это было очевидно.

Восемь дней до прибытия. Двенадцать дней отставания от «Мидаса». «Хьюбрис» – ещё дальше, на девятнадцать дней позади.

Три корабля, летящие к точке, которая начала просыпаться.

Глава 5. Холодное прибытие

Корабль «Тэсис», ближние подступы к узлу, ~10 000 км. День 240.

Торможение было слепым.

Двигатель «Тэсиса» работал на полной тяге, направленный вперёд – в сторону цели, в сторону объекта, в сторону всего, что могло ждать их впереди. Плазменный факел дейтерий-гелиевой реакции – два тысячи шестьсот градусов у среза магнитного сопла – бил в пространство перед кораблём, и выхлоп ослеплял всё: инфракрасные сенсоры были перегружены собственным теплом, оптические – залиты сиянием раскалённой плазмы, даже гравиволновой детектор давал повышенный шум от вибрации двигательной секции. «Тэсис» мчался к цели кормой вперёд, и единственное, что его сенсоры видели впереди, – собственный выхлоп.

Танака сидел в командном отсеке и смотрел на экран, который не показывал ничего.

Задний обзор – боковые камеры, повёрнутые от выхлопа, – давал кусок пространства позади: звёзды, далёкое Солнце, ничего. Но впереди, там, где должен был быть узел, где двенадцать дней назад засветилась тепловая сигнатура «Мидаса», – пустота. Белый шум на всех каналах. Танака был слеп. И будет слеп ещё четырнадцать часов – до полной остановки.

Четырнадцать часов, в течение которых он не мог видеть, что происходит впереди. Если «Мидас» наведёт на него рейлган – он узнает об этом, когда снаряд пробьёт обшивку. Если узел изменится – он не увидит. Если впереди окажется что угодно – астероид, ловушка, пустота – он летит к этому задом наперёд, с горящим двигателем, беспомощный, как жук на спине.

Это была физика. Не злой умысел – орбитальная механика. Чтобы затормозить у цели, нужно повернуть двигатель в сторону движения. Двигатель – источник света, тепла и шума. Пока он работает, ты не видишь, куда летишь. Все это знали. Все к этому готовились. Ничто из этого не помогало.

– Четырнадцать часов двенадцать минут до глушения двигателя, – сказала Парк. Её голос был ровным, но руки на консоли – напряжёнными, пальцы слегка согнуты, готовые к мгновенной работе. – Расчётная скорость на момент глушения – шестнадцать метров в секунду относительно цели. Пассивная остановка – ещё два часа на маневровых.

– Принято, – сказал Танака.

Он откинулся в кресле. Ремни натянулись на плечах – привычное давление. 0.05g тяги прижимало его к спинке, и сейчас «прижимало» означало «едва касалось», как рука, положенная на плечо, – но за восемь месяцев полёта тело привыкло считать это давление гравитацией, и когда через четырнадцать часов двигатель замолчит, их всех выбросит в невесомость, и вестибулярный аппарат перестанет понимать, где пол.

Ярцева сидела у медицинской консоли – на «Тэсисе» в командном отсеке было шесть станций, и она занимала четвёртую, между Парк и связистом Нвабуэзе. Её работа во время торможения – следить за состоянием экипажа: пульс, давление, уровень кислорода в крови. Штатная процедура. Но Танака видел, как она поглядывает на его показатели чаще, чем на чужие.

Он ничего не сказал.

Четырнадцать часов.

Двигатель замолчал в 17:42 бортового.

Не замолк – угас. Рёв плазменной реакции – который за восемь месяцев непрерывной работы стал частью реальности, фоном, на котором происходило всё остальное, – начал снижаться, как гудок уходящего поезда, и через двенадцать секунд прекратился. Низкочастотная вибрация, передававшаяся через корпус, через палубу, через подошвы ботинок и через позвоночник, – умерла.

Тишина.

Танака вздрогнул. Не от испуга – от отсутствия. Тело, привыкшее к восьми месяцам непрерывной вибрации, внезапно оказалось в мире без неё, и этот мир был пуст. Как будто кто-то выключил басовую струну, которая звучала всю его жизнь, – и оставшееся пространство было слишком большим, слишком голым, слишком тихим.

Невесомость.

0.05g исчезли. Тело поднялось из кресла – ремни удержали, но внутренности продолжили двигаться по инерции, и желудок качнулся, и горло сжалось, и Танака сглотнул, давя привычную тошноту. Восемь месяцев при 0.05g – не настоящая невесомость, и переход к нулю ощущался как падение, которое не заканчивается. Свободное падение. Бесконечное.

– Двигатель остановлен, – доложила Парк. – Скорость относительно цели – пятнадцать целых семь десятых метра в секунду. Маневровые двигатели – к торможению готовы.

– Передние сенсоры, – сказал Танака.

Парк переключила. Экраны, которые четырнадцать часов показывали белый шум, мигнули – перезагрузка инфракрасных матриц, компенсация остаточного теплового следа выхлопа – и начали проясняться. Сначала – звёзды. Те же, что на заднем обзоре, но в другом расположении. Знакомые созвездия, повёрнутые на сто восемьдесят градусов. Потом – пространство вокруг: пусто, темно, ничего.

Потом – объект.

Он не увидел его сразу. Не потому что объект был далеко – десять тысяч километров, разрешение оптики «Тэсиса» позволяло различать объекты в десять метров на таком расстоянии. Он не увидел его, потому что объект был чёрным. Не тёмным – чёрным. Абсолютно. Поверхность не отражала ни свет бортовых прожекторов (слишком далеко), ни рассеянный звёздный свет (слишком слабый), ни собственный выхлоп «Тэсиса» (погашен). Объект был дырой в звёздном поле – местом, где звёзды прекращались.

– Увеличение, – сказал Танака.

Парк увеличила. Центральный экран заполнился темнотой – но теперь темнота имела форму. Круг. Идеальный круг абсолютной черноты на фоне рассеянного мерцания далёких звёзд. Два километра в диаметре. Без деталей. Без текстуры. Без чего бы то ни было, за что мог зацепиться глаз. Объект не отражал свет – он его поглощал, как будто поверхность была покрыта чем-то, что превращало каждый упавший фотон в ничто.

– Конфигурация – сферическая, – сказала Парк. Голос был тише, чем обычно. – Диаметр – два и три десятых километра по радарному профилю. Температура поверхности… – она замолчала.

– Какая? – спросил Танака.

– Пять целых семь десятых кельвина. На два целых шесть десятых выше реликтового фона.

Два с половиной кельвина выше фона. Почти абсолютный ноль – но не совсем. Объект был чуть теплее окружающего пространства. Чуть. Как будто внутри что-то работало – медленно, тихо, едва заметно, – потребляя ничтожное количество энергии, но потребляя. Живое? Не живое. Не то и не другое. Нечто, для чего не было категории.

Командный отсек молчал. Шесть человек – Танака, Парк, Ярцева, Нвабуэзе, инженер Чо, пилот Андерсон – смотрели на экран. На круг абсолютной темноты, который висел в пустоте, как зрачок глаза, повёрнутого к ним.