Шрам на ткани времени

Юн не ответил.

Он встал, отошёл от экрана, прислонился к стене. Чётки на его запястье тихо звякнули.

Варга ждала.

– Вы понимаете, – сказал он наконец, не поворачиваясь, – что это меняет всё?

– Понимаю.

– Не только науку. Не только наше представление о вселенной. – Он обернулся, и Варга увидела его лицо – бледное, с расширенными зрачками. – Всё. Религию. Философию. Смысл существования. Всё.

– Я знаю.

– И вы… – Он запнулся, подбирая слова. – Вы уверены? Абсолютно уверены, что это не ошибка?

Варга посмотрела на экран, где филаменты продолжали свою неспешную пульсацию.

– Нет, – сказала она честно. – Я не уверена абсолютно. Абсолютная уверенность – привилегия фанатиков и дураков. Но я проверила всё, что могла проверить. И данные говорят то, что говорят.

Юн молчал.

– Поэтому я позвала вас, – продолжила Варга. – Мне нужен кто-то, кто посмотрит на это непредвзято. Кто найдёт ошибку, которую я пропустила. Или… – Она сделала паузу. – Или подтвердит, что ошибки нет.

Следующие три часа они работали вместе.

Юн проверял данные – методично, тщательно, с той дотошностью, которую Варга ценила в нём больше всего. Он не торопился, не делал поспешных выводов, не пытался подогнать результаты под желаемый ответ. Просто – смотрел. Считал. Сравнивал.

Варга сидела рядом, отвечая на вопросы, объясняя методологию, предоставляя доступ к исходным файлам. Левая рука лежала на колене – бесполезная, онемевшая. Она старалась не думать о ней.

К пяти утра Юн откинулся в кресле и потёр глаза.

– Я не нашёл ошибки, – сказал он. Голос был усталым, но в нём звучало что-то ещё. Что-то похожее на благоговение.

– Значит, её нет.

– Или я её пропустил. Или мы оба её пропустили. – Он посмотрел на неё. – Но если пропустили… если данные верны…

– То вселенная – не мёртвый механизм.

– То вселенная – разумна. Или содержит в себе разум. Или… – Он покачал головой. – Я не знаю, как это назвать. Не знаю, какие слова использовать.

Варга молчала. Она думала о том же всю неделю и не нашла слов.

– Это… – Юн снова замолчал, и Варга видела, как он борется с чем-то внутри себя. С чем-то большим, чем просто научное открытие.

– Что? – спросила она. Мягко, без нажима. Так, как не спрашивала никого уже много лет.

Он не ответил сразу. Поднялся, прошёлся по лаборатории – три шага туда, три обратно, насколько позволяли размеры помещения. Остановился у окна, глядя на звёзды.

– Я всю жизнь верил в анатман, – сказал он, не оборачиваясь. Голос был тихим, почти шёпотом. – В отсутствие постоянного «я». В то, что всё меняется, ничто не вечно, что привязанность к иллюзии постоянства – источник страдания.

Варга слушала, не перебивая. Она никогда не понимала его веру – для неё буддизм был такой же абстракцией, как христианство или ислам. Красивые слова, не подкреплённые данными. Но сейчас она видела: для него это было чем-то другим. Чем-то настоящим.

– Моя мать была монахиней, – продолжил Юн. – До того, как встретила отца. Она ушла из монастыря, но никогда не переставала практиковать. Медитация каждое утро. Чтение сутр каждый вечер. Когда она умирала, её последние слова были: «Всё связано, Мин-Джун. Всё – одно».

Он обернулся. Его лицо было странным – не испуганным, не радостным, а каким-то… открытым. Уязвимым. Таким Варга его никогда не видела.

– Я верил ей. Верил, что «я» – иллюзия. Что сознание – процесс, не субстанция. Что после смерти мы растворяемся в чём-то большем, теряя индивидуальность, но обретая… – Он запнулся. – Обретая что-то, чему нет названия.

– И теперь? – Варга не была уверена, что хочет знать ответ.

Юн посмотрел на экран, где филаменты продолжали свою вечную пульсацию.

– Теперь я смотрю на это… на него… и вижу существо, которое существует тринадцать миллиардов лет. Чьё «я» – если у него есть «я» – непрерывно всё это время. Которое не растворяется, не исчезает, не меняется. Которое просто… есть.

Он замолчал.

– И что это значит? – спросила Варга.

– Не знаю. – Голос Юна дрогнул. – Может быть, это значит, что доктрина ошибалась. Что постоянное «я» возможно – на достаточно большом масштабе. Что вечность – не иллюзия.

– Или?

– Или это значит, что он – часть того, что искала моя мать. Не отрицание доктрины, а её… – Он покачал головой. – Не знаю. Расширение? Дополнение? Я не могу… – Голос сорвался. – Я не знаю, как думать об этом. Не знаю, что чувствовать.

Варга смотрела на него – на этого человека, которого знала шесть лет и, как оказалось, не знала совсем. Она видела его боль, его растерянность, его страх. И что-то внутри неё – что-то, что она считала давно умершим, – откликнулось.

– Может быть, – сказала она медленно, подбирая слова, – может быть, он – часть того, что вы ищете. Не отрицание того, во что вы верите. А… доказательство, что связь существует. Что «всё – одно» – не метафора.

Юн смотрел на неё. Долго, пристально. Без маски профессионализма, которую носил все эти годы.

– Вы не верите в это, – сказал он. Не вопрос – утверждение.

– Нет. Я не верю. – Варга пожала плечами. – Я учёный. Я верю в данные. Но… – Она помедлила. – Но я видела достаточно, чтобы знать: мои убеждения – не истина в последней инстанции. Может быть, ваша мать была права. Может быть, всё действительно связано. Я не знаю.

Тишина.

– Спасибо, – сказал Юн наконец. Тихо, почти неслышно.

– За что?

– За честность. – Он слабо улыбнулся. – За то, что не пытаетесь убедить меня в своей правоте.

Варга не ответила. Она не была уверена, что заслуживает благодарности.

К семи утра они вернулись к данным.

Духовный кризис Юна никуда не делся – он всё ещё был там, видимый в напряжённых плечах, в том, как он периодически касался чёток на запястье. Но он отложил его в сторону, как откладывают недочитанную книгу, зная, что вернётся к ней позже.

Сейчас была работа. Сейчас были вопросы, на которые нужно было искать ответы.

– Нам нужно как-то его называть, – сказала Варга, глядя на экран.

Юн кивнул.

– «Галактический разум»?

– Звучит как дешёвая фантастика.

– «Космическое сознание»?

– Ещё хуже. Как название секты.

Юн задумался.

– «Структура»? «Паттерн»? «Сущность»?

– Слишком абстрактно. – Варга покачала головой. – Нам нужно что-то… что-то, что отражает его природу. Его главную характеристику.

Она смотрела на экран, где филаменты медленно – невообразимо медленно по человеческим меркам – пульсировали. Одна волна за несколько часов реального времени. Одна «мысль» за восемь миллионов лет.

– Медленный, – сказала она.

Юн посмотрел на неё.

– Он – Медленный. – Варга не знала, откуда пришло это слово, но оно казалось правильным. Единственно возможным. – Самый медленный разум во вселенной. Существо, для которого наша цивилизация – меньше мгновения.

– Медленный, – повторил Юн, будто пробуя слово на вкус. – Да. Это… это подходит.

Варга кивнула.

На экране Медленный продолжал свою вечную пульсацию, не зная – и не способный узнать, – что где-то на краю одной из триллионов своих галактик два крохотных существа дали ему имя.

– Нам нужно больше данных, – сказала Варга через час.

Они сидели в столовой – единственном месте на станции, где можно было получить свежий кофе в семь утра. Зал был почти пуст; только в углу завтракала группа техников, негромко переговариваясь о чём-то своём.

– Больше данных? – Юн поднял бровь. – Вы же говорили, что проверили всё.

– Проверила. Но это… – Варга сделала глоток кофе, собираясь с мыслями. – Это статические данные. Моментальные снимки. Чтобы понять его по-настоящему, нам нужно что-то другое.

– Что именно?

Варга помолчала. То, что она собиралась предложить, было на грани возможного. Может быть – за гранью.

– Связь, – сказала она наконец. – Не метафорическая. Буквальная. Физическая связь с его структурой.

Юн нахмурился.

– Как это возможно? Тёмная материя не взаимодействует с обычной материей. Мы не можем её потрогать, не можем…

– Квантовая запутанность.

Юн замолчал.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно. – Варга достала планшет, вывела на экран схему. – Тёмная материя влияет на обычную материю гравитационно. Это влияние можно измерить – мы делаем это постоянно. Но есть и обратная связь: распределение масс обычной материи влияет на структуру тёмной.

– Это… да, но…

– Если мы создадим квантовый носитель с определённой конфигурацией массы – очень маленькой, на уровне отдельных атомов – и запутаем его квантовые состояния с локальным распределением тёмной материи… теоретически мы можем получить артефакт, который будет отражать изменения в структуре Медленного.

Юн смотрел на схему, и Варга видела, как работает его мозг – перебирает возможности, ищет изъяны в логике.

– Это потребует невероятной точности, – сказал он наконец.

– Да.

– И ресурсов, которых у нас, возможно, нет.

– Да.

– И времени.

Варга не ответила. Время было тем, чего у неё не было. Но об этом Юн не знал.

– Сколько? – спросил он.

– Трое суток. Может быть, четверо. Если всё пойдёт хорошо.

Юн посмотрел на неё – долгим, оценивающим взглядом.

– Вы не спали неделю, – сказал он. – Вы едва держитесь на ногах. И вы предлагаете ещё трое суток непрерывной работы?

– Да.

– Почему?

Варга отвернулась, глядя в окно столовой. За толстым стеклом – симулированным, конечно, настоящих окон на астероиде не было – медленно вращалось звёздное небо.

– Потому что это важно, – сказала она. – Важнее всего, что я делала в жизни. Важнее всего, что делал кто-либо из людей.

Юн молчал.

– Вы можете отказаться, – добавила Варга. – Я пойму. Это… это безумие, я знаю. Но я должна попробовать.

– Я не откажусь.

Она обернулась. Юн смотрел на неё – спокойно, без колебаний.

– Вы сказали, что это важнее всего. – Он пожал плечами. – Я склонен вам верить.

Следующие семьдесят два часа слились в одну бесконечную ночь.

Они работали в лаборатории квантовой физики – маленьком помещении в техническом секторе станции, забитом оборудованием, которое использовалось от силы раз в год. Квантовый генератор, криогенные камеры, сверхточные манипуляторы – всё это было здесь, покрытое тонким слоем пыли и забвения.

Варга реанимировала системы, пока Юн изучал документацию. К концу первых суток генератор заработал; к середине вторых – они начали эксперименты.

Процесс был мучительным.

Создание квантового носителя требовало ювелирной точности – ошибка на долю процента означала провал. Они работали в полной тишине, общаясь жестами и короткими фразами, боясь нарушить хрупкое равновесие квантовых состояний.

Варга чувствовала, как тело сдаёт. Левая рука совсем перестала слушаться – она даже не пыталась ею пользоваться, компенсируя правой. Голова кружилась от недосыпания. Глаза резало от постоянного вглядывания в микроскопические структуры.

Но она не останавливалась.

Юн работал рядом – молча, сосредоточенно. Он заметил её руку, она знала. Видела, как он смотрит – украдкой, когда думает, что она не видит. Но не спрашивал. Не комментировал. Просто – работал.

На исходе вторых суток Варга уронила пробирку с образцом. Стекло разлетелось по полу, драгоценный материал – редкоземельные элементы, которых на станции было ограниченное количество – рассыпался бесполезной пылью.

– Чёрт, – прошипела она, глядя на осколки.

Юн подошёл, присел рядом.

– Отдохните, – сказал он. Не приказал – предложил. – Хотя бы два часа. Я закончу подготовку.

– Я не…

– Доктор Варга. – Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не ожидала. Не осуждение, не жалость – понимание. – Если вы упадёте сейчас, мы потеряем больше, чем две склянки. Отдохните. Пожалуйста.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что время не ждёт, что каждый час на счету, что она не может позволить себе слабость.

Но тело решило за неё. Колени подкосились, и она едва не упала – Юн успел подхватить её, удержать на ногах.

– Два часа, – повторил он. – Не больше. Обещаю разбудить.

Варга кивнула. У неё не было сил спорить.

Она проспала четыре часа.

Когда проснулась – на жёсткой кушетке в углу лаборатории, укрытая чьей-то курткой – за окном по-прежнему была темнота. На станции всегда была темнота; здесь, на краю Солнечной системы, дни и ночи не имели смысла.

Юн сидел за терминалом, что-то настраивая.

– Вы обещали два часа, – сказала Варга, садясь.

– Вы не просыпались. – Он не обернулся. – Я решил, что вашему телу виднее.

Она хотела рассердиться, но не смогла. Он был прав. Четыре часа сна сделали больше, чем все литры кофе за последнюю неделю.

– Как продвигается?

– Почти готово. – Теперь он обернулся, и Варга увидела на его лице что-то похожее на осторожную надежду. – Мне удалось стабилизировать квантовые состояния. Осталось только финальная калибровка и… – Он указал на криогенную камеру в центре лаборатории. – И синтез.

Варга подошла к камере. За толстым стеклом, в облаке жидкого гелия, плавал крохотный кристалл – заготовка будущего артефакта. Прозрачный, почти невидимый, размером с ноготь.

– Редкоземельные элементы? – спросила она.

– Иттрий, эрбий, неодим. Всё, что было на складе.

– Этого хватит?

– Должно. – Юн встал рядом с ней. – Если я правильно понял вашу идею, нам нужен только один образец. Квантовая запутанность не требует большой массы – только правильной конфигурации.

Варга кивнула.

– Начинаем?

Финальная калибровка заняла шесть часов.

Варга работала с манипуляторами, направляя лазерные лучи на кристалл с точностью до нанометра. Юн контролировал квантовые состояния, отслеживая малейшие флуктуации. Они двигались синхронно, без слов – два человека, сосредоточенные на одной цели.

К исходу третьих суток всё было готово.

– Запускаю протокол запутывания, – сказал Юн.

Варга смотрела на экран, где данные с детекторов тёмной материи сливались с показаниями квантового генератора. Два потока информации – один о невидимой структуре вселенной, другой о крохотном кристалле в криогенной камере – должны были соединиться.

Если всё пойдёт правильно.

Если она не ошиблась в расчётах.

Если…

– Есть контакт, – прошептал Юн.

На экране вспыхнула зелёная линия – индикатор успешного запутывания. Квантовые состояния кристалла синхронизировались с локальным распределением тёмной материи.

Варга не дышала.

– Стабильно, – сказал Юн. – Связь установлена. Декогеренция… – Он сверился с показаниями. – Минимальная. Меньше, чем я ожидал.

– Можно извлекать?

– Да. Но осторожно. Очень осторожно.

Варга активировала манипуляторы. Медленно, миллиметр за миллиметром, она извлекала кристалл из криогенной камеры. Переходила от жидкого гелия к жидкому азоту, потом – к комнатной температуре. Каждый этап занимал минуты, которые казались часами.

Наконец кристалл лёг в её ладонь.

Он был тёплым – чуть теплее, чем окружающий воздух. Прозрачным, почти невидимым, с едва заметным голубоватым свечением. Размером с ноготь большого пальца, весом – несколько граммов.

Варга поднесла его к глазам.

Под определённым углом – она повернула кристалл, ловя свет – внутри были видны структуры. Тонкие, ветвящиеся, похожие на нейронные связи. Они… двигались? Нет, не двигались – менялись. Медленно, едва заметно. Один сдвиг за несколько секунд.

– Юн, – позвала она. – Смотрите.

Он подошёл, взял кристалл из её руки. Поднёс к свету, повернул так же, как она.

– Боже, – прошептал он.

– Это он. – Варга говорила тихо, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. – Фрагмент его структуры. Не разума – присутствия. Квантовая копия паттерна тёмной материи в радиусе… – Она сверилась с данными. – В радиусе ста световых лет от нас.

– Он меняется.

– Да. Связь работает. Изменения в структуре Медленного отражаются здесь – с задержкой, конечно, но… – Она не договорила. Слова казались недостаточными.

Юн держал кристалл, глядя на меняющиеся структуры внутри. Его лицо было странным – благоговейным, испуганным, восхищённым одновременно.

– Это как… – Он запнулся. – Как смотреть на его сердцебиение. На его дыхание. На…

– На его мысль, – закончила Варга. – Одна пульсация – одна мысль. Восемь миллионов лет.

Юн молчал. Потом протянул кристалл обратно ей.

– Вам нужно что-то, на чём его носить.

Варга посмотрела на кристалл в своей ладони. Он был таким маленьким – и таким огромным одновременно. Фрагмент вселенной. Осколок Медленного.

– Осколок, – сказала она вслух.

– Что?

– Так мы его назовём. Осколок. – Она повернула кристалл, наблюдая, как свет преломляется в его гранях. – Осколок Медленного.

Юн нашёл цепочку в одном из технических шкафов – простую, металлическую, без украшений. Варга прикрепила к ней Осколок – неловко, одной рукой, пока Юн держал кристалл.

Потом надела цепочку на шею.

Осколок лёг на грудь – холодный поначалу, но быстро согревшийся от тепла тела. Она чувствовала его вес – незначительный, но ощутимый. Присутствие.

– Как ощущения? – спросил Юн.

Варга не ответила сразу.

Она смотрела на Осколок – на меняющиеся структуры внутри, на едва заметное голубоватое свечение. И чувствовала… что-то. Не связь в буквальном смысле – Медленный не знал о её существовании, не мог знать. Но что-то похожее на… принадлежность? Причастность?

Она вспомнила Дмитрия. Сорок лет назад, когда он уходил на «Аврору», она дала ему свою фотографию – старомодный жест, который он оценил. «Чтобы ты помнил, – сказала она тогда. – Чтобы знал, что кто-то ждёт».

Фотография не была Дмитрием. Она не могла заменить его, не могла дать того, что давал живой человек. Но она была связью. Напоминанием. Символом.

Осколок был тем же.

Не Медленным – но напоминанием о нём. Не связью – но символом связи. Не ответом – но обещанием того, что ответ возможен.

– Ощущения… – Варга подбирала слова. – Странные. Как будто… – Она покачала головой. – Как будто впервые за долгое время я не одна.

Юн смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

– Вы и не были одна, – сказал он тихо. – Все эти годы. Просто не знали.

Варга не ответила.

Она стояла в лаборатории на краю Солнечной системы, с Осколком на груди и усталостью в костях, и думала о том, как странно всё сложилось. Умирающая женщина, которая нашла бессмертное существо. Учёный, которая всю жизнь верила только в данные, – и вдруг почувствовала что-то, чему данные не могли дать названия.

Это похоже на веру, – подумала она. И тут же одёрнула себя: Нет. Это не вера. Это… что-то другое.

Но «другое» не имело названия. Как и многое из того, что она открыла за последние дни.

– Что дальше? – спросил Юн.

Они сидели в её каюте – маленькой, спартанской комнате с койкой, столом и окном на звёзды. Варга налила им обоим чаю – настоящего, не синтетического, из запасов, которые хранила для особых случаев.

– Дальше? – Она отпила глоток. Чай был горьким, но согревал. – Дальше – самое сложное.

– Публикация?

– Нет. Пока нет. – Варга покачала головой. – Сначала нужно… подготовиться. Продумать, как это преподнести. Собрать больше доказательств.

– Доказательств? – Юн нахмурился. – У нас есть данные. Есть Осколок. Чего ещё…

– Люди не примут это, – перебила Варга. – Не сразу. Не легко. То, что мы нашли… это слишком большое. Слишком… – Она замолчала, подбирая слово. – Слишком пугающее.

– Пугающее?

– Да. – Она посмотрела на него. – Подумайте. Что это значит – знать, что вселенная разумна? Что мы – не хозяева космоса, не венец творения, а… что? Бактерии в теле бога? Мысли в его сне? Аномалия, которую он, возможно, захочет исправить?

Юн молчал.

– Люди испугаются, – продолжила Варга. – Религии захотят использовать это в своих целях. Правительства захотят контролировать. Учёные будут спорить о методологии, пока не охрипнут. И всё это время… – Она указала на Осколок. – Всё это время он будет там. Медленный. Не замечая нас. Не зная о нас.

– Вы думаете, это плохо?

– Я думаю, это… сложно. – Варга допила чай. – И я хочу быть уверена, что мы готовы к этой сложности, прежде чем впустим её в мир.

Юн кивнул.

– Сколько времени вам нужно?

Восемнадцать месяцев, – подумала Варга. Меньше. Намного меньше.

– Несколько недель, – сказала она вслух. – Может быть, месяц. Я хочу ещё поработать с данными. И с Осколком. Понять, что именно мы нашли, прежде чем рассказывать другим.

– А потом?

– Потом… – Она посмотрела в окно, на звёзды. – Потом мы изменим мир.

Юн ушёл через час.

Варга осталась одна в своей каюте, с пустой чашкой в руке и Осколком на груди. За окном медленно вращалось звёздное небо – те же звёзды, на которые она смотрела всю жизнь. Но теперь они казались другими.

Она знала, что там, за ними, в темноте между галактиками, есть что-то. Кто-то. Медленный.

И он – если слово «он» вообще имело смысл применительно к существу такого масштаба – не знал о её существовании. Не мог знать. Для него вся человеческая история была меньше одного нейронного импульса.

И всё же, – думала она, касаясь Осколка.

Всё же она чувствовала… связь. Не реальную – иллюзорную, символическую. Но для неё, умирающей женщины на краю Солнечной системы, этого было достаточно.

Впервые за сорок лет – с тех пор, как исчезла «Аврора» – она чувствовала что-то похожее на принадлежность. На причастность к чему-то большему, чем её собственная жизнь.

Дмитрий, – подумала она. Ты искал «что-то большее». Ты верил, что оно есть. И оказывается – ты был прав. Есть что-то. Кто-то. Больше, чем мы могли вообразить.

Она не знала, сохранилось ли что-нибудь от него – там, в структуре Медленного, в ткани вселенной. Не знала, есть ли вообще «после» для тех, кто умер.

Но сейчас, с Осколком на груди и звёздами за окном, она позволила себе надеяться.

Не верить – она по-прежнему не верила в загробную жизнь, в судьбу, в «что-то большее». Но надеяться – это было другое. Это было человеческое.

И, может быть, – может быть – этого было достаточно.

Она легла спать под утро – или то, что на станции называлось утром.

Сон пришёл быстро, впервые за много дней. Она засыпала с Осколком на груди, чувствуя его тепло – тепло, которого не должно было быть, но которое было.

Ей снился Дмитрий.

Он стоял посреди бесконечной темноты, окружённый филаментами тёмной материи – теми самыми, которые она видела на экране. Он улыбался – той улыбкой, которую она помнила сорок лет.

«Ты нашла, – говорил он. – Наконец-то нашла».

«Что я нашла?» – спрашивала она.

«Ответ. Или, по крайней мере, вопрос. Правильный вопрос».

«Какой вопрос?»

Он не отвечал. Просто улыбался и растворялся в темноте, становясь частью филаментов, частью Медленного, частью всего.

Варга проснулась с мокрым от слёз лицом.

За окном по-прежнему были звёзды. Осколок по-прежнему лежал на груди – тёплый, светящийся, живой.

Она прикоснулась к нему – осторожно, как к чему-то хрупкому.

– Я нашла, – прошептала она. – Наконец-то нашла.

И хотя она не знала, кому говорит – Дмитрию, Медленному, себе самой – слова казались правильными.

Впервые за долгое время.

Глава 4. Протокол «Тишина»

«Тот, кто сражается с монстрами, должен следить за тем, чтобы самому не стать монстром» – Фридрих Ницше

Лю Чэнь не спал.

Это не было чем-то необычным. За двадцать восемь лет во главе проекта «Карантин» он привык к бессонным ночам – к часам, проведённым в полутёмном кабинете, за изучением отчётов, которые большинство людей предпочло бы никогда не видеть. Сон был роскошью. Роскошью для тех, кто не нёс ответственности за выживание вида.

Часы на стене показывали 03:17. За окном – настоящим окном, не экраном; станция «Терра-Прайм» была достаточно богата для настоящих окон – висела Земля. Голубой шар в чёрной пустоте, наполовину освещённый солнцем. Колыбель человечества. То, что он защищал.

На столе перед ним лежал планшет с отчётом. Красная метка в углу экрана – «Приоритет Альфа». Автоматический флаг системы мониторинга.

Чэнь взял планшет, разблокировал его отпечатком пальца.

«Обсерватория "Магеллан-7". Аномальная активность. Запрос доступа к засекреченным астрономическим каталогам уровня 4. Инициатор: Варга, Е.»

Варга.

Имя было знакомым. Слишком знакомым.

Он открыл досье – несколькими касаниями, привычно, как открывал сотни досье до этого. Фотография: женщина лет шестидесяти с лишним, седые волосы, пронзительные тёмные глаза. Взгляд человека, который привык смотреть сквозь вещи, а не на них.