Шрам на ткани времени

Восемнадцать месяцев.

Она остановилась у панорамного окна – настоящего, не экрана. За толстым стеклом медленно вращалась Церера, крупнейший объект в поясе астероидов. Миллиарды тонн камня и льда, собранные гравитацией в почти идеальную сферу. Она смотрела на карликовую планету и думала о том, что Церера будет здесь через восемнадцать месяцев. И через восемнадцать лет. И через восемнадцать миллионов лет.

А её – не будет.

Дмитрий, – пришла мысль, непрошеная и болезненная. Я скоро.

Она не плакала. Не кричала. Не билась головой о стену, как, наверное, сделал бы кто-то другой на её месте. Она просто стояла у окна и смотрела на Цереру, пока станция не объявила о начале посадки на рейс до Нептуна.

Потом она пошла в порт и купила билет на «Магеллан-7».

Работа. Только работа. Это единственное, что имело смысл.

Челнок до внешней системы был полупустым – мало кто по доброй воле летел к поясу Койпера в разгар зимнего сезона. Варга заняла место у иллюминатора, в самом конце салона, где никто не будет донимать разговорами. Кресло было неудобным – стандартный эконом-класс, рассчитанный на людей моложе и гибче, – но ей было всё равно.

Она смотрела в иллюминатор, как станция «Церера-Централь» уменьшается, превращаясь в серебристую точку на фоне звёзд. Потом точка исчезла, и осталась только темнота.

Восемнадцать месяцев.

Слова крутились в голове, как заевшая запись. Она пыталась думать о работе – о данных, которые ждали её на «Магеллане», о новых алгоритмах, которые хотела протестировать, – но мысли постоянно возвращались к диагнозу. К красным пятнам на голограмме. К голосу Ямамото, осторожному и сочувственному.

До конца вы будете собой.

Она закрыла глаза, и за веками возникло лицо Дмитрия.

Они познакомились в Токио, в 2095 году. Ей было тридцать два, ему – тридцать пять. Международная конференция по астрофизике – три дня докладов, презентаций, бесконечных кофе-брейков, где учёные со всего мира обменивались визитками и сплетнями.

Варга тогда только начинала делать имя. Её диссертация о структуре тёмной материи произвела впечатление на научное сообщество, и теперь её приглашали на все сколько-нибудь значимые конференции. Она была амбициозной, нетерпеливой, уверенной в своей исключительности. Коллеги считали её высокомерной. Она считала их посредственными. Вероятно, обе стороны были отчасти правы.

В тот день – второй день конференции – она опаздывала на утреннюю сессию. Бессонная ночь над расчётами, потом слишком долгий душ, потом невозможность найти нужный блокнот в чемодане. Она влетела в буфет, на ходу застёгивая пиджак, и врезалась в высокого мужчину с двумя чашками кофе в руках.

Кофе, разумеется, оказался на нём. На белой рубашке, которая мгновенно покрылась коричневыми пятнами.

– Чёрт! – Она отпрянула, уставившись на расползающееся пятно. – Извините, я не… Простите, я…

Мужчина посмотрел на свою рубашку, потом – на неё. У него были светлые глаза и лёгкая щетина на подбородке, и он улыбался – улыбался! – хотя она только что испортила ему одежду.

– Это судьба, – сказал он с лёгким акцентом, который она не сразу определила. Славянский? Русский? – Вселенная хочет, чтобы мы познакомились.

Она уставилась на него, не зная, что ответить. Люди обычно не реагировали так на облитую рубашку.

– Я куплю вам новую. – Это было первое, что пришло в голову. – Или оплачу химчистку. Или…

– Дмитрий Варга. – Он протянул руку – ту, что была свободна от остатков кофе. – Пилот дальних рейсов. Компания «Стеллар Транзит».

Она машинально пожала руку, всё ещё глядя на пятно.

– Елена. Елена… тоже Варга. – Она осеклась, осознав совпадение. – Это… странно.

– Это судьба, – повторил он, и его улыбка стала шире. – Вы – та самая Варга? Которая доклад о тёмной материи?

– Вы астрофизик? – Он не был похож на астрофизика. Слишком загорелый, слишком широкоплечий, слишком… земной.

– Пилот. – Он кивнул на своё кофейное пятно. – Но я читаю научные журналы в полётах. Между Юпитером и Сатурном много свободного времени.

Она не знала, что на это ответить. В её мире люди делились на учёных и всех остальных, и «всех остальных» она обычно не замечала.

– Можно я приглашу вас на ужин? – спросил он. – В качестве компенсации за моральный ущерб от облитой рубашки.

– За… – Она нахмурилась. – Это я вас облила.

– Вот именно. Вы должны это компенсировать.

Логика была абсурдной. Она должна была отказаться – у неё был доклад завтра, нужно было готовиться, нужно было… Но что-то в его улыбке, в том, как он смотрел на неё – без восхищения, без подобострастия, просто с интересом, – заставило её передумать.

– Хорошо, – услышала она свой голос. – Ужин.

Они ужинали в маленьком ресторане в старом Токио – одном из тех мест, куда туристы не заглядывают, потому что меню только на японском и официанты не говорят по-английски. Дмитрий заказал за обоих, уверенно тыкая пальцем в незнакомые иероглифы.

– Вы читаете по-японски? – удивилась она.

– Нет. – Он снова улыбнулся. – Но я верю в удачу.

Удача оказалась на его стороне – принесли что-то невообразимо вкусное с рисом, рыбой и соусом, название которого ни один из них не смог произнести.

Они говорили. Много, долго, обо всём. О его полётах – он водил грузовые корабли между планетами Солнечной системы, три месяца в рейсе, месяц на Земле. О её работе – он слушал внимательно, задавал вопросы, которые показывали, что он действительно читал те научные журналы. О детстве – его прошло на орбитальной станции над Украиной, её – в Будапеште, в квартире с видом на Дунай.

– Вы верите в Бога? – спросил он вдруг, когда разговор зашёл о смысле жизни (как это всегда бывает после полуночи и второй бутылки саке).

Она покачала головой.

– Я учёный. Я верю в данные.

– А я верю, что есть что-то большее. – Он не спорил, просто констатировал. – Не обязательно Бог в традиционном смысле. Просто… что-то. Смысл. Связь. Не знаю, как это назвать.

– Это ненаучно.

– Может быть. – Он пожал плечами. – Но наука объясняет «как», а не «зачем». А мне интересно «зачем».

Она хотела возразить – привычно, автоматически, как возражала всем, кто говорил о «чём-то большем». Но почему-то промолчала.

– Вы странный человек, – сказала она вместо этого.

– Я знаю. – Он снова улыбнулся. – Это моё главное достоинство.

Они поженились через два года.

Не сразу – между той первой встречей и свадьбой было много всего. Долгие разлуки, когда он уходил в рейс, а она оставалась на Земле со своими расчётами. Видеозвонки с задержкой в минуты, когда он был за орбитой Марса. Споры – о её работе, которая забирала всё время, о его полётах, которые забирали его самого. Примирения – бурные, страстные, оставлявшие обоих измотанными и счастливыми.

Он говорил: «Ты смотришь на звёзды. Я летаю между ними. Мы – команда».

Она не верила в судьбу. Не верила в «что-то большее». Но с ним – только с ним – она чувствовала себя не такой одинокой.

Свадьба была маленькой, почти тайной. Регистрация на орбитальной станции над Женевой, только они двое и пара свидетелей из числа коллег. Ни белого платья, ни торта, ни гостей – она ненавидела пышные церемонии, и он, к счастью, тоже.

– Теперь мы оба Варга, – сказал он после, целуя её. – Официально.

– Мы и до этого были оба Варга.

– Да. – Он засмеялся. – Но теперь это не совпадение. Теперь это – факт.

Виктор родился в 2106 году, на станции «Луна-3».

Беременность была незапланированной – они оба были слишком заняты карьерами, чтобы думать о детях. Но когда тест показал положительный результат, Варга обнаружила, что не хочет от него избавляться. Это было странное чувство – иррациональное, ненаучное. Она привыкла контролировать свою жизнь, принимать решения на основе данных и логики. А тут – никакой логики. Просто желание.

Дмитрий обрадовался. Обнял её, закружил по комнате (насколько это было возможно в лунной гравитации), говорил что-то о судьбе и предназначении. Она не верила в судьбу, но его радость была заразительной.

Роды прошли тяжело – двенадцать часов схваток, потом экстренное кесарево, потом неделя в реанимации. Она почти не помнила этого – только обрывки: яркий свет, голоса врачей, боль, которая накатывала волнами. А потом – маленькое существо на руках, с закрытыми глазами и сморщенным личиком.

– Виктор, – сказал Дмитрий, глядя на сына. – Победитель.

– Он похож на инопланетянина, – сказала она.

Дмитрий засмеялся.

– Все новорождённые похожи на инопланетян. Через пару недель будет похож на нас.

Через пару недель он действительно стал похож – на отца глазами, на неё – упрямым подбородком. Варга смотрела на него и чувствовала что-то, чему не могла дать названия. Не любовь – слово казалось слишком простым. Что-то глубже, первобытнее. Связь на уровне ДНК.

Она обещала себе, что будет хорошей матерью. Что не повторит ошибок собственных родителей – отца, погибшего на станции, когда ей было девять, и матери, замкнувшейся в себе после его смерти. Что найдёт баланс между работой и семьёй.

Обещание оказалось легче дать, чем сдержать.

Через год после рождения Виктора Дмитрий получил назначение на «Аврору».

«Аврора» была экспедиционным кораблём нового поколения – первым, способным достичь Тау Кита за разумное время. Двадцать лет в один конец при постоянном ускорении. Экипаж из пятидесяти человек, включая пилотов, учёных, инженеров. Миссия – исследование ближайшей солнцеподобной звезды, поиск пригодных для колонизации планет.

Это была мечта всей его жизни. Он рассказывал ей о Тау Кита ещё в Токио, в тот первый вечер после облитой рубашки. О том, как хочет увидеть другую звезду вблизи, ступить на планету, которую не освещает Солнце.

Когда он получил назначение, Варга знала, что не будет его останавливать.

– Двадцать лет, – сказала она вечером, когда они сидели в их маленькой квартире на «Луне-3», а Виктор спал в соседней комнате. – Сорок – туда и обратно. Когда ты вернёшься, мне будет семьдесят два.

– Я вернусь. – Он взял её за руки. – Обещаю.

– А если нет?

– Тогда ты будешь знать, что я умер, делая то, что любил.

Она хотела сказать: «Я тоже люблю тебя. Останься». Но слова застряли в горле. Она никогда не умела говорить такие вещи. Не умела быть уязвимой, даже с ним.

– Виктор не будет тебя помнить, – сказала она вместо этого. – Ему год. Когда ты вернёшься, ему будет сорок один.

– Ты расскажешь ему обо мне. – Дмитрий улыбнулся, но улыбка была грустной. – Покажешь записи. Он будет знать, кто его отец.

Он будет знать, что его отец выбрал звёзды вместо него, – подумала она, но не сказала.

Отлёт «Авроры» был назначен на 14 марта 2107 года.

Варга привезла Виктора на станцию «Лагранж-4», откуда стартовал корабль. Мальчику был год и два месяца – он ещё не ходил толком, только начинал произносить первые слова. «Ма-ма» он говорил чётко. «Па-па» – смазанно, неуверенно.

Прощание было коротким. Дмитрий поцеловал её, потом – Виктора. Мальчик захныкал, потянулся к отцу ручонками.

– Вернусь через двадцать лет. – Голос у Дмитрия был хриплым. – Подожди меня.

– Я буду ждать.

– Смотри на звёзды. – Он взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. – Я буду одной из них.

Он ушёл. Она смотрела, как он идёт по коридору к шлюзу, высокий, широкоплечий, в форме пилота с нашивками «Авроры». Он обернулся у самого входа, помахал рукой. Она подняла руку в ответ.

Потом шлюз закрылся.

Через два часа «Аврора» отчалила от станции. Варга стояла у панорамного окна, держа на руках засыпающего Виктора, и смотрела, как огонёк двигателя становится всё меньше, всё тусклее, пока не исчез совсем.

Одна из звёзд.

Последний сигнал с «Авроры» пришёл в 2112 году.

К тому моменту корабль прошёл половину пути – пять лет ускорения, теперь пять лет торможения, и он достигнет Тау Кита. Связь была редкой – расстояние съедало сигнал, делало разговоры невозможными. Только сообщения, раз в несколько месяцев. Видеозаписи, которые она пересматривала сотни раз.

«Всё идёт по плану», – говорил Дмитрий в последнем сообщении. Он выглядел старше – пять лет в замкнутом пространстве, в невесомости, вдали от солнца сказывались на всех. – «Экипаж в порядке. Корабль функционирует штатно. Скучаю по тебе. Скучаю по Виктору. Расскажи ему, что папа его любит».

Она рассказывала. Каждый вечер, укладывая шестилетнего сына спать, она говорила: «Папа тебя любит. Он летит к другой звезде. Он вернётся».

Виктор кивал, но она видела – он не понимает. Для него отец был голограммой, голосом из динамика, человеком, которого он не помнил.

А потом сигналы прекратились.

Не сразу – сначала была задержка. Потом – тишина. Месяц. Два. Год.

«Аврора» исчезла.

Ни обломков, ни аварийных маяков, ни объяснений. Корабль просто перестал отвечать, где-то на полпути между Солнцем и Тау Кита. 2,400 человек на десяти экспедиционных кораблях отправились к ближайшим звёздам в те годы. Из них вернулись единицы. Остальные – «потерянные».

Варга не устраивала похорон. Не ставила памятник. Не надевала траур.

Она просто – ждала.

Сорок лет.

Каждый год, четырнадцатого марта – в годовщину отлёта – она включала приёмник на частоте «Авроры». Старый протокол, который давно никто не использовал. Статический шум, треск, белый шум космического излучения.

Она слушала. Час, два, иногда – всю ночь.

Он не отвечал. Никогда.

Но она продолжала ждать.

Друзья – немногие, кто у неё ещё оставались – говорили: «Отпусти. Прими. Двигайся дальше». Она кивала, соглашалась на словах. Но каждый год, четырнадцатого марта, снова включала приёмник.

Виктор перестал спрашивать об отце к десяти годам. К пятнадцати – перестал смотреть записи. К двадцати – перестал упоминать его вообще. Варга видела это, понимала, что теряет сына так же, как потеряла мужа, – медленно, неумолимо. Но не знала, как остановить. Не умела.

Работа была проще. Работа не требовала слов, объяснений, эмоций. Работа была данными, алгоритмами, звёздами, которые не задавали вопросов и не ждали ответов.

Она ушла в работу с головой.

Челнок качнулся, и Варга открыла глаза.

За иллюминатором по-прежнему была темнота, но теперь в ней виднелась точка – маленькая, тусклая, но различимая. Станция «Нептун-7», промежуточный пункт на пути к «Магеллану».

Она не помнила, как заснула. Воспоминания о Дмитрии, о Викторе, о сорока годах ожидания смешались со сном, и она провалилась в беспамятство, из которого её вытащила лёгкая турбулентность.

Левая рука лежала на подлокотнике – неподвижная, онемевшая. Она попыталась пошевелить пальцами и не смогла.

Восемнадцать месяцев, – снова прозвучало в голове.

Она посмотрела на своё отражение в иллюминаторе. Тёмные круги под глазами, морщины, седые волосы. Шестьдесят семь лет. Целая жизнь, и что от неё осталось?

Работа. Карьера. Три главные премии по астрофизике. Имя в учебниках.

И – одиночество. Муж, которого она потеряла. Сын, с которым не разговаривала три года. Мать, чьи похороны пропустила.

Стоило ли оно того?

Она отвернулась от окна.

Пересадка на «Нептуне-7» заняла четыре часа.

Станция была транзитным пунктом – перевалочной базой для всех, кто летел во внешнюю систему. Здесь меняли корабли, пополняли запасы, ждали следующего рейса. Варга провела эти четыре часа в зале ожидания, глядя на экран с расписанием и думая о том, что должна сделать.

Позвонить Виктору? Сказать ему о диагнозе?

Мысль была невыносимой. Она представила его лицо – холодное, отстранённое, каким оно было три года назад, когда она назвала его работу «прикладной ерундой». Представила его голос – сухой, вежливый, как будто они были не матерью и сыном, а дальними знакомыми.

Он не простит её. Даже теперь, даже зная, что она умирает.

А может, и простит, – прошептал голос в голове. – Может, это твой последний шанс.

Она достала коммуникатор. Долго смотрела на экран, на контакт «Виктор», который не активировала три года.

Потом убрала коммуникатор обратно в карман.

Не сейчас. Позже. Когда будет готова.

Последний отрезок пути – от «Нептуна-7» до «Магеллана» – занял две недели.

Маленький служебный челнок, рассчитанный на десять пассажиров, вёз её и ещё троих: техника, возвращавшегося из отпуска, молодую аспирантку с широко раскрытыми глазами и пожилого инженера, который большую часть полёта проспал в углу.

Варга избегала разговоров. Сидела у иллюминатора, смотрела на удаляющееся Солнце, думала.

О диагнозе. О Медленном, которого ещё не знала, но который ждал её в данных «Магеллана». О Дмитрии, который исчез сорок лет назад и которого она до сих пор ждала.

Если вселенная – разум, – думала она, и мысль казалась безумной, но не отпускала, – если сознание может существовать на таком масштабе… что это значит для тех, кто умер? Для Дмитрия? Для всех потерянных?

Она не верила в загробную жизнь. Не верила в «что-то большее». Но сейчас, летя к краю Солнечной системы с приговором в восемнадцать месяцев, она ловила себя на том, что хочет верить.

Хочет верить, что Дмитрий – где-то там. В структуре вселенной, в ткани пространства-времени, в чём-то, что она ещё не понимает. Что смерть – не конец, а переход. Что они ещё встретятся.

Ненаучно, – сказала она себе. – Это просто страх. Страх умирающей старухи, которая не хочет исчезать.

Но мысль не уходила.

«Магеллан-7» появился в иллюминаторе как скопление огней на фоне бесконечной темноты.

Астероид 2087-КА – «Варгин камень», как его неофициально называли, – был обычным куском льда и камня, каких в поясе Койпера миллиарды. Но на нём стоял самый большой телескоп человечества, и это делало его особенным.

Варга смотрела, как станция приближается, и чувствовала что-то похожее на облегчение. Дом. Это было ближе всего к дому, что у неё оставалось.

Челнок пристыковался мягко, почти незаметно. Шлюз открылся, впуская холодный воздух станции – рециркулированный, с лёгким металлическим привкусом. Варга вышла первой, не оглядываясь на попутчиков.

Коридор был пуст – на «Магеллане» жили двести человек, но станция была огромной, и встретить кого-то в коридоре можно было не чаще раза в день. Она шла к своей каюте, привычным маршрутом, мимо лабораторий и технических помещений, мимо столовой и медицинского отсека.

Восемнадцать месяцев, – снова прозвучало в голове.

Она остановилась.

Посреди коридора, одна, в тусклом свете аварийных ламп. Посмотрела на свои руки – левую, которая висела плетью, и правую, которая ещё слушалась.

Восемнадцать месяцев. И что ты сделаешь с ними?

Ответ пришёл сам собой, ясный и неоспоримый.

Работать. Искать. Доказать, что всё было не зря.

Она не знала ещё, что ищет. Не знала о Медленном, о пульсации в структуре тёмной материи, о существе, которое мыслило миллионами лет. Это придёт позже – через три недели, в ту бессонную ночь перед экраном.

Но сейчас, стоя в коридоре станции на краю Солнечной системы, она приняла решение.

Никому не говорить.

О диагнозе, о прогнозе, о том, что она умирает. Никому – пока не найдёт то, что искала всю жизнь. Пока не докажет, что её жертвы имели смысл.

А если не найдёшь? – спросил голос в голове.

Тогда это ничего не изменит, – ответила она сама себе. – Я всё равно умру. Но хотя бы – попробую.

Она пошла дальше по коридору.

К своей каюте. К своим данным. К Медленному, который ждал её в темноте между звёздами.

Через три недели она найдёт его.

Но пока – пока она просто шла. Одна, в тишине станции, с диагнозом в голове и решимостью в сердце.

Восемнадцать месяцев, – думала она. – Не так много. Но и не так мало.

Достаточно, чтобы попробовать.

Достаточно, чтобы спросить.

Достаточно, чтобы найти.

Она не оглядывалась.

Глава 3. Медленный

«Вселенная не только более странная, чем мы предполагаем – она более странная, чем мы можем предположить» – Дж. Б. С. Холдейн

Неделя.

Семь дней, в течение которых Варга перепроверяла данные с одержимостью, граничащей с безумием. Она спала урывками – по два-три часа, когда тело просто отказывалось функционировать. Ела то, что подсовывал синтезатор, не глядя на экран с меню. Пила кофе литрами, пока желудок не начинал протестовать.

Паттерн оставался.

Каждая проверка, каждый тест, каждый альтернативный алгоритм – всё давало тот же результат. Пульсация в структуре тёмной материи была реальной. Синхронной. Вселенской.

К исходу седьмого дня Варга сидела перед экраном, глядя на знакомую уже до галлюцинаций картину филаментов, и понимала: дальше в одиночку нельзя. Ей нужен кто-то, кто посмотрит на данные свежим взглядом. Кто-то, кто скажет ей, что она не сошла с ума.

Или – что сошла. Это тоже было бы ответом.

На станции «Магеллан-7» работали двести человек. Астрономы, инженеры, техники, обслуживающий персонал. Варга знала большинство по именам, некоторых – достаточно хорошо, чтобы называть коллегами. Но доверяла она только одному.

Мин-Джун Юн.

Она вызвала его в 01:47 по бортовому времени.

Юн появился через двадцать минут – в мятом комбинезоне, с заспанным лицом и чётками матери на запястье. Он не спрашивал, зачем она вызвала его посреди ночи. За шесть лет работы вместе он научился не задавать лишних вопросов.

– Доктор Варга.

– Юн. – Она указала на кресло рядом с собой. – Садитесь. И смотрите.

Он сел. Посмотрел на экран – на стандартную визуализацию распределения тёмной материи, которую видел тысячи раз.

– Что я должен…

– Просто смотрите.

Варга изменила параметры визуализации. Временной масштаб: сто миллионов лет в секунду. Область: вся наблюдаемая вселенная.

Филаменты ожили.

Юн смотрел молча. Минуту, две, три. Варга видела, как меняется выражение его лица – от сонной рассеянности к вниманию, от внимания к недоумению, от недоумения к чему-то, чему она не могла дать названия.

– Это… – Он запнулся, потёр глаза, будто не веря тому, что видит. – Это не может быть случайным.

– Не может.

– Артефакт обработки?

– Я проверяла. Неделю. Всеми методами, которые знаю, и несколькими, которые придумала на ходу.

Юн снова посмотрел на экран. Пульсация продолжалась – ритмичная, синхронная, охватывающая всю структуру тёмной материи.

– Тогда что это?

Варга помедлила. То, что она собиралась сказать, звучало безумно. Она знала это. Но данные были данными.

– Вы знакомы с теорией масштабирования Уэста?

Юн кивнул.

– Степенные законы в биологии. Метаболизм, продолжительность жизни, скорость процессов – всё масштабируется с размером по закону три четверти.

– Именно. – Варга вывела на экран расчёты, которые делала всю неделю. – Уэст показал, что это универсальный закон. Применимый к любой достаточно сложной системе.

Юн смотрел на цифры. Она видела, как он считает в уме, сверяя её расчёты со своими знаниями.

– Вы хотите сказать…

– Если применить закон Уэста к системе массой в десять в пятьдесят третьей степени килограммов – а это примерная масса всей тёмной материи в наблюдаемой вселенной – и предположить, что эта система способна к… – Она запнулась на слове, которое не хотела произносить. – К когнитивным процессам…

– То скорость этих процессов будет… – Юн замолчал, глядя на число на экране.

– Восемь миллионов лет. – Варга произнесла это вслух, и слова повисли в воздухе лаборатории, тяжёлые и невозможные. – Одна «мысль» – если это можно назвать мыслью – занимает примерно восемь миллионов лет.

Тишина.

Юн сидел неподвижно, уставившись на экран. Варга видела, как он пытается осмыслить услышанное – и не может. Масштаб был слишком велик. Слишком чужд всему, что знал человеческий разум.

– Вселенной тринадцать и восемь десятых миллиарда лет, – продолжила она, потому что молчание становилось невыносимым. – Это значит, что… это существо… успело «подумать» примерно тысячу семьсот раз за всю свою жизнь.

– Тысячу семьсот, – повторил Юн. Голос был странным – глухим, как будто доносился издалека.

– Человеческий мозг обрабатывает триллионы мыслей за жизнь. По этой метрике… – Варга позволила себе слабую усмешку, лишённую веселья. – По этой метрике он – младенец. Космический младенец, который только начинает осознавать себя.