Протокол Угасания

Что-то промелькнуло в его глазах – не боль, скорее, тень боли, давно ставшая частью ландшафта.

– Да, – сказал он. – Это так.

– Вся ваша семья. Все выбрали уйти добровольно.

– Не все. – Он чуть наклонил голову. – Я ещё здесь.

– Почему?

Он не ответил сразу. Смотрел на свои руки – шрамы, мозоли, следы жизни, прожитой в работе.

– Мой сын, – начал он наконец, – оставил записку. Он написал: «Папа, я просто устал хотеть. Это не плохо. Это честно». – Орсини поднял глаза. – Я понял его. Понял всех – родителей, сестру, сына. Они не были больны. Они не сдались. Они просто… закончили.

Он выпрямился в кресле.

– Но я не закончил. Не знаю почему – может, я тупее, может, упрямее. Но каждое утро я просыпаюсь, и у меня всё ещё есть вопросы. Вещи, которые хочу увидеть. Дороги, которые хочу пройти.

Он посмотрел на меня – прямо, без уклончивости.

– Сфера – последняя дорога. Самая длинная. Самая неизвестная. Я хочу пройти её до конца. Не потому что надеюсь что-то найти – я не настолько наивен. Просто… – Он замолчал, подбирая слова. – Просто хочу умереть в пути. Это лучше, чем умереть в ожидании.

Тишина. Ковальски смотрел на него с выражением, которое я не могла прочитать. Вострикова делала пометки в планшете. Эрнандес листал медицинские данные.

Я думала о Лире.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Орсини понял свою семью. Понял их выбор. И всё равно остался – не потому что считал их неправыми, а потому что сам был другим.

Может ли человек, потерявший всех, вести других к неизвестности?

Может. Потому что ему нечего терять. И нечего бояться.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Голосование было единогласным.

Джамаль Орсини – капитан экспедиции «Эпилог».

Следующим был Илай Торн.

Его досье выглядело безупречно – настолько безупречно, что это само по себе вызывало подозрения. Тридцать восемь лет. Навигатор высшей категории. Десять межпланетных миссий без единого инцидента. Отличные физические показатели, отличные психологические тесты, отличные рекомендации.

Слишком отлично.

Я просматривала записи с камер наблюдения – стандартная процедура, часть проверки безопасности. Торн в своей каюте на станции ожидания: читает, занимается на тренажёрах, медитирует. Много медитирует – по шесть часов в день, иногда больше.

И вот – кадр, который заставил меня замереть.

Торн сидел в позе лотоса, глаза закрыты, на лице – выражение глубокой концентрации. А над его головой, на полке, стояла маленькая голограмма: человек в серебристых одеждах, с бритой головой, с глазами, которые казались слишком светлыми.

Голос Омеги.

Я увеличила изображение, прокрутила назад, убедилась, что не ошиблась. Голограмма была небольшой – сантиметров десять – но узнаваемой. Предмет культа Трансцендентов.

Илай Торн был верующим.

Нет – не просто верующим. Шесть часов медитации в день. Ритуальная поза. Изображение духовного лидера над головой. Это не случайный интерес; это посвящение.

Я откинулась в кресле.

Что это значило? Торн мог быть просто человеком, нашедшим утешение в вере. Многие находили – после моей Теории число обращений в различные религии выросло втрое. Люди искали смысл, и Трансценденты предлагали его – красиво упакованный, с обещанием, что смерть – не конец.

Но Трансценденты также считали Сферу священным объектом. Местом, куда нужно стремиться. Дверью, которую нужно открыть.

Что, если Торн летит не как навигатор, а как паломник?

Что, если он готов… на что? Саботаж? Самопожертвование? Принуждение остальных «войти в дверь»?

Я могла доложить. Показать запись комиссии, потребовать отстранения Торна от кандидатуры. Это было бы правильно. Это было бы безопасно.

Но.

Я смотрела на его лицо – спокойное, сосредоточенное. На его руки – сложенные в мудру, которую я не узнавала. На голограмму над его головой – маленькую фигурку человека, который обещал, что дальше – не пусто.

Лира тоже искала веру. Не в богов – в идеи. Она прочитала мою Теорию и поверила в неё, как другие верят в священные тексты. Поверила настолько, что эта вера убила её.

Кто я такая, чтобы осуждать чужую веру?

И – более практичный вопрос – кто я такая, чтобы отказываться от лучшего навигатора в Солнечной системе из-за того, что он молится не тому богу?

Я закрыла запись.

Илай Торн вошёл в комнату с улыбкой.

Он был красив – той красотой, которая бывает у людей, абсолютно уверенных в себе. Тёмные глаза, чуть расширенные зрачки – побочный эффект медитативных практик или нейростимуляторов, я не могла сказать. Движения плавные, контролируемые, словно каждый жест был отрепетирован.

– Доброе утро, – сказал он, садясь. Голос мягкий, обволакивающий. – Благодарю за возможность участвовать в этом историческом проекте.

Ковальски хмыкнул. Ему не нравились люди, которые начинали с комплиментов.

– Мистер Торн, – начал он, – ваш послужной список впечатляет. Но есть вопросы о вашем… личном времени.

Торн не изменился в лице.

– Я буду рад ответить на любые вопросы, адмирал.

– Вы медитируете по шесть часов в день. Это необычно для человека вашей профессии.

– Медитация помогает мне сохранять концентрацию. – Торн улыбнулся. – Навигация требует абсолютной точности. Мой разум должен быть чистым, свободным от посторонних мыслей.

– Свободным от посторонних мыслей, – повторил Ковальски. – Или полным… других мыслей?

Пауза. Что-то промелькнуло в глазах Торна – быстро, почти незаметно. Настороженность?

– Я не уверен, что понимаю вопрос, адмирал.

– Понимаете, – сказала я. Все повернулись ко мне. – Вы понимаете отлично, мистер Торн. Голограмма в вашей каюте. Голос Омеги.

Тишина.

Торн смотрел на меня – прямо, без уклончивости. Улыбка исчезла с его лица, и под ней обнаружилось что-то другое: не страх, не вызов. Спокойствие. Принятие.

– Вы просматривали записи, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– Это стандартная процедура.

Он кивнул.

– Я не скрываю свою веру, доктор Кейн. Но я также не афиширую её – потому что знаю, какие реакции она вызывает.

– Какие же?

– Страх. Подозрение. Убеждённость, что верующий человек не способен мыслить рационально.

Он подался вперёд.

– Позвольте объяснить. Я верю, что Сфера – не просто физический объект. Я верю, что Молчащие нашли что-то – назовите это выходом, переходом, дверью. Я верю, что это «что-то» доступно и нам.

– Вы верите, что Сфера – это путь к спасению?

– Я верю, что Сфера – это путь к ответу. Какой это ответ, я не знаю. Может, он мне понравится. Может, нет. Но я хочу его услышать.

Вострикова подняла голову от планшета.

– Мистер Торн, что вы сделаете, если этот ответ окажется… не тем, что вы ожидали?

Торн повернулся к ней.

– Я приму его. Вера – это не слепое следование за желаемым результатом. Вера – это готовность принять любой результат, потому что он – часть большего замысла.

– Даже если этот результат – смерть?

– Особенно если смерть. – Он снова улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего по моей спине пробежал холодок. – Смерть – не конец, госпожа Вострикова. Смерть – это просто ещё один переход.

Молчание.

Я думала: он опасен. Он верит в то, что говорит. Верит настолько, что готов умереть ради этого.

Но – и это было важно – он также лучший навигатор, которого мы можем найти. Его вера не помешает ему вести корабль; напротив, она добавит мотивации. Он полетит к Сфере так, как другие летели бы домой.

И ещё одно: я не доверяла людям без веры. Людям, которые утверждали, что у них нет иллюзий, нет надежд, нет ничего, кроме холодного расчёта. Такие люди либо лгали, либо были пусты внутри.

Торн верил во что-то. Это делало его человеком.

Это также делало его непредсказуемым. Но предсказуемые люди не летят к звёздам.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Голосование было три против двух.

Ковальски и Эрнандес голосовали против. Ямамото, Вострикова и я – за.

Илай Торн – навигатор экспедиции «Эпилог».

Я не сказала никому о голограмме. Не потому что хотела скрыть – потому что не видела смысла. Комиссия всё равно проголосовала бы так же. А я… я хотела посмотреть, что будет дальше.

Может, я ошибалась. Может, его вера разрушит миссию.

Но может – просто может – его вера была не слепотой, а другим способом видеть.

Я не знала. И это незнание было частью того, зачем я летела.

Вера Нокс не была сюрпризом.

Я знала, что Консорциум выберет её. Знала о контракте на жизнеобеспечение «Гелиоса-7», о семье в заложниках, о том, что она сделает всё, чтобы защитить своих детей. Вострикова не скрывала этого – или, точнее, не скрывала после того, как я показала, что знаю.

Но знать что-то из досье – одно. Видеть человека – другое.

Нокс была высокой, полноватой, с рыжими волосами, тронутыми сединой. Её руки были покрыты мелкими ожогами – следы лабораторных экспериментов, которые она проводила сама, не доверяя автоматике. На носу – очки; архаичный выбор, почти музейный. «Очки напоминают мне, что я работаю», – говорилось в одном из интервью.

Она вошла в комнату собранно, профессионально. Села, сложила руки на столе. Ждала.

– Доктор Нокс, – начал Ямамото, – благодарим вас за…

– Можно без формальностей? – перебила она. Голос был низким, чуть хрипловатым. – Я знаю, что Консорциум уже договорился о моём участии. Я знаю, что это собеседование – формальность. Давайте просто сделаем то, что должны.

Молчание.

Ковальски кашлянул. Ямамото переглянулся с Вострриковой. Та пожала плечами – жест, который означал: «Я вам говорила».

Я смотрела на Нокс. На её лицо – усталое, решительное. На её глаза – умные, но с чем-то тёмным в глубине. На её руки – которые чуть дрожали, когда она думала, что никто не видит.

– Хорошо, – сказала я. – Без формальностей. Почему вы летите, доктор Нокс?

Она посмотрела на меня.

– Вы знаете почему.

– Я знаю, что говорит Консорциум. Я хочу услышать, что говорите вы.

Пауза. Нокс отвела взгляд – к окну, к Земле, медленно поворачивающейся в черноте.

– У меня две дочери, – сказала она наконец. – Эмили, семь лет. Софи, одиннадцать. Они живут на «Гелиосе-7» с моим мужем Томасом. – Она помолчала. – Контракт на жизнеобеспечение станции истекает через пять лет.

– И Консорциум предложил продлить его. В обмен на вашу… кооперацию.

Нокс повернулась ко мне.

– Вы осуждаете?

Я качнула головой.

– Я бы сделала то же самое. Если бы моя дочь была жива.

Что-то изменилось в её лице. Не смягчилось – скорее, стало более открытым. Как будто она увидела во мне что-то, чего не ожидала.

– Я не шпион, – сказала она. – Не саботажник. Я учёный. Хороший учёный. Я буду делать свою работу – настоящую работу, не ту, за которую платит Консорциум.

– А когда эти две работы войдут в конфликт?

Молчание.

Нокс опустила глаза.

– Я не знаю, – призналась она. – Честно – не знаю. Надеюсь, что не войдут. Надеюсь, что мы найдём что-то… что-то, что можно будет рассказать всем. Без цензуры. Без «дестабилизации».

– А если нет?

Она подняла голову.

– Тогда я выберу своих детей. Каждый раз. Без колебаний. – Её голос был твёрдым. – Вы можете осуждать меня за это. Можете не брать в экипаж. Но я не буду врать вам – или себе.

Я смотрела на неё. На эту женщину, которая оставляла семью ради экспедиции, которая летела, чтобы защитить тех, кого оставляла. Парадокс, завёрнутый в противоречие.

Я понимала её. Слишком хорошо понимала.

Я тоже оставляла Лиру – снова и снова, ради экспедиций, исследований, открытий. Говорила себе: «Это ради неё. Ради её будущего». А потом её будущее закончилось в марсианской пустыне, и все мои оправдания оказались пылью.

Нокс делала то же самое. Оставляла детей, чтобы защитить детей. Жертвовала настоящим ради будущего.

Может, это было правильно. Может, нет. Я не знала.

Но я знала, что осуждать её не имела права.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Вера Нокс – астрофизик экспедиции «Эпилог».

Голосование было формальностью. Все знали результат заранее.

После заседания я догнала её в коридоре.

– Доктор Нокс.

Она обернулась. На её лице – настороженность.

– Доктор Кейн.

Я подошла ближе, понизила голос.

– Я хочу, чтобы вы знали кое-что. Я не ваш враг. Я не буду следить за вами. Я не буду докладывать Совету, если вы… – Я замялась, подбирая слова. – Если вы будете делать то, за что вам платит Консорциум.

Она молчала, ожидая продолжения.

– Но я также хочу, чтобы вы знали: там, у Сферы, может быть что-то важное. Что-то, что изменит всё. И если вы уничтожите эту информацию – ради Консорциума, ради контракта, ради чего угодно – я буду знать.

Пауза.

– И что тогда?

Я посмотрела ей в глаза.

– Тогда – ничего. Я не смогу вас остановить. Не смогу наказать. Вы сделаете свой выбор, как я сделала свой. – Я отступила на шаг. – Я просто хочу, чтобы вы знали: выбор будет. И вам придётся с ним жить.

Нокс смотрела на меня долго. Потом кивнула – медленно, без слов.

Она ушла.

Я осталась в коридоре, думая о выборах, которые мы делаем. О детях, которых оставляем. О цене, которую платим.

Рен Сато была маленькой.

Не просто невысокой – маленькой во всех измерениях: тонкие руки, узкие плечи, лицо, которое казалось бы детским, если бы не тёмные круги под глазами и сеть мелких шрамов на запястьях. Она царапала себя, когда думала – нервная привычка, которую психологи отмечали во всех отчётах.

Ей было тридцать четыре года. Она выглядела на сорок.

– Доктор Сато, – начал Ямамото, – ваша работа по расшифровке языков мёртвых цивилизаций не имеет аналогов. Вы единственный специалист, способный интерпретировать архивы Молчащих.

Сато кивнула. Её губа была закушена – я уже заметила эту привычку в записях. Она всегда закусывала губу, когда была напряжена.

– Благодарю за признание, председатель.

Голос был тихим, неуверенным – контраст с содержанием досье, которое описывало гения, разгадавшего загадки, над которыми бились целые институты.

Ковальски, как обычно, пошёл прямо к делу:

– Доктор Сато, у меня вопрос о вашей работе над архивами Молчащих. В отчётах есть пробел – период в три месяца, когда вы не публиковали ничего и не появлялись в лаборатории.

Сато вздрогнула.

Я видела это – маленькое, почти незаметное движение. Как будто кто-то ударил её током. Её рука метнулась к запястью, пальцы начали царапать кожу.

– Я… – Она замолчала, сглотнула. – Я взяла отпуск. По личным причинам.

– Каким причинам?

– Личным. – Её голос стал твёрже, но что-то в нём дрожало. – Это не относится к моей квалификации.

Ковальски хотел продолжить, но я подняла руку.

– Адмирал, позвольте. – Я повернулась к Сато. – Доктор, я не буду спрашивать о том, что произошло три месяца назад. Это ваше дело. Но я хочу понять: ваша работа над архивами Молчащих – она дала какие-то результаты, которые… беспокоят вас?

Молчание.

Сато смотрела на меня – и в её глазах было что-то, чего я не ожидала. Не страх. Не смущение.

Узнавание.

Как будто она видела во мне что-то знакомое. Что-то, что несла сама.

– Я расшифровала кое-что, – сказала она наконец. – Три слова. Из архитектурных структур Молчащих. Все остальные считали это шумом, но я… – Она замолчала. – Я увидела паттерн.

– Три слова?

«Три слова – начало», – прозвенело в моей голове. Послание из будущего.

– Да. Три слова. Или три… концепции. Их язык не переводится напрямую. – Сато закусила губу сильнее; я видела, как побелела кожа. – Я записала перевод. Потом – сожгла бумагу. Но нельзя сжечь то, что уже в голове.

– Что это были за слова?

Она покачала головой.

– Я не могу вам сказать. Не сейчас. Может, никогда. – Она подняла глаза. – Но я лечу, чтобы убедиться, что ошиблась. Что мой перевод – неверен. Что Молчащие имели в виду что-то другое.

Я смотрела на неё. На эту маленькую женщину, которая несла в голове что-то настолько тяжёлое, что оно оставило следы на её теле. Что-то, о чём она не могла говорить, но не могла забыть.

Три слова.

Какие три слова?

«Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Я хотела спросить. Хотела потребовать ответа. Но что-то в её глазах – в этой боли, в этом узнавании – остановило меня.

Она несла свою ношу, как я несла свою. Заставлять её говорить было бы жестокостью.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Рен Сато – ксенолингвист экспедиции «Эпилог».

После голосования она подошла ко мне – неуверенно, как подходят к человеку, которого боятся и которому доверяют одновременно.

– Доктор Кейн.

– Доктор Сато.

Пауза. Она смотрела на свои руки – на шрамы, на свежие царапины.

– Спасибо, – сказала она наконец. – За то, что не настаивали.

– Вы расскажете, когда будете готовы. Или не расскажете. Это ваш выбор.

Она кивнула.

– Ваша дочь, – сказала она вдруг. – Лира. Я читала о ней. Мне жаль.

Я молчала. Сочувствия я слышала достаточно за эти годы; оно больше не резало.

– Она прочитала вашу Теорию, – продолжила Сато. – И не смогла… справиться с тем, что узнала.

– Да.

– Я понимаю. – Её голос был еле слышен. – Я тоже прочитала кое-что. И тоже не могу… справиться.

Она ушла, не дожидаясь ответа.

Я стояла в коридоре и думала о знании. О том, как оно ломает людей. О том, что некоторые вещи лучше не знать.

Но также – о том, что незнание не спасает. Что правда существует независимо от того, готовы мы к ней или нет.

Рен Сато знала что-то. Что-то важное. Что-то страшное.

Я узнаю, что именно. Рано или поздно.

Но не сейчас.

Маркус Дэй был другим.

Не в смысле странным – в смысле простым. Нормальным. Таким… обычным, что это само по себе казалось необычным среди кандидатов, каждый из которых нёс свою трагедию.

Ему было сорок четыре года. Бортинженер высшей категории. Двадцать лет ремонта кораблей в условиях, где малейшая ошибка означала катастрофу. Руки в мозолях, лицо – неопределённое, легко забываемое. Он говорил мало и по делу.

– Мистер Дэй, – начал Ковальски, – ваш послужной список впечатляет. Но я не вижу очевидной причины, почему вы хотите участвовать в экспедиции такого уровня риска. У вас нет… – он замялся, – …особых обстоятельств.

Дэй пожал плечами.

– Мне скучно.

Молчание.

– Скучно? – переспросил Ямамото.

– Да. Скучно. – Дэй скрестил руки на груди. – Я чиню корабли двадцать лет. Я знаю каждый болт, каждый кабель, каждую систему. Ничего нового. Никаких вызовов. Всё одно и то же, снова и снова.

Он посмотрел на нас – прямо, без уклончивости.

– Сфера – это что-то новое. Что-то, чего никто не видел. Я хочу посмотреть, как оно работает.

– Работает? – Эрнандес поднял бровь. – Вы говорите о Сфере как о механизме.

– Всё – механизм. Просто некоторые механизмы мы ещё не понимаем.

Я подалась вперёд.

– Мистер Дэй, у большинства кандидатов на эту экспедицию есть… личные причины. Потери. Травмы. Вопросы, на которые они ищут ответы. У вас ничего подобного нет?

Дэй посмотрел на меня. В его глазах не было глубины, которую я видела у Орсини, не было огня, который горел в Торне. Просто… спокойствие. Практичность.

– Нет, – сказал он. – У меня всё хорошо. Родители живы, сестра – тоже. Работа нравится. Жизнь… нормальная.

– Тогда почему?

Он помолчал, подбирая слова.

– Потому что я хочу увидеть что-то по-настоящему новое. Не усовершенствованную версию старого. Не «следующее поколение» того, что уже было. Что-то… другое. – Он чуть наклонил голову. – Говорят, Сфера – это технология, которую мы не понимаем. Физика, которая не вписывается в наши модели. Для меня это… – Он запнулся, и впервые в его голосе появилось что-то, похожее на эмоцию. – Это как когда ребёнок впервые видит двигатель. Хочется разобрать, понять, собрать обратно. Хочется знать, как это работает.

Я смотрела на него. На этого человека без трагедии, без миссии, без экзистенциального груза. Просто любопытный инженер, который хочет посмотреть на что-то новое.

В мире, где все ищут смысл, он просто хотел делать работу. Понять механизм. Увидеть, как крутятся шестерёнки вселенной.

Может, это и было ответом. Может, не нужно искать великий смысл. Может, достаточно просто – любопытства. Желания узнать, как это работает.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Маркус Дэй – бортинженер экспедиции «Эпилог».

Голосование было единогласным. Никто не возражал против человека, который просто хотел делать свою работу.

Последней была Ада Чэнь.

Её досье было… тяжёлым. Не в смысле объёма – в смысле содержания. Специалист по терминальным состояниям сознания. Изучала синдром угасания с первых лет эпидемии. Работала в хосписах, в «Садах Завершения», в исследовательских лабораториях, где пытались понять, почему люди выбирают умереть.

Ей было тридцать девять лет. Она выглядела моложе – тёплое лицо, располагающее к доверию. Волосы собраны в практичный пучок. Глаза – внимательные, видящие.

Такие глаза были у хороших врачей. У людей, которые смотрели на тебя и понимали больше, чем ты говорил.

– Доктор Чэнь, – начал Ямамото, – ваша специализация необычна для космической экспедиции. Терминальные состояния сознания… это не совсем та область, которую ожидаешь увидеть на борту исследовательского корабля.

Чэнь улыбнулась – тепло, но с грустью.

– Это именно та область, председатель. Экипаж проведёт сорок лет в замкнутом пространстве. Некоторые из них несут… тяжёлый багаж. – Она скользнула взглядом по мне – быстро, почти незаметно. – Моя работа – убедиться, что они доберутся до цели в состоянии, позволяющем выполнить миссию.

– Вы говорите о психологической поддержке?

– Я говорю о понимании. – Её голос был мягким, но твёрдым. – Синдром угасания – это не болезнь в традиционном смысле. Это… состояние. Когда человек больше не видит смысла продолжать. Не из-за боли, не из-за страха – просто потому, что кажется: всё уже было, всё уже понято, дальше – ничего нового.

Она помолчала.

– Экспедиция к Сфере – это последний рубеж. Место, где «ничего нового» невозможно по определению. Но именно поэтому экипаж будет особенно уязвим. Если они доберутся до Сферы и не найдут того, что ищут… – Она не закончила. Не нужно было.

Эрнандес просматривал её медицинские данные.

– Доктор Чэнь, в вашем досье есть упоминание о личной утрате. Ваш брат…

– Вэй, – сказала она. Голос не дрогнул, но что-то в нём изменилось. – Мой брат Вэй умер от синдрома угасания пятнадцать лет назад. Ему было двадцать шесть.

Молчание.

Я смотрела на неё – на эту женщину, которая потеряла брата так же, как я потеряла дочь. На её лицо – спокойное, профессиональное. На её глаза – которые видели слишком много смерти и научились с ней жить.

– Это причина, по которой вы стали изучать синдром? – спросила я.

– Да. – Она посмотрела на меня – прямо, без уклончивости. – Я хотела понять. Почему он ушёл. Что он видел в конце. Что заставило его решить, что дальше – не стоит.

«Дальше – пусто», – прозвенело в моей голове.

– И вы поняли?

Пауза.

– Нет, – сказала она наконец. – Я видела сотни случаев. Разговаривала с сотнями людей на грани ухода. Я знаю симптомы, паттерны, факторы риска. Но я до сих пор не понимаю… почему.

Она сложила руки на столе.

– Сфера, возможно, содержит ответ. Молчащие ушли, но не угасли – или угасли иначе, чем все остальные. Может, там, у Сферы, я найду то, что искала пятнадцать лет.

Я смотрела на неё. На эту женщину, которая несла ту же рану, что и я. Которая искала тот же ответ.

Мы были похожи. Слишком похожи.

И именно поэтому она должна была лететь.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Ада Чэнь – врач и психолог экспедиции «Эпилог».

После заседания она нашла меня в коридоре. Как будто знала, что я буду ждать.

– Доктор Кейн.

– Доктор Чэнь.

Мы стояли друг напротив друга – две женщины, потерявшие близких, ищущие ответы в далёком космосе.

– Вы потеряли дочь, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– Да.

– Семь лет назад. В день вашей презентации.

– Да.

Она кивнула – медленно, понимающе.

– Я хочу, чтобы вы знали: я не буду пытаться вас «лечить». Вы не больны. Вы – человек, который пережил утрату и нашёл способ продолжать. – Она помолчала. – Но если вы когда-нибудь захотите поговорить… я буду рядом.

Я смотрела на неё. На её тёплое лицо, на её внимательные глаза.