Протокол Угасания

– Вы тоже не больны, – сказала я. – Вы тоже потеряли и продолжаете.

– Я знаю.

– Вы надеетесь найти его там? У Сферы?

Пауза. Что-то промелькнуло в её глазах – надежда? страх? Что-то, что она тщательно скрывала за профессиональной маской.

– Я надеюсь найти ответы, – сказала она. – Кем бы они ни были.

Она ушла.

Я осталась в коридоре, думая о том, что она сказала. И о том, чего не сказала.

Она надеялась найти брата. Не буквально – она была слишком рациональна для этого. Но что-то… какой-то след, какое-то объяснение, какой-то знак того, что его уход не был концом.

Как я надеялась найти Лиру.

Не её саму. Но – ответ. Доказательство того, что она ошибалась. Что «дальше» – не пусто.

Мы все летели к Сфере по одной и той же причине: искали то, что потеряли.

Вопрос был в том, найдём ли.

Экипаж был сформирован.

Шесть человек. Шесть историй. Шесть причин лететь к звёздам.

Джамаль Орсини, капитан. Человек, потерявший всю семью и выбравший движение вместо смерти.

Илай Торн, навигатор. Верующий, который видел в Сфере дверь к спасению – или к чему-то большему.

Вера Нокс, астрофизик. Мать, которая летела, чтобы защитить детей, которых оставляла.

Рен Сато, лингвист. Женщина, несущая знание, которое не могла забыть и боялась подтвердить.

Маркус Дэй, инженер. Единственный, кто летел просто потому, что хотел увидеть что-то новое.

Ада Чэнь, врач. Сестра, ищущая ответ на вопрос, который задала пятнадцать лет назад.

И я – Сибила Кейн. Мать, пытающаяся опровергнуть последние слова своей дочери.

Семь человек – включая меня. Семь причин. Семь надежд, запертых в одном корабле на сорок лет.

Что могло пойти не так?

Вечером я сидела в своей каюте, просматривая досье в последний раз.

Не для проверки – для понимания. Я пыталась увидеть этих людей не как кандидатов, не как функции в экипаже, а как людей. Со своими ранами. Со своими тайнами.

Орсини – спокойный, принявший смерть. Но какой ценой пришло это спокойствие?

Торн – уверенный, верующий. Но какие сомнения прячутся под маской веры?

Нокс – профессиональная, вынужденная. Но что она сделает, когда придётся выбирать?

Сато – испуганная, знающая. Но какие три слова она не смеет произнести?

Дэй – простой, любопытный. Но что скрывается за этой простотой?

Чэнь – тёплая, понимающая. Но какую надежду она прячет от самой себя?

Я закрыла планшет.

За окном каюты медленно поворачивалась Земля – голубой шар в черноте космоса. Дом, который мы оставляли. Мир, который раскалывался на части, пока мы готовились лететь к звёздам.

Через несколько месяцев мы стартуем. Шестеро – нет, семеро – человек в консервной банке, летящей к неизвестности.

Каждый из нас нёс свою тайну. Каждый искал свой ответ.

Найдём ли мы что-нибудь? Или просто сгорим в пустоте, как все цивилизации до нас?

Я не знала.

Но я летела. Потому что не могла не лететь.

Потому что там, у Сферы, был шанс – пусть ничтожный – услышать что-то, кроме тишины.

Что-то, кроме «дальше – пусто».

Браслет на моём запястье тихо светился в темноте – отражение звёзд за иллюминатором. Красный, синий, зелёный – цвета, которые давно потеряли яркость, но не потеряли смысл.

«Это чтобы ты меня не забывала».

Я не забывала.

И я летела – чтобы доказать ей, что она ошибалась.

Или узнать, что она была права.

В любом случае – я летела.

Глава 4: Старт

Орбитальная станция «Архимед», стыковочный модуль 17 марта 2156 года

Двести метров стали.

Я стояла у смотрового окна стыковочного модуля и смотрела на корабль, который должен был стать моим домом – на сорок лет, а может, и навсегда. «Эпилог» висел в пустоте, освещённый прожекторами станции: вытянутый цилиндр с расширением в носовой части и сужением в кормовой, где громоздились дюзы антиматерийных двигателей. В лучах прожекторов его корпус отливал матовым серебром – покрытие для защиты от космического излучения.

Двести метров. Сорок тысяч тонн. Шесть человеческих жизней.

И один вопрос, ради которого всё это было построено.

– Доктор Кейн?

Я обернулась. Техник в оранжевом комбинезоне – молодой, с нервным лицом человека, осознающего историческую значимость момента.

– Шаттл готов. Экипаж собирается в транзитной зоне.

Я кивнула. Бросила последний взгляд на «Эпилог» – на этот металлический кокон, в котором нам предстояло провести остаток наших жизней.

«Этот металл будет моим миром», – подумала я. – «Сорок лет туда. Сорок обратно. Если вернусь».

Если.

Транзитная зона гудела голосами. Журналисты, официальные лица, представители всех трёх фракций – они собрались здесь, чтобы увидеть, как семеро людей отправляются в неизвестность. Камеры парили в воздухе, фиксируя каждый наш шаг. Голографические экраны транслировали церемонию на все уголки Солнечной системы.

Экипаж стоял в ряд на помосте перед шлюзом: Джамаль – спокойный, с руками, сложенными за спиной; Илай – с улыбкой, которая не достигала глаз; Вера – бледная, с взглядом, устремлённым куда-то поверх толпы; Рен – маленькая, нервная, с закушенной губой; Маркус – невозмутимый, как будто происходящее его не касалось; Ада – тёплая, внимательная, единственная, кто смотрел на людей, а не мимо них.

И я. Сибила Кейн, пятьдесят девять лет, ксеноархеолог, автор Теории, которая расколола человечество. Мать мёртвой дочери.

Председатель Ямамото вышел к микрофону. Его голос, усиленный динамиками, разнёсся по залу:

– Сегодня мы становимся свидетелями момента, который войдёт в историю. Экспедиция «Эпилог» – самое амбициозное путешествие в истории нашего вида. Сорок лет до цели. Сорок лет обратно. Восемьдесят лет – целая человеческая жизнь – ради ответа на вопрос, который преследует нас с тех пор, как мы впервые подняли глаза к звёздам.

Я не слушала. Я смотрела на Землю – через огромное панорамное окно за спинами толпы. Голубой шар, испещрённый белыми спиралями облаков. Дом. Место, где я родилась, выросла, потеряла всё, что любила.

Место, которое я оставляла.

– …семь храбрецов, готовых пожертвовать всем ради знания…

Храбрецы. Я едва не рассмеялась. Мы не были храбрецами. Мы были беглецами. Каждый из нас бежал от чего-то – от потери, от вины, от пустоты. Сфера была просто достаточно далеко, чтобы побег выглядел как миссия.

– …и пусть их путешествие принесёт ответы, которые так нужны человечеству…

Я смотрела на Землю и думала о Лире.

Где-то там, на Марсе, была её могила. Простой камень в красной пустыне, с именем и датами. Я не была там ни разу с похорон. Не могла заставить себя. Как будто, если я не увижу надгробие – смерть окажется не совсем реальной.

Глупость, конечно. Смерть была реальнее всего остального. Смерть была единственной константой во вселенной, где всё остальное менялось.

– …от имени Совета Человечества, я объявляю экспедицию «Эпилог» официально начатой!

Аплодисменты. Вспышки камер. Крики в толпе – некоторые восторженные, некоторые протестующие. Я видела плакаты Реставраторов: «ЗНАНИЕ УБИВАЕТ». Видела серебристые одежды Трансцендентов: «ДВЕРЬ ОТКРЫТА». Видела слёзы на лицах людей, которых не знала и никогда не узнаю.

Джамаль шагнул к микрофону. Толпа затихла.

– Мы не герои, – сказал он. Голос был ровным, спокойным – голос человека, который давно перестал заботиться о том, что о нём думают. – Мы просто люди, которые хотят узнать. Это всё. Ничего больше.

Он помолчал.

– Когда мы вернёмся – если вернёмся – мир изменится. Вы изменитесь. Мы изменимся. Но одно останется неизменным: мы летим, потому что не можем не лететь. Потому что вопрос важнее ответа. Потому что поиск – это всё, что у нас есть.

Он отступил от микрофона. Ни аплодисментов, ни криков – только тишина. Толпа смотрела на нас, и в этой тишине было что-то, чего я не ожидала.

Уважение. Или, может быть, страх.

Шлюз за нашими спинами открылся. Пора.

Шаттл был маленьким – шесть кресел в два ряда, узкие иллюминаторы, запах рециркулированного воздуха. Мы пристегнулись молча; никто не хотел говорить. Снаружи, за толстым стеклом, станция «Архимед» медленно отдалялась – и вместе с ней последняя ниточка, связывавшая нас с домом.

Шаттл развернулся, и я увидела «Эпилог» вблизи.

Он был… красив. Странная мысль, но правдивая. Двести метров стали, рассчитанной на вечность, – и в этих линиях, в этих пропорциях была своя эстетика. Эстетика функции, возведённой в абсолют. Ничего лишнего. Ничего случайного. Каждый болт, каждый сварной шов – результат расчётов, которые должны были сохранить нам жизнь на протяжении восьмидесяти лет.

Или убить нас быстро, если расчёты окажутся неверны.

Стыковка прошла гладко – мягкий толчок, щелчок захватов, шипение выравнивающегося давления. Шлюз открылся, и мы вплыли внутрь.

Первое, что я почувствовала, – запах.

Новый корабль пах металлом, пластиком, чем-то химическим, чему я не знала названия. Запах чистоты, стерильности, отсутствия жизни. Это был запах места, которое ещё не стало домом – потому что дом пахнет людьми, которые в нём живут. Их едой, их потом, их дыханием. «Эпилог» пах пустотой.

Пока пустотой.

– Добро пожаловать на борт, – раздался голос из динамиков. Мягкий, нейтральный, лишённый пола и возраста. – Я «Харон», бортовой искусственный интеллект. Все системы функционируют в штатном режиме. До старта – сорок три минуты.

Харон. Перевозчик душ в царство мёртвых. Кто-то в комитете по наименованию обладал мрачным чувством юмора.

Мы разошлись по кораблю – каждый в свою каюту, чтобы подготовиться к разгону. Я шла по коридорам и касалась стен, как слепой касается стен незнакомого дома. Гладкий металл под пальцами. Мягкий свет, льющийся из скрытых источников. Тишина, нарушаемая только гулом систем жизнеобеспечения.

Этот металл будет моим миром.

Коридор вёл в носовую часть – туда, где располагались жилые отсеки. Шесть кают, каждая двенадцать квадратных метров. Койка, рабочий стол, встроенный шкаф, иллюминатор. Минимум необходимого, максимум функциональности. Тюремная камера, замаскированная под жилое помещение.

Или, может быть, монашеская келья. В зависимости от точки зрения.

Моя каюта была в конце коридора. Я вошла, закрыла дверь, села на койку. Иллюминатор показывал космос – черноту, усыпанную звёздами. Где-то там, в сорока световых годах, была Сфера. Точка, к которой мы летели. Ответ – или ещё один вопрос.

Я подняла руку, посмотрела на браслет.

Красный, синий, зелёный. Цвета давно выцвели, нити истрепались. Восемнадцать лет он был на моём запястье – каждый день, каждую ночь. Единственная физическая связь с Лирой, которая у меня осталась.

Я закрыла глаза.

Орбитальная станция «Деметра», система Тау Кита. Восемнадцать лет назад.

Я возвращалась с раскопок Кристаллических Архитекторов – три месяца в руинах, три месяца вдали от дома. Руки всё ещё помнили текстуру выращенных кристаллов, глаза – странный преломлённый свет их мёртвых городов. Я была измотана, счастлива, полна открытий, которые нужно было записать, проанализировать, опубликовать.

И соскучилась. Боже, как я соскучилась.

Лира ждала меня в доке – маленькая фигурка в слишком большом комбинезоне, с растрёпанными волосами и чем-то зажатым в кулаке. Восемь лет. Она казалась такой маленькой после трёх месяцев среди руин цивилизации, строившей здания размером с горы.

– Мама!

Она бросилась ко мне по коридору, и я едва успела опуститься на колени, чтобы поймать её. Она врезалась в меня, обхватила руками шею, прижалась так крепко, что стало трудно дышать.

– Мама, мама, мама…

– Я здесь, малышка. Я вернулась.

– Ты так долго! Папа говорил, что ты вернёшься, но ты так долго!

Три месяца. Вечность для ребёнка.

Лира отстранилась, посмотрела на меня своими огромными глазами – моими глазами, тёмными, слишком серьёзными для её возраста.

– Мама, я сделала тебе подарок.

Она протянула кулак, раскрыла ладонь. Там лежал браслет – переплетённые нити, красные, синие, зелёные. Неровный, кривой, с узелками, которые не удалось спрятать. Идеальный.

– Это чтобы ты меня не забывала. Когда улетаешь.

Я взяла браслет. Нити были тёплыми от её ладони. Я надела его на запястье – он едва налез, детские руки плели для детских рук.

– Я никогда тебя не забываю, Лира.

– Правда?

– Правда.

Она обняла меня снова – крепко, отчаянно, как будто боялась, что я растворюсь в воздухе.

– Ты же вернёшься? Всегда?

– Всегда.

Я солгала. Я не знала, что лгу – тогда ещё не знала. Но это была ложь. Потому что я не вернулась. Не успела. Потому что в следующий раз, когда я увидела Лиру, она лежала в гробу, а я держала записку, которую она оставила.

Семь слов. Семь слов, которые убили её.

И браслет на моём запястье – единственное, что осталось от обещания, которое я не сдержала.

– Доктор Кейн? – Голос Харона вырвал меня из воспоминаний. – До старта пятнадцать минут. Пожалуйста, займите своё место в командном модуле.

Я открыла глаза. За иллюминатором космос остался неизменным – чёрный, равнодушный, бесконечный.

Я встала, провела пальцами по браслету. Нити были шершавыми под подушечками пальцев – старыми, истрёпанными, но всё ещё целыми.

«Это чтобы ты меня не забывала».

Я не забыла.

Я летела к звёздам, чтобы доказать, что ты ошибалась.

Командный модуль располагался в носовой части «Эпилога» – полусфера из усиленного стекла, дающая обзор на сто восемьдесят градусов. Шесть кресел, расположенных полукругом вокруг центральной консоли. Голографические дисплеи, мерцающие данными. И вид – вид, от которого перехватывало дыхание.

Земля висела перед нами – огромная, сине-белая, живая. Я видела очертания континентов сквозь облака: Африку, повёрнутую к нам; край Европы; бесконечный простор Атлантики. Где-то там, невидимый отсюда, был Марс – красная точка, на которой я родилась и на которой похоронила дочь.

Экипаж уже занял места. Джамаль – в центральном кресле, руки на подлокотниках, взгляд устремлён на Землю. Илай – слева от него, с закрытыми глазами и шевелящимися губами, беззвучно произносящий что-то, похожее на молитву. Вера – справа, бледная, с руками, вцепившимися в ремни безопасности. Рен – у бокового дисплея, нервно постукивающая пальцами по панели. Маркус – у инженерной консоли, проверяющий показания систем. Ада – в кресле у медицинского терминала, внимательно наблюдающая за всеми нами.

Я заняла своё место – между Адой и Рен, у научной консоли.

– Экипаж в сборе, – сказал Джамаль. Его голос был ровным, как будто он объявлял о начале обычной смены. – Харон, статус систем.

– Все системы в норме, капитан. Антиматерийные двигатели заряжены. Курс рассчитан. Время до старта – восемь минут.

Восемь минут.

Восемь минут, и мы отправимся в путешествие, которое продлится дольше, чем жизнь большинства цивилизаций. Восемь минут, и между нами и Землёй начнёт расти расстояние – сначала километры, потом тысячи, миллионы, световые годы. Расстояние, которое невозможно преодолеть в обратном направлении, потому что время движется только вперёд, и каждая секунда уносит нас всё дальше от того, что мы оставляем.

Я смотрела на Землю и думала о всех людях, которых оставляла. О коллегах, которые продолжат исследования без меня. О студентах, которые станут учёными и состарятся, пока я буду спать в криокамере. О Дэвиде – бывшем муже, которого не видела годами и которого, вероятно, не увижу больше никогда.

О Лире.

Её я оставляла давно – каждый раз, когда улетала на очередные раскопки. «Это ради тебя», – говорила я себе. «Ради её будущего». А потом её будущее закончилось, и все мои оправдания рассыпались в прах.

Теперь я улетала окончательно. Не на три месяца, не на год – на восемьдесят лет. К тому времени, когда я вернусь – если вернусь – от мира, который я знала, не останется ничего. Люди, которых я знала, будут мертвы. Города изменятся. История продолжится без меня.

И Лира всё ещё будет мертва. Это единственное, что останется неизменным.

– Пять минут, – объявил Харон.

Я закрыла глаза.

– Три минуты.

Джамаль повернулся к нам – медленно, обводя взглядом каждого члена экипажа.

– Я не мастер речей, – сказал он. – И не буду притворяться. Но есть кое-что, что я хочу сказать, прежде чем мы отправимся.

Он помолчал.

– Мы все здесь по своим причинам. У каждого – своя история, своя боль, свой вопрос. Я не знаю всех ваших причин, и не спрашиваю. Это не моё дело.

Его взгляд остановился на мне – на секунду, не дольше.

– Но одно я знаю точно: мы летим вместе. Сорок лет в одной банке. Это дольше, чем большинство из нас прожили на Земле. К концу этого путешествия мы либо будем семьёй, либо будем мертвы.

Он выпрямился в кресле.

– Я выбираю семью.

Тишина. Я смотрела на него – на этого старого капитана, который потерял всех близких и всё ещё находил силы двигаться вперёд. В его глазах не было надежды – только спокойствие. Спокойствие человека, который давно перестал бояться.

– Одна минута, – сказал Харон.

Джамаль положил руки на подлокотники.

– «Эпилог» к старту готов.

Разгон начался мягко – едва ощутимое давление, прижимающее к спинке кресла. Антиматерийные двигатели работали плавно, без рывков; инженеры Консорциума знали своё дело.

На главном дисплее появилась траектория – длинная кривая, уходящая от Земли к краю Солнечной системы. Первая фаза: разгон до 0.25 скорости света. Вторая фаза: крейсерский полёт. Третья фаза: торможение у цели. Сорок лет, разбитые на три этапа, каждый из которых мог убить нас десятком разных способов.

Земля начала отдаляться.

Сначала медленно – казалось, мы едва движемся. Но цифры на дисплее говорили другое: 100 км/с, 200, 500. Скорость росла, и вместе с ней росло расстояние между нами и домом.

Я смотрела на Землю. На голубой шар, который становился всё меньше. На облака, которые сливались в белую дымку. На континенты, которые превращались в неразличимые пятна.

Где-то там – станции, города, люди. Девять миллиардов человеческих существ, занятых своими жизнями, своими проблемами, своими надеждами и страхами. Они смотрели на нас – или не смотрели, занятые чем-то более важным. Для них мы были строчкой в новостях, исторической сноской, семерыми безумцами, летящими в никуда.

Для меня они были всем, что я оставляла.

Давление усилилось – двигатели вышли на полную мощность. Перегрузка вдавливала в кресло, делала каждый вдох усилием. Голова кружилась, в ушах стучало – кровь пыталась приспособиться к нагрузке, для которой человеческое тело не было создано.

– Перегрузка два g, – сообщил Харон. – В пределах нормы. Продолжительность фазы активного разгона – четыре часа.

Четыре часа. Четыре часа, и мы наберём скорость, достаточную для того, чтобы покинуть Солнечную систему. Четыре часа, и расстояние до Земли станет непреодолимым.