Протокол Угасания

Голос Омеги сидел в центре круглой комнаты, скрестив ноги, закрыв глаза. Вокруг него – десятки последователей, в таких же серебристых одеждах, в таких же позах. Они дышали синхронно – вдох, выдох, вдох, выдох – и комната пульсировала этим ритмом, как сердце огромного организма.

Голос Омеги открыл глаза. Камера приблизилась – любительская съёмка, кто-то из последователей нарушил правила и записал ритуал – и я увидела его лицо: гладкое, почти безвозрастное, с глазами, которые казались слишком светлыми, слишком прозрачными.

– Братья и сёстры, – начал он. Его голос был мягким, обволакивающим, и в нём не было ничего от крикливого пафоса Грина или академической сдержанности Чжан. – Сегодня мы говорим о Пределе.

Пауза. Дыхание вокруг него замедлилось.

– Предел – это слово, которое использует доктор Кейн. – Он произнёс моё имя без осуждения, без раздражения – просто как факт. – Она видит его как стену. Конец дороги. Точку, за которой ничего нет.

Он покачал головой – медленно, почти ласково.

– Но Предел – не стена, братья и сёстры. Предел – это дверь.

Кто-то из последователей издал тихий звук – не слово, скорее вздох. Голос Омеги улыбнулся.

– Молчащие поняли это сорок тысяч лет назад. Они достигли Предела – того момента, когда знание перестаёт приносить радость, когда вопросы теряют смысл, когда жизнь становится повторением уже пережитого. Они могли угаснуть, как все до них. Но они выбрали иначе. Они открыли дверь.

Он поднял руку, указывая вверх – туда, где за стенами станции была пустота космоса, а за ней, в сорока световых годах отсюда, висела Сфера.

– Они построили путь. Для себя – и для нас. Для всех, кто придёт после. Сфера – это не объект; это приглашение. Не ловушка – освобождение. Не конец – начало.

Камера дёрнулась; кто-то заметил съёмку, запись оборвалась.

Я откинулась в кресле.

Трансценденты пугали меня больше, чем Реставраторы или Прогрессисты. Не потому, что они были жестокими – они как раз были самыми мирными из трёх фракций. Не потому, что они были безумными – их логика была по-своему стройной.

Они пугали меня потому, что были правы.

Не во всём. Не в главном. Но в чём-то – да.

Молчащие действительно были другими. Они действительно не оставили тел. Они действительно построили что-то – Сферу, Маяк, арку на горизонте – что указывало на возможность, которой не было у предшественников.

Что, если они действительно нашли дверь?

Что, если Предел – это не конец, а переход?

Что, если Лира…

Нет. Я оборвала мысль, не дав ей оформиться.

Лира мертва. Её тело сожгли, прах развеяли. Она не «перешла» никуда; она просто перестала существовать. И никакие красивые слова о дверях и освобождении не изменят этого факта.

Но.

Но если Сфера – это действительно что-то, а не просто физическая аномалия? Если Молчащие действительно ушли куда-то, а не просто исчезли? Если там, у Сферы, есть ответ – настоящий ответ, не вера, а знание?

Тогда я должна его найти.

Не ради Трансцендентов. Не ради Прогрессистов или Реставраторов. Не ради человечества.

Ради Лиры. Ради её семи слов. Ради возможности – пусть ничтожной – сказать ей: ты ошиблась. Дальше – не пусто.

Три дня пролетели в подготовке.

Я писала отчёты, редактировала презентации, отвечала на запросы Совета. Формальности, бюрократия, бесконечный обмен документами – всё то, что делает возможными великие свершения и одновременно душит их в зародыше.

Экспедиция «Эпилог» существовала пока только на бумаге. Корабль был построен – «Эпилог», двести метров стали и антиматерии, способный разогнаться до четверти световой скорости. Маршрут был рассчитан – сорок лет до Сферы, с промежуточной остановкой у Станции 27-Дельта, исследовательского поста Инженеров Бездны. Научная программа была составлена – изучение Сферы, контакт (если возможен), сбор данных.

Но люди ещё не были отобраны. Финансирование ещё не было утверждено. И – главное – Совет ещё не принял решение о том, нужна ли эта экспедиция вообще.

В день слушаний я проснулась в четыре утра и поняла, что больше не засну.

Каюта на «Архимеде» была тесной – койка, стол, шкаф, иллюминатор. Всё, что нужно для жизни, ничего лишнего. Я жила так уже семь лет, с тех пор как оставила квартиру на Марсе, которую делила с призраком дочери.

Я встала, умылась, оделась. Строгий костюм, тот, в котором я выступала перед Советом раньше. Тёмно-синий, почти чёрный. Цвет авторитета, цвет серьёзности.

Браслет на запястье – выцветший, истрёпанный – не вписывался в образ. Я подумала: может, снять его? Спрятать под рукав?

Нет. Он останется. Пусть видят.

Пусть знают, что я – не просто учёный, представляющий проект. Я – мать, потерявшая дочь. Человек, который платит за своё знание каждый день.

Шаттл до Земли отходил в шесть.

Зал Совета Человечества располагался в Женеве, в здании, которое когда-то принадлежало ООН. Старая архитектура, модернизированная для нового века: стеклянные стены, голографические дисплеи, кресла с нейроинтерфейсами для делегатов, которые предпочитали участвовать виртуально.

Я стояла в центре полукруга, окружённая лицами – живыми и голографическими. Триста двадцать делегатов, представляющих все регионы и колонии Солнечной системы. Три сотни пар глаз, смотрящих на меня.

Когда-то это пугало. Теперь – нет. После того как ты теряешь ребёнка, публичные выступления перестают казаться чем-то страшным.

– Доктор Кейн, – произнёс председатель, пожилой мужчина с серебряной гривой волос и голосом, привыкшим к большим залам. – Вам слово.

Я кивнула и активировала свою презентацию. За моей спиной развернулась голограмма – город Молчащих, вид сверху.

– Семь лет назад, – начала я, – я представила этому Совету Теорию Когнитивной Энтропии. Я описала паттерн, который прослеживается через двадцать семь цивилизаций за четыре миллиарда лет галактической истории. Я предупредила, что человечество движется к той же судьбе.

Пауза. Я обвела взглядом зал.

– Сегодня я здесь не для того, чтобы повторять предупреждения. Сегодня я здесь, чтобы предложить действие.

Голограмма изменилась – теперь она показывала Маяк, спиральные символы на его поверхности, линии, сходящиеся в точку за пределами планеты.

– Молчащие были последней из двадцати семи цивилизаций. Они знали о судьбе предшественников. Они изучали руины, искали объяснения, пытались найти альтернативу. И они – единственные – не оставили тел.

Я позволила этим словам повиснуть в воздухе.

– Все остальные цивилизации угасли на месте. Транспорт застывал на полпути, пища оставалась на столах, тела – в рабочих позах. Но города Молчащих пусты. Миллионы оболочек – сброшенных форм – и ни одного тела.

Голограмма сменилась на карту: точка, обозначенная как «Система Молчащих», и линия, тянущаяся от неё к другой точке – в межзвёздной пустоте.

– Неделю назад я обнаружила, что архитектура города Молчащих содержит закодированные координаты. Все улицы, все структуры указывают наружу – к этой точке. – Я коснулась голограммы, увеличивая целевую область. – Сорок световых лет от Земли. Межзвёздное пространство. Там находится объект, который мы называем Сферой.

Шёпот прошёл по залу. Большинство делегатов знали о Сфере – информация была засекречена, но утечки случались постоянно. Но слышать официальное подтверждение связи между Сферой и Молчащими – это было другое.

– Сфера – объект диаметром около тысячи километров, – продолжила я. – Её масса, температура и другие характеристики не соответствуют никаким известным природным явлениям. Зонды, приближающиеся к ней, теряют связь. Зонды, возвращающиеся из пограничной зоны, содержат данные, которые… – Я замялась, подбирая слова. – Данные, которые не должны существовать.

Голограмма показала текст – сообщение из памяти «Кассандры-7». Я не стала зачитывать его вслух; делегаты могли прочитать сами.

– Я прошу Совет утвердить экспедицию к Сфере, – сказала я. – Корабль готов. Маршрут рассчитан. Научная программа составлена. Мы можем стартовать в течение года.

Молчание.

Потом – руки, поднимающиеся по всему залу. Вопросы, возражения, комментарии – стандартная процедура для любого крупного проекта.

Председатель указал на делегата в первом ряду – женщину с резкими чертами лица и холодными глазами.

– Доктор Кейн, – она не представилась; я знала её и так: Хелена Вострикова, представитель Консорциума. – Вы просите Совет финансировать экспедицию, которая займёт восемьдесят лет – сорок туда, сорок обратно. Экипаж состарится и, вероятно, умрёт, прежде чем мы получим результаты. Как вы оправдываете такие затраты?

Я ожидала этого вопроса.

– Корабль «Эпилог» оборудован криогенными камерами, – ответила я. – Экипаж проведёт большую часть путешествия в анабиозе. Биологическое старение за сорок лет полёта составит около пяти лет. Это позволит им вернуться – если они вернутся – в работоспособном состоянии.

– Если они вернутся, – повторила Вострикова, делая акцент на «если». – Вы сами сказали: зонды теряют связь при приближении к Сфере. Что гарантирует, что экипаж не потеряет связь тоже? Или что-то хуже?

– Ничего не гарантирует.

Мой ответ вызвал волну шёпота.

– Я не собираюсь лгать Совету, – продолжила я. – Это опасная миссия. Возможно, смертельная. Но мы изучаем объект, который существует сорок тысяч лет. Объект, который связан с единственной цивилизацией, нашедшей альтернативу угасанию – или, по крайней мере, альтернативу смерти на месте. Если есть шанс понять, что Молчащие обнаружили, если есть шанс найти… – Я запнулась. – Найти выход. Не должны ли мы его использовать?

Вострикова не ответила. Она откинулась в кресле, её лицо оставалось непроницаемым.

Следующий вопрос пришёл с другой стороны зала – от молодого делегата с нервным лицом:

– Доктор Кейн, вы упомянули данные, которые «не должны существовать». Можете объяснить подробнее?

Я посмотрела на текст, всё ещё висящий в голограмме. «Она выберет правильно». «Три слова – начало. Семь слов – конец».

– Зонд «Кассандра-7» провёл в пограничной зоне Сферы три десятых секунды, – сказала я. – При анализе его памяти обнаружен текстовый файл, созданный самим зондом, но датированный будущим. Две тысячи сто девяносто восьмым годом.

Шёпот усилился.

– Это невозможно, – произнёс кто-то.

– Согласна. И тем не менее файл существует. Более того – его содержание меняется. Каждый повторный анализ обнаруживает дополнения, которых не было раньше.

– Что это значит?

Я развела руками.

– Я не знаю. Никто не знает. Может, это артефакт временно́й аномалии. Может, Сфера способна влиять на причинно-следственные связи. Может, это что-то, что наша физика не способна описать. – Я посмотрела прямо в камеру, зная, что миллионы людей смотрят трансляцию прямо сейчас. – Единственный способ узнать – долететь и посмотреть.

Вопросы продолжались ещё час. Технические детали, финансовые выкладки, вопросы безопасности. Я отвечала на автомате, большая часть моего разума была сосредоточена на одном человеке – Хелене Востриковой, которая молчала, наблюдая, выжидая.

Консорциум. Мегакорпорация, контролирующая шестьдесят процентов космической инфраструктуры. Они финансировали строительство «Эпилога» – частично, неофициально, через сеть подставных компаний. Они хотели участвовать в экспедиции. Вопрос был – на каких условиях.

Когда поток вопросов иссяк, председатель объявил перерыв.

Она нашла меня в коридоре, возле автомата с кофе.

– Доктор Кейн.

Вострикова стояла в нескольких шагах, сложив руки на груди. Вблизи она выглядела старше, чем в зале, – мелкие морщины у глаз, седина в тщательно уложенных волосах. Но глаза были те же: холодные, расчётливые, видящие на три хода вперёд.

– Госпожа Вострикова.

– Можно просто Хелена. – Она подошла ближе, достала из кармана мятную пастилку, положила в рот. – Хорошее выступление. Эмоциональное. Совету нравятся эмоции.

– Я говорила правду.

– Конечно. – Она улыбнулась – тонко, без тепла. – Правда – отличный инструмент, когда умеешь им пользоваться. Вы умеете.

Я молчала, ожидая продолжения.

– Совет одобрит экспедицию, – сказала Вострикова. – Это очевидно. Слишком много политического давления: Реставраторы хотят что-то взорвать, Прогрессисты хотят что-то построить, Трансценденты хотят что-то обожествить. Экспедиция даёт всем надежду – или хотя бы повод подождать.

– Но?

– Но финансирование – проблема. Совет контролирует сорок процентов необходимых ресурсов. Ещё двадцать пять – частные доноры, которых вы уже нашли. Остаётся тридцать пять.

– И Консорциум готов покрыть эту разницу.

– Консорциум готов обсудить условия.

Я поставила чашку на край автомата. Кофе остывал; я не сделала ни глотка.

– Какие условия?

Вострикова достала из кармана маленький планшет, протянула мне.

– Право первого доступа к данным. Двадцать четыре часа до публикации. Право вето на информацию, способную дестабилизировать рынки или общественный порядок. И… – Она сделала паузу. – Наблюдатель на борту.

Я посмотрела на планшет. Юридический текст, страниц двадцать, мелким шрифтом.

– Наблюдатель.

– Один из членов экипажа будет представлять интересы Консорциума. Учёный – настоящий, с безупречными квалификациями. Не шпион. Просто… человек, который будет докладывать нам о ходе миссии.

– И если миссия обнаружит что-то, что Консорциум сочтёт «дестабилизирующим»?

Вострикова пожала плечами – жест, который не вязался с её ледяным образом.

– Тогда мы обсудим, как лучше донести эту информацию до общественности. Или не донести.

– Вы хотите контролировать знание.

– Мы хотим контролировать последствия знания. – Она наклонилась ближе; я почувствовала запах мяты от её дыхания. – Вы видели, что случилось после вашей Теории, доктор Кейн. Три фракции, рвущие человечество на части. Двести тысяч самоубийств в год. Теракты. Истерия. Вы действительно хотите повторить это – в масштабе галактики?

Я молчала.

– Консорциум – не враг, – продолжила Вострикова. – Мы не хотим похоронить правду. Мы хотим, чтобы правда не похоронила нас.

Она отступила на шаг.

– У вас есть три дня на размышление. Потом предложение будет отозвано.

Она ушла, не оглядываясь.

Я стояла в коридоре, сжимая планшет с контрактом, и думала о том, что она сказала.

«Вы видели, что случилось после вашей Теории».

Да. Я видела.

Сто семнадцать человек погибли в первую неделю после публикации – волна самоубийств, которую потом назвали «шоком Кейн». Ещё тысячи – в последующие месяцы. Синдром угасания, который раньше был редкостью, стал эпидемией. Как будто само знание о неизбежности финала ускоряло его приход.

Лира была одной из тех тысяч. Не первой, не последней – просто одной из многих.

Но для меня она была единственной.

Я посмотрела на планшет. «Право вето на дестабилизирующую информацию». Красивые слова для цензуры.

Если бы кто-то подверг цензуре мою Теорию – Лира была бы жива?

Может быть. Может быть, нет. Она нашла черновик, не официальную публикацию. Она узнала правду раньше других – и заплатила за это раньше других.

Но сколько людей были спасены тем, что узнали? Сколько приняли меры предосторожности, изменили образ жизни, нашли смысл в борьбе с неизбежным?

Я не знала. Никто не знал. Статистика считала мёртвых; живых – нет.

Консорциум хотел контролировать информацию. Консорциум считал, что знание – опасное оружие, которое нужно держать под замком.

Может, они были правы.

Может, моя Теория убила больше людей, чем спасла.

Может, я должна была промолчать – тогда, семь лет назад.

Я сунула планшет в карман и пошла обратно в зал.

После перерыва дебаты возобновились.

Делегаты обсуждали бюджет, сроки, риски. Представители колоний требовали гарантий, что экспедиция не отвлечёт ресурсы от текущих проектов. Представители Земли требовали гарантий, что результаты будут доступны всем, а не только тем, кто платит.

Я слушала вполуха, мой разум был занят другим.

Наблюдатель на борту. Человек Консорциума. Кто-то, кто будет следить за каждым шагом, докладывать о каждом открытии.

Кто-то, кто может саботировать миссию, если решит, что её результаты «дестабилизируют» рынки.

Но без Консорциума – нет экспедиции. Они контролировали производство антиматерии – единственного топлива, способного разогнать «Эпилог» до нужной скорости. Без них корабль останется на орбите, красивый и бесполезный, как памятник несбывшимся мечтам.

Сделка с дьяволом. Или, точнее, сделка с корпорацией – что в современном мире почти одно и то же.

– Доктор Кейн.

Я подняла голову. Председатель смотрел на меня.

– Совет готов к голосованию. Но прежде – у вас есть что добавить?

Я встала. Триста двадцать пар глаз снова обратились ко мне.

– Да, – сказала я. – Одно.

Я вышла в центр зала, туда, где голограмма всё ещё показывала карту – Землю, Сферу, сорок световых лет между ними.

– Я потеряла дочь, – произнесла я. Голос не дрогнул; я репетировала это предложение тысячи раз – в голове, в темноте, в бессонные ночи. – Семь лет назад, в день моей презентации перед этим Советом. Она прочитала мою Теорию и решила, что дальше – пусто. Что нет смысла продолжать, если финал известен.

Тишина в зале была абсолютной.

– Она была неправа, – продолжила я. – Я верю в это. Я должна верить в это. Потому что если она была права – то всё, что мы делаем здесь, бессмысленно. Вся наша наука, все наши мечты, все наши надежды – просто отсрочка перед неизбежным концом.

Я указала на карту.

– Там, у Сферы, есть что-то. Я не знаю, что именно. Не знаю, хорошее оно или плохое, опасное или спасительное. Но я знаю, что Молчащие нашли его – и не угасли, как все остальные. Они ушли. Куда-то. К чему-то. Через что-то.

Я опустила руку.

– Я прошу Совет дать мне шанс узнать, куда. Не ради человечества – хотя это тоже важно. Ради моей дочери. Ради возможности доказать ей – пусть она уже не услышит, – что она ошиблась. Что дальше – не пусто.

Я вернулась на своё место.

Голосование заняло три минуты.

Двести восемьдесят семь голосов «за». Тридцать три «против».

Экспедиция «Эпилог» была утверждена.

После голосования я нашла Вострикову в том же коридоре, у того же автомата.

– Красивая речь, – сказала она вместо приветствия. – Манипулятивная, но красивая.

Я достала планшет из кармана.

– Я принимаю условия Консорциума.

Вострикова подняла бровь.

– Быстро.

– У меня нет выбора. – Я положила планшет на край автомата, рядом с её чашкой. – Вы это знаете. Я это знаю. Давайте не притворяться, что это переговоры.

Она посмотрела на меня – долго, оценивающе.

– Вы мне нравитесь, доктор Кейн. Честность – редкое качество.

– Я не честная. Я просто устала врать.

Вострикова усмехнулась – впервые за весь день.

– Это и есть честность. В определённом возрасте.

Она взяла планшет, пролистала страницы.

– Наблюдатель будет выбран из числа кандидатов, одобренных обеими сторонами. Учёный с безупречной репутацией. Никто не заподозрит.

– Я знаю, кого вы выберете, – сказала я. – Вера Нокс. Астрофизик. Семья на орбитальной станции «Гелиос-7», контракт на жизнеобеспечение истекает через пять лет после старта.

Вострикова не изменилась в лице.

– Вы хорошо подготовились.

– Я не глупая, госпожа Вострикова. Я знаю, как работает Консорциум. Шантаж через контракты на жизнеобеспечение – ваш стандартный метод. Вера Нокс – идеальная кандидатура: блестящий учёный, которая сделает всё, чтобы защитить своих детей.

– И что вы собираетесь с этим делать?

Я пожала плечами.

– Ничего. Она – хороший выбор. Она действительно блестящий учёный. И она будет делать свою работу – настоящую работу, не только докладывать вам. Это всё, что мне нужно.

Вострикова наклонила голову, словно увидела меня впервые.

– Вы полны сюрпризов, доктор.

– Я просто стара, госпожа Вострикова. Достаточно стара, чтобы выбирать битвы, которые стоит вести. – Я повернулась к выходу. – Пришлите финальный контракт. Я подпишу.

Я ушла, не оглядываясь. За спиной – её взгляд, тяжёлый и задумчивый.

Шаттл обратно на «Архимед» отходил в полночь.

Я сидела у иллюминатора, смотрела, как Земля уменьшается внизу – голубой шар, окутанный облаками, всё ещё красивый, несмотря на всё, что творилось на его поверхности. Где-то там горели серверные фермы. Где-то там люди требовали вживить себе импланты счастья. Где-то там молились Сфере.

А я – летела обратно, к своей работе, к своим данным, к своему плану.

Экспедиция утверждена. Финансирование обеспечено. Цена – наблюдатель на борту, и право Консорциума решать, что человечество узнает, а что нет.

Сделка с дьяволом. Но какой у меня был выбор?

Без Консорциума – нет антиматерии. Без антиматерии – нет полёта. Без полёта – нет ответов. Без ответов – записка Лиры остаётся последним словом. «Дальше – пусто».

Я не могла этого допустить.

Браслет на запястье мягко светился в темноте каюты – отражение огней за иллюминатором играло на выцветших нитях. Красный, синий, зелёный – цвета, которые когда-то были яркими, а теперь стали почти неразличимы.

«Это чтобы ты меня не забывала».

Я не забывала.

И я летела – чтобы доказать ей, что она ошибалась. Что дальше – не пусто. Что там, у Сферы, есть что-то, что стоит искать.

Что-то, что стоит сорока лет полёта и сделки с дьяволом.

Что-то, что – может быть – искупит мою вину.

За окном Земля превратилась в точку среди звёзд.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть.

Сон не шёл. Но это было нормально.

Сон не шёл уже семь лет.

Глава 3: Экипаж

Орбитальная станция «Архимед», центр подготовки экспедиции 3 ноября 2156 года

Досье лежали передо мной веером – двадцать три папки, двадцать три жизни, сжатые до цифр, дат и характеристик. Лучшие из лучших: астронавты, учёные, инженеры, прошедшие первичный отбор из четырёх тысяч кандидатов. Элита человечества, готовая провести сорок лет в консервной банке ради шанса увидеть то, чего никто не видел.

Или умереть, пытаясь.

Комиссия по отбору состояла из пяти человек: я – как научный руководитель экспедиции; адмирал Ковальски – представитель Космического командования; доктор Эрнандес – глава медицинской службы; Хелена Вострикова – наблюдатель от Консорциума; и председатель Ямамото – от Совета Человечества. Пять голосов, пять повесток дня, пять разных представлений о том, каким должен быть идеальный экипаж.

Мы заседали уже третий день. За окном конференц-зала медленно поворачивалась Земля – безразличная к нашим спорам, решениям, надеждам.

– Следующий кандидат, – объявил Ямамото, сверяясь со списком. – Джамаль Орсини, капитан. Командный опыт – двадцать три года. Семь межпланетных миссий, включая первую экспедицию к системе Тау Кита.

Голограмма в центре стола ожила, показывая лицо: мужчина за шестьдесят, седой, морщинистый, с глазами, которые видели слишком много. Шрамы на руках – следы сотен ремонтов в условиях, где ошибка означала смерть. Спокойное выражение человека, который давно перестал бояться.

– Пригласите его, – сказала я.

Джамаль Орсини вошёл в комнату так, как входят люди, привыкшие к командованию: уверенно, но без показухи. Он был ниже, чем я представляла по записям, – сказывались годы в условиях пониженной гравитации. Но в его движениях чувствовалась сила, не физическая – внутренняя. Сила человека, который знает, кто он такой.

Он сел напротив нас, сложил руки на столе. Ждал.

– Капитан Орсини, – начал Ямамото, – благодарим вас за согласие участвовать в отборе. У комиссии есть несколько вопросов.

Орсини кивнул. Его лицо оставалось неподвижным.

Ковальски, как обычно, взял инициативу:

– Капитан, ваш послужной список безупречен. Но я хочу понять мотивацию. Вам шестьдесят один год. Экспедиция займёт минимум восемьдесят лет – сорок туда, сорок обратно. Даже с учётом криосна, вы вернётесь глубоким стариком. Если вернётесь. Почему вы хотите лететь?

Пауза. Орсини посмотрел на адмирала – прямо, без вызова.

– Потому что хочу умереть в движении, – сказал он. – А не в кресле.

Молчание повисло над столом. Ковальски нахмурился.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть, адмирал.

Я подалась вперёд, привлекая внимание.

– Капитан Орсини, я читала ваше досье. Ваши родители выбрали «мягкий уход» в 2138 году. Ваша сестра – в 2144-м. Ваш сын Маркос – в 2151-м.