Протокол Угасания

Я сказала ей, что мы поговорим позже. Когда она станет старше.

Она стала старше. Мы не поговорили. Она прочитала мой черновик, и он стал её ответом – ответом, которого я не дала.

Я закрыла глаза.

Воспоминания приходили непрошеными, как всегда в это время суток, в этой тишине, когда нечем было занять руки и разум. Лира в восемь лет, плетущая браслет из ниток, высунув язык от сосредоточенности. Лира в двенадцать, показывающая мне свои первые рисунки – абстрактные, странные, талантливые. Лира в семнадцать, кричащая: «Ты любишь мёртвых больше, чем живых!» Лира в двадцать шесть, за неделю до смерти, в видеозвонке, который я прокручивала в голове тысячи раз:

«Мама, я тебя люблю».

Она редко говорила это вслух. Мы обе редко говорили такие вещи – не из холодности, из какой-то неловкости, как будто слова слишком большие для того, что за ними стоит. Но в тот раз она сказала. А я ответила машинально, не придав значения, потому что готовилась к презентации, потому что думала о графиках и уравнениях, потому что была занята, как всегда.

«Мама, я тебя люблю».

«Я тебя тоже люблю».

«Я знаю».

Она улыбнулась. Странно, отстранённо, как человек, который уже принял решение и смотрит на мир из-за невидимой границы. Я заметила это только потом, когда перематывала запись снова и снова, выискивая знаки, которые должна была увидеть тогда.

Я открыла глаза.

На экране терминала светились координаты Сферы – точка в пустоте, к которой указывал Маяк Молчащих. Точка, где зонды теряли связь. Точка, откуда приходили сообщения из будущего.

«Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Какой выбор? Чей?

Я думала об этом семь лет. Не непрерывно – это свело бы меня с ума – но постоянно, фоном, как шум крови в ушах. Молчащие ушли. Куда? Сфера что-то делает. Что? Послание говорит о выборе. Каком?

Теория Когнитивной Энтропии описывала болезнь, но не лечение. Двадцать семь цивилизаций угасли одинаково – значит ли это, что угасание неизбежно? Или существует альтернатива, которую никто не нашёл? Молчащие были последними; они знали о судьбе предшественников. Они изучали руины, искали ответы. И они не оставили тел.

Они либо нашли выход. Либо создали самую грандиозную ловушку в истории Галактики.

Я должна была узнать.

Не ради человечества – эта мотивация была слишком абстрактной, слишком далёкой от того, что я чувствовала. Ради неё. Ради Лиры. Ради её семи слов, которые я хотела опровергнуть. Ради возможности – пусть ничтожной, пусть иллюзорной – что там, у Сферы, есть что-то, что докажет: дальше – не пусто.

Утро пришло незаметно – на станции, лишённой естественного света, переход от ночи ко дню определялся только изменением освещения в коридорах и гулом пробуждающихся систем. Я провела ночь за терминалом, собирая данные, перепроверяя расчёты, строя модели.

Координаты были точными. Связь между Маяком и Сферой – неопровержимой. Молчащие не просто знали о Сфере – они строили свой город как указатель, как стрелку компаса, направленную в пустоту.

Но этого было мало.

Мне нужно было понять, что это значит. Приглашение? Предупреждение? Что-то третье?

Я потянулась к планшету с записями о зонде «Кассандра-7». Восемь лет назад он провёл 0,3 секунды в пограничной зоне Сферы – и вернулся с сообщением из будущего. Сообщением, которое менялось со временем, как будто что-то продолжало его писать.

Первый анализ: «Не ищите нас. Мы уже нашли вас».

Кто «мы»? Молчащие? Или что-то другое, что-то, во что они превратились?

«Не ищите нас» – предупреждение. «Мы уже нашли вас» – утверждение. Противоречие? Или две части одного целого?

Второй анализ: добавлено «Она выберет правильно».

«Она». Конкретное местоимение. Не «они», не «оно» – «она». Кто-то определённый. Или что-то определённое, имеющее женский род в представлении того, кто писал сообщение.

Третий анализ: «Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Я смотрела на эту строку так долго, что буквы начали расплываться.

Три слова.

Какие три слова? Начало чего?

Я перебирала варианты. «Не ищите нас» – три слова. Начало сообщения. Но тогда «семь слов – конец» относится к чему? К концу сообщения? «Между ними – выбор» – выбор послушаться предупреждения или проигнорировать его?

Нет. Слишком буквально. Слишком просто.

Я откинулась в кресле, массируя виски. Усталость накатывала волнами – тяжёлая, вязкая, грозящая утянуть на дно. Но я не могла остановиться. Не сейчас.

«Семь слов – конец».

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Семь слов. Записка Лиры.

Я считала их тысячи раз. Прокручивала в голове, искала скрытый смысл, альтернативные прочтения. «Я» – одно слово. «Всё» – одно слово. «Поняла» – одно слово. «Дальше» – одно слово. «Пусто» – одно слово. И между ними – тире, которое разделяет утверждение и вывод, причину и следствие.

Семь слов. Конец.

Конец чего? Жизни Лиры? Или чего-то большего?

Я поднялась, снова принялась мерить лабораторию шагами. Мысли метались, как испуганные птицы, не находя места.

Если «семь слов» – это записка Лиры, то «три слова» – что? Что-то, что предшествовало ей? Что-то, что было началом?

Началом её конца?

Или началом чего-то другого?

Я остановилась.

Три слова.

Когда Лира прочитала мой черновик, она спросила: «Мама, зачем ты изучаешь мёртвых?» Я ответила: «Чтобы мы не стали как они». Она спросила: «А если мы всё равно станем?» Я ответила: «Тогда хотя бы будем знать почему».

Знание. Причина. Почему.

Три концепции. Три ответа на три вопроса. Три слова – в каком-то смысле.

Нет. Это было притянуто за уши. Человеческий разум, ищущий закономерности там, где их нет. Парейдолия смысла.

Но что, если?..

Что, если сообщение было не для человечества, а для меня?

Эта мысль была абсурдной. Сфера – объект размером в тысячу километров, существующий сорок тысяч лет. Послание зонда – артефакт временно́й аномалии, физического феномена, не имеющего отношения к личным трагедиям одного конкретного человека.

Но.

«Она выберет правильно».

«Она».

Я.

Двери лаборатории открылись, и я дёрнулась от неожиданности. В проёме стояла Елена Ортис – администратор исследовательского сектора, женщина, которая ненавидела меня тихой профессиональной ненавистью с тех пор, как я заняла её финансирование под проект Молчащих.

– Доктор Кейн, – она произнесла моё имя так, словно оно было чем-то неприятным на вкус. – Вы здесь всю ночь?

– Работала.

Елена скользнула взглядом по терминалу, по разбросанным записям, по моему лицу – наверняка бледному, с тёмными кругами под глазами.

– Совет Человечества запросил отчёт о ходе подготовки к экспедиции. Они хотят получить его до конца недели.

– Они его получат.

Пауза. Елена не уходила; она стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

– Вы знаете, что говорят? – спросила она наконец.

Я не ответила. Я знала, что говорят. Что я одержима. Что я не оправилась после смерти дочери. Что экспедиция «Эпилог» – это форма самоубийства, растянутого на сорок лет. Что я не должна её возглавлять, потому что мои мотивы – личные, а не научные.

Всё это было правдой. И всё это не имело значения.

– Я просто выполняю свою работу, – сказала я.

Елена хмыкнула – звук, который мог означать что угодно.

– Удачи с отчётом, доктор Кейн.

Она ушла. Двери закрылись.

Я повернулась обратно к терминалу.

Координаты светились на экране – числа, которые обозначали точку в пустоте, цель путешествия, конец пути длиной в сорок лет.

Или начало.

«Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Какой выбор?

Я не знала. Но я собиралась узнать.

К полудню я закончила черновик отчёта для Совета.

Сухие факты: корреляция между геометрией Маяка и координатами Сферы, статистическая значимость 99,7%, вероятность случайного совпадения – пренебрежимо мала. Молчащие знали о Сфере. Молчащие указывали на неё. Сфера, вероятно, связана с их исчезновением.

Я не включила в отчёт свои размышления о трёх словах и семи. Не включила связь с запиской Лиры. Это было слишком личным, слишком субъективным – Совет требовал данных, а не спекуляций.

Но данные без интерпретации – мёртвые числа. Они ничего не значат, пока кто-то не наполнит их смыслом.

Я встала и подошла к иллюминатору. Марс по-прежнему висел в черноте – красный, пыльный, далёкий. Там, под куполом колонии, была комната, которую я арендовала семнадцать лет назад и не посещала семь из них. Там были вещи Лиры – те, что я не смогла выбросить. Там был её планшет с рисунками, которые она делала в двенадцать. Там была её записка – оригинал, кремовая бумага, чёрные чернила, семь слов.

Я не могла туда вернуться. Не сейчас, когда всё так хрупко, когда каждое воспоминание грозит обрушить стены, которые я строила семь лет.

Но когда-нибудь – после экспедиции, после возвращения, если будет возвращение – я вернусь. Встану перед её могилой. Скажу ей то, что не успела сказать при жизни.

Или не скажу. Может быть, слова – не главное. Может быть, достаточно просто быть там, в том месте, где закончилась её жизнь и началась моя одержимость.

Я отвернулась от иллюминатора.

На столе мигал индикатор входящего сообщения – Совет уже прислал подтверждение получения моего предварительного отчёта. Скоро начнутся вопросы, заседания, дебаты. Консорциум захочет участвовать – они всегда хотят участвовать, когда речь идёт о новых технологиях или ресурсах. Прогрессисты будут требовать ускорить подготовку. Реставраторы – остановить её.

Мир раскалывался на части, и моя Теория была одной из трещин.

Но это было не моей проблемой. Моей проблемой была Сфера. Молчащие. Послание.

«Она выберет правильно».

Я выберу. Что бы это ни значило.

Вечером я снова надела нейрошлем и вернулась в город.

На этот раз я не пошла к Маяку. Я хотела увидеть окраины – ту часть, куда указывала вся архитектура, ту границу, за которой город заканчивался и начиналась пустыня.

Улицы становились у́же по мере приближения к периферии. Структуры – ниже, приземистее, функциональнее на вид. Меньше декоративных элементов, больше практичных: хранилища, вероятные лаборатории, что-то похожее на транспортные узлы. Оболочки попадались реже; вместо них – следы активности, которые сложно было интерпретировать: борозды на поверхности улиц, потёртости на стенах, изменения в текстуре материала.

Город жил здесь иначе, чем в центре. Интенсивнее. Деловитее. Как будто всё самое важное происходило именно здесь, на границе, в точке соприкосновения с тем, что за ней.

Я вышла на последнюю улицу.

За ней была пустыня – бесконечная равнина того же материала, что и улицы, но без структур, без оболочек, без каких-либо следов присутствия. Идеально гладкая поверхность, уходящая к горизонту.

И на горизонте – что-то.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть. Система увеличила изображение, и я увидела: структура. Одинокая, как Маяк, но другая по форме – не башня, а арка. Огромная, несколько сотен метров в высоту, идеально симметричная, ориентированная в ту сторону, куда указывали координаты.

Врата?

Зонды не сканировали эту область – она была слишком далеко от центра, слишком незначительна по сравнению с архитектурными чудесами метрополии. Я добавила её в список приоритетов для следующей миссии.

Врата в никуда. Или врата в куда-то, что мы не можем увидеть.

Я стояла на границе города и смотрела на арку, и мне казалось – нет, я знала, – что если пройти через неё, если сделать этот шаг, что-то изменится навсегда. Не физически – концептуально. Как пересечь черту, за которой нет возврата.

Молчащие прошли. Все до единого, если верить отсутствию тел. Они оставили свои оболочки, свои города, свои указатели – и ушли.

Куда?

В Сферу. К Сфере. Через то, что Сфера собой представляла.

А что она собой представляла?

«Не ищите нас. Мы уже нашли вас».

Предупреждение или обещание?

«Она выберет правильно».

Кто решает, что правильно?

«Три слова – начало. Семь слов – конец. Между ними – выбор».

Какой выбор?

Войти или остаться. Искать или принять. Продолжать или остановиться.

Лира выбрала остановиться. Она прочитала мою Теорию, увидела конец – и решила не ждать его. Это был её выбор, её право, её ответ на вопрос, который она не смогла задать вслух.

Но это не должен был быть единственный ответ.

Я сняла нейрошлем.

Лаборатория снова сомкнулась вокруг меня – белые стены, гудящие системы, запах озона. Реальность, твёрдая и неоспоримая. Город Молчащих остался позади, в виртуальном пространстве, в памяти.

Но арка – арка была настоящей. Где-то там, в сорока световых годах от Земли, на планете, которую никто из живущих не видел своими глазами, стояла структура, указывающая в пустоту.

И в этой пустоте что-то было.

Я отправила отчёт Совету.

Потом – долго сидела в темноте, глядя на экран, где светились координаты.

40 световых лет. 40 лет полёта в одну сторону, если верить расчётам «Эпилога». 80 – если вернуться. Большая часть моей оставшейся жизни, даже с учётом криосна.

Но это было неважно. Важно было только одно: там, в точке, куда указывал Маяк, было что-то. Что-то, что Молчащие нашли – или создали – сорок тысяч лет назад. Что-то, что посылало сообщения из будущего. Что-то, что знало о выборе.

Лира выбрала смерть, потому что не видела альтернативы. Потому что моя Теория описывала болезнь, но не давала лекарства. Потому что «дальше – пусто» было единственным выводом, к которому она могла прийти, читая мои уравнения.

Но что, если дальше – не пусто?

Что, если Молчащие нашли что-то, что мы ещё не видели? Что-то за пределами угасания, за пределами Предела?

Что, если там, у Сферы, был ответ, который я не смогла дать Лире?

Я не знала. Я не могла знать – не отсюда, не сейчас.

Но я могла узнать.

Для этого нужно было только одно: долететь.

Я встала и подошла к иллюминатору. Звёзды мерцали в черноте – далёкие, равнодушные, вечные. Где-то среди них была точка, невидимая отсюда, – цель моего путешествия.

Где-то там был ответ.

Или хотя бы – правильный вопрос.

Браслет на моём запястье врезался в кожу, напоминая о том, что было, и о том, что могло бы быть.

«Это чтобы ты меня не забывала».

Я не забывала. Ни на секунду.

И я собиралась доказать ей, что она ошибалась.

Дальше – не пусто.

Там что-то есть.

Глава 2: Раскол

Орбитальная станция «Архимед» – личная каюта 12 октября 2156 года

Экран разделился на четыре окна, и каждое показывало свою версию конца света.

В первом – Сингапур. Серверная ферма «Нексус-Прайм», одна из крупнейших в Азии, горела уже третий час. Чёрный дым поднимался к небу, затмевая солнце; языки пламени лизали стены, которые должны были быть огнеупорными. На переднем плане – люди в белых одеждах, стоящие неподвижно, как статуи, с поднятыми к небу лицами. Реставраторы. Они не убегали от пожара – они его смотрели, как другие смотрят фейерверк.

Во втором окне – Женева. Штаб-квартира Прогрессистов, здание из стекла и стали, устремлённое к облакам. На ступенях – толпа с плакатами. «ПРОМЕТЕЙ – НАША НАДЕЖДА». «ЖАЖДА ВЕЧНА». «НЕ СДАВАЙТЕСЬ». Люди скандировали что-то, что микрофоны превращали в неразборчивый гул. У входа – кордон полиции.

В третьем – орбитальная станция «Вознесение», частный хаб Трансцендентов. Камера показывала интерьер: белые стены, мягкий рассеянный свет, и в центре – человек в серебристых одеждах, с бритой головой и глазами, которые казались слишком большими для человеческого лица. Голос Омеги. Он говорил – тихо, но его слова транслировались на миллионы приёмников по всей Солнечной системе.

В четвёртом – Совет Человечества. Зал заседаний, полукруг из кресел, голографические дисплеи, лица делегатов – серьёзные, встревоженные, усталые. Через три дня я должна была стоять перед ними и объяснять, зачем человечеству нужно отправить шестерых людей в сорокалетнее путешествие к объекту, который мы не понимаем.

Я убавила звук на первых трёх окнах и сосредоточилась на четвёртом.

– …ситуация продолжает ухудшаться, – говорил кто-то из делегатов. Я узнала голос: Виктор Малинов, представитель Евразийского блока. – Три теракта за последнюю неделю. Семнадцать погибших в Сингапуре, если считать пожарных. Прогрессисты требуют немедленного финансирования проекта «Прометей», Реставраторы – моратория на все исследования. А Трансценденты… – Он не закончил; его лицо скривилось, как от зубной боли.

– Трансценденты подали заявку на официальный религиозный статус, – подсказал кто-то за кадром.

– Именно. Они хотят, чтобы Совет признал Сферу объектом поклонения. «Святыней галактического значения» – так это сформулировано в документе.

Я выключила трансляцию.

Семь лет. Семь лет с того дня, когда я стояла на сцене в Женеве и рассказывала миру о двадцати семи мёртвых цивилизациях. Семь лет с того дня, когда Лира сделала шаг в марсианскую пустыню.

Тогда мне казалось, что знание поможет. Что если люди увидят паттерн, они смогут его изменить. Что предупреждение о болезни – первый шаг к её лечению.

Я ошибалась.

Знание не спасло. Знание раскололо.

Человечество, узнав о своей смертности, не объединилось перед общим врагом. Оно разделилось на тех, кто хотел бежать от знания, тех, кто хотел бороться с ним, и тех, кто хотел ему поклоняться. Три фракции, три ответа на один вопрос – и ни один из них не был правильным.

Я встала и подошла к иллюминатору. Земля медленно поворачивалась внизу – голубая, зелёная, облачная. Красивая. Такая хрупкая отсюда, из темноты космоса.

Там, внизу, горели серверные фермы. Там, внизу, люди требовали вживить им в мозг импланты, которые заставят их хотеть то, чего они больше не могут хотеть сами. Там, внизу, миллионы молились Сфере – объекту, который никто из них никогда не видел и не увидит.

И всё это – из-за моих слов. Из-за моей Теории. Из-за того, что я решила, будто правда важнее последствий.

Лира погибла из-за моей правды.

Сколько ещё погибнет?

Вечером я пересматривала записи.

Не официальные трансляции – те были отфильтрованы, причёсаны, адаптированы для массового потребления. Я смотрела сырые материалы, утечки, любительские съёмки. То, что люди выкладывали в сеть, не думая о последствиях.

Томас Грин появился в кадре внезапно – камера дрожала, снимавший явно прятался за каким-то укрытием. Грин стоял посреди дымящихся руин серверной фермы, его белая одежда была испачкана пеплом, и он говорил – не в камеру, а в толпу последователей, собравшихся вокруг него.

– Четыре петабайта! – Его голос был хриплым от дыма, но громким, несущимся над головами. – Четыре петабайта знания – уничтожены. Вы понимаете, что это значит?

Толпа молчала. Ждала.

– Это значит, что где-то – прямо сейчас – кто-то задаст вопрос, на который здесь был ответ. И не получит его. Будет искать. Будет думать. Будет хотеть узнать.

Он обвёл взглядом лица вокруг себя.

– Мы подарили человечеству ещё немного жажды. Каждый бит знания, который мы стёрли, – это капля яда, которая больше не отравит чей-то разум. Я выпарил немного яда из мира сегодня. Это хороший день.

Кто-то закричал – не из толпы, откуда-то сбоку. Полиция, судя по форме. Камера дёрнулась, картинка смазалась, и запись оборвалась.

Я поставила на паузу.

Томас Грин. Нобелевский лауреат по нейробиологии. Автор работ по картированию сознания, которые считались прорывом десятилетия. Человек, который посвятил жизнь накоплению знаний – и который теперь посвятил её их уничтожению.

Я знала его историю. Все знали. После публикации моей Теории его исследования использовали для создания «идеального архива памяти» – системы, которая могла записать и сохранить весь сознательный опыт человека. Технология, которая должна была обеспечить бессмертие разума.

Грин увидел результаты первых испытаний. Увидел людей, которые получили доступ ко всем своим воспоминаниям разом – каждое мгновение жизни, доступное мгновенно, без усилий. Увидел, как они перестают жить настоящим, погружаясь в бесконечный архив прошлого. Увидел, как они угасают.

Он сжёг свои собственные исследования. Публично. На камеру. И основал движение, которое теперь называло себя Реставраторами – или, неофициально, Садовниками.

«Мы не уничтожаем знание, – говорил он в интервью, которое я тоже пересматривала. – Мы возвращаем ценность незнанию. Когда всё известно, ничто не стоит того, чтобы его узнать. Мы создаём лакуны – пустые пространства, которые снова можно заполнить. Мы садим семена вопросов, чтобы выросли ответы».

Красиво. Почти убедительно.

Но семнадцать человек погибли в Сингапуре. Пожарные, техники, случайные прохожие. Они не хотели, чтобы их превращали в «семена вопросов».

Я переключила запись.

Прогрессисты были другими.

Их лидер – не один человек, а коллектив: группа нейроинженеров, когнитивистов, фармакологов, объединённых под брендом «Прометей». Они не сжигали серверы; они строили новые. Не уничтожали знание; они пытались изменить способ, которым люди его воспринимают.

Запись была официальной – пресс-конференция, качественный звук и свет. Женщина средних лет, с короткими седыми волосами и умными глазами за толстыми стёклами очков, стояла за кафедрой и объясняла журналистам суть проекта.

– Когнитивная энтропия – это не приговор, – говорила она. Её голос был спокойным, профессиональным, но под ним чувствовалась страсть. – Это симптом. Симптом того, что наши нейрохимические системы вознаграждения не адаптированы к миру, где знание бесплатно и мгновенно. Дофамин эволюционировал, чтобы награждать нас за усилие. Когда усилие исчезает, награда исчезает тоже.

Она щёлкнула пультом, и за её спиной появилась голограмма: схематичное изображение человеческого мозга, пронизанного светящимися линиями.

– Проект «Прометей» – это попытка исправить этот дисбаланс. Нейроимпланты нового поколения, которые стимулируют выработку дофамина не в ответ на результат, а в ответ на процесс. Не «я нашёл ответ», а «я ищу ответ». Искусственная жажда, которая не зависит от того, есть ли что пить.

Журналист в первом ряду поднял руку:

– Доктор Чжан, критики называют это «наркотиком любопытства». Что вы ответите тем, кто говорит, что вы просто хотите посадить человечество на иглу?

Доктор Чжан – теперь я вспомнила её имя: Мэй Чжан, директор проекта – улыбнулась. Улыбка была грустной.

– Мы уже на игле, – сказала она. – Игле скуки. Игле апатии. Игле синдрома угасания. Каждый год двести тысяч человек выбирают «мягкий уход» – добровольную эвтаназию, – и ещё неизвестно сколько уходят иначе. Мы не создаём зависимость; мы лечим зависимость от пустоты.

Я остановила запись.

Двести тысяч в год. Я знала эту статистику. Я сама приводила её в своих выступлениях, когда объясняла срочность проблемы.

Но одно дело – цифры. Другое – лицо дочери, смотрящее на меня с фотографии на стене каюты.

Лира не была частью этих двухсот тысяч. Её смерть не попала в официальную статистику «синдрома угасания». Её записка была слишком… специфичной. Слишком личной. Слишком очевидно связанной с моей работой.

Коронер написал в заключении: «Суицид на фоне экзистенциального кризиса». Не «синдром угасания». Просто кризис. Просто девушка, которая не справилась с жизнью.

Но я знала правду. Лира не «не справилась». Лира – справилась слишком хорошо. Она поняла то, что я написала, быстрее и глубже, чем я сама. Она увидела финал раньше, чем закончилась история.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Понимание убило её. Моё понимание, переданное через черновик на планшете.

Может, Грин был прав? Может, знание – это яд, и лучшее, что можно сделать, – уничтожить его, пока оно не уничтожило нас?

Нет. Я тряхнула головой, отгоняя мысль. Незнание – не лекарство. Незнание – это просто другой вид слепоты. Лира погибла не потому, что узнала слишком много, а потому, что я не дала ей контекста. Не объяснила, что Теория – это описание проблемы, а не её решение. Не показала, что поиск ответа может быть важнее, чем сам ответ.

Я должна была говорить с ней. Слушать её. Быть рядом.

Но я была слишком занята. Слишком увлечена своими мёртвыми цивилизациями, чтобы заметить, что живая девочка умирает в соседней комнате.

Третья запись была из другого мира.

Не географически – технически. Станция «Вознесение» находилась на орбите Земли, в нескольких часах полёта от «Архимеда». Но то, что происходило там, казалось пришедшим из далёкого будущего – или далёкого прошлого.