Протокол сомнения

Не новые – те же самые, с той же временно́й меткой, с той же невозможной хронологией. Но теперь буфер фиксировал их каждые четыре часа, как будто источник повторял сообщение, чтобы убедиться, что его услышали.

– Это не повтор в обычном смысле, – объясняла Хань на вечернем совещании. – Каждая итерация идентична предыдущей – до последнего бита. Никакого шума, никакой деградации. Так не бывает при передаче на большие расстояния.

– Что это значит? – спросил Маркус.

– Это значит, что либо источник очень близко… либо технология передачи превосходит всё, что мы знаем.

Дмитрий наклонился вперёд.

– Или это ловушка. Автоматический ретранслятор, который кто-то оставил здесь миллионы лет назад.

– Зачем?

– Затем, что любая цивилизация, достигшая гравитационного фокуса, получит это сообщение. – Дмитрий смотрел на экран, и его глаза – холодные, оценивающие – не выражали ничего. – Может быть, это приманка. Может быть, тест. Может быть, предупреждение.

– Или приглашение, – тихо сказала Амара.

Все повернулись к ней. Врач говорила редко, но когда говорила – её слушали.

– Вы все ищете угрозу, – продолжала она. – Но почему? Потому что боитесь. А страх – плохой советчик. Особенно здесь. Особенно сейчас.

– Осторожность – не страх, – возразил Дмитрий.

– Нет. Но паранойя – да. – Амара посмотрела на него. – Вы были разведчиком, Дмитрий. Вы привыкли видеть врагов. Но вселенная – не ваши старые войны. Может быть, кто-то действительно хочет просто поговорить.

Дмитрий не ответил. Юн видел, как напряглась его челюсть – привычный жест, когда он сдерживал то, что хотел сказать.

– Вопрос в том, – сказала Лена, – готовы ли мы слушать.

Маркус встал.

– Двадцать четыре часа, – сказал он. – Через двадцать четыре часа мы выходим на позицию. После этого у нас будет восемнадцать месяцев наблюдений – или тишины. – Он обвёл взглядом экипаж. – Используйте время. Найдите ответы. Или хотя бы – правильные вопросы.

Юн вернулся в командный модуль после совещания. Наоми уже была там – работала над декодированием среднего слоя.

– Юн, – сказала она, не отрываясь от экрана. – Иди сюда.

Он подошёл. На экране – таблица. Два столбца: символы из данных и их интерпретация.

– Ты была права, – сказала Наоми. – Это словарь. Но не просто словарь – это… руководство.

– К чему?

– К разговору.

Она указала на первую строку таблицы. Символ – последовательность из восьми бит – и рядом значение: «запрос».

– Вот этот символ встречается в начале каждого блока внутреннего слоя. Буквально – каждого. Как будто кто-то задаёт вопрос и ждёт ответа.

Юн смотрел на таблицу. Запрос. Вопрос. Кто-то спрашивал – и ждал, что они ответят.

– Что они спрашивают?

– Не знаю пока. – Наоми покачала головой. – Но могу сказать, что они спрашивают много. Внутренний слой – это тысячи вопросов. Тысячи запросов информации.

– О чём?

– Обо всём. – Она повернулась к нему. – Юн, если я правильно понимаю структуру… они хотят знать о нас всё. Кто мы. Откуда мы. Как мы мыслим. Что мы знаем.

Юн почувствовал холод. Не температуру – что-то другое. Что-то, что начиналось в животе и поднималось к горлу.

– Это…

– Да, – кивнула Наоми. – Это первый контакт. Настоящий. И они начали первыми.

Глубокой ночью Юн стоял у обзорного окна в коридоре жилого модуля. Он не помнил, как пришёл сюда – ноги принесли сами, пока мозг переваривал информацию.

За окном была чернота. Не пустота – чернота, наполненная светом. Миллиарды звёзд, каждая – потенциальное солнце, каждая – возможный дом для кого-то. И где-то там, в этой бесконечности, был тот, кто отправил сообщение.

Кто ждал их.

Кто хотел знать.

Юн положил ладонь на стекло. Холодное – теплоизоляция не справлялась полностью. За этим стеклом – вакуум. За вакуумом – бездна. За бездной – вопросы, на которые у него не было ответов.

Пальцы онемели от холода. Или от чего-то другого.

Он отнял руку и посмотрел на неё. Обычная рука. Пять пальцев, двадцать три года, тридцать два года биологического возраста, тысячи часов работы за консолью. Рука инженера, который верил в цифры.

Теперь цифры говорили ему, что вселенная не пуста.

И он не знал, радоваться этому или бояться.

Глава 2: Протокол

Лена смотрела на лица.

Двенадцать человек в командном модуле – все, кто остался от человечества на расстоянии пятнадцати миллиардов километров. Двенадцать лиц, двенадцать способов справляться со страхом, двенадцать разных ответов на вопрос, который никто ещё не задал вслух.

Маркус стоял в центре, и голографический дисплей за его спиной показывал документ, который Лена видела только в учебниках. «Протокол первого контакта: руководство к действию при обнаружении сигнала предположительно внеземного происхождения». Двести тридцать семь страниц. Четырнадцать приложений. Семь лет работы комиссий ООН и Консорциума. Ни разу не применялся.

До сегодняшнего дня.

– Параграф первый, – читал Маркус. Голос ровный, командирский. – При обнаружении сигнала, который с высокой вероятностью имеет искусственное происхождение, командир миссии обязан немедленно прекратить все исходящие передачи и созвать экипаж для оценки ситуации.

Он поднял глаза от текста.

– Выполнено.

Лена слышала, как Дмитрий переступил с ноги на ногу. Мелкий звук – подошва по металлическому полу – но в тишине командного модуля он казался громким. Дмитрий стоял у входа, как всегда. Контролировал пространство. Старая привычка, которая, вероятно, спасла ему жизнь не один раз.

– Параграф второй, – продолжал Маркус. – Экипаж должен провести первичный анализ сигнала для подтверждения его искусственного происхождения. Критерии: регулярность структуры, наличие математических констант, отсутствие естественных источников в зоне приёма.

– Выполнено, – сказал Юн. Он сидел за консолью связи, и Лена видела тени под его глазами – он не спал уже вторые сутки. – Структура подтверждена. Золотое сечение в частотном распределении. Естественных источников нет.

Маркус кивнул.

– Параграф третий. При подтверждении искусственного происхождения экипаж обязан связаться с Землёй и ожидать инструкций. Никаких ответных передач без санкции наземного командования.

Тишина.

Лена знала, о чём думают все. Семьдесят шесть часов задержки. Сто пятьдесят два часа на вопрос и ответ. Неделя – если Земля ответит немедленно. Но Земля не ответит немедленно. Там будут совещания, комиссии, политические торги. Консорциум потребует права на технологии. ООН потребует открытости. Региональные союзы будут тянуть одеяло на себя.

Они могут ждать месяцы.

– Вопрос, – сказала Хань. Она стояла у бокового экрана, и свет дисплея отражался в её очках. – Протокол предполагает, что сигнал – это нечто пассивное. Маяк, запись, артефакт. Но данные повторяются каждые четыре часа. Что если это не запись?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Маркус.

– Я имею в виду, что источник может ждать ответа. И каждые четыре часа – это напоминание. «Мы здесь. Вы слышите?»

Рашид – пилот, молчаливый и принципиальный – покачал головой.

– Спекуляция.

– Обоснованная спекуляция, – возразила Хань. – Повторение без деградации сигнала указывает на активный источник. Пассивные ретрансляторы накапливают шум. Этот – нет.

– Это не меняет протокола, – сказал Дмитрий. Голос резкий, как всегда. – Мы не отвечаем, пока не получим санкцию.

– Протокол написан для другой ситуации, – вмешался Томас. Физик сидел в углу, скрестив руки на груди. – Для случая, когда мы нашли мёртвый артефакт. Не для случая, когда нас нашли.

– Нас не нашли, – возразил Дмитрий. – Мы получили сигнал. Это не одно и то же.

– Сигнал пришёл на 0.7 секунды раньше, чем мы включили приёмник. – Томас наклонился вперёд. – Как это объяснить, если нас «не нашли»?

Дмитрий не ответил. Лена видела, как напряглась его челюсть – привычный жест, который она научилась распознавать за одиннадцать месяцев. Он не любил вопросы, на которые не мог ответить.

– Протокол, – сказал Маркус, возвращая внимание к себе, – это рамка. Не священное писание. Мы можем следовать ему буквально – или адаптировать к ситуации.

– Адаптировать как? – спросила Амара.

Маркус помолчал. Лена знала этот взгляд – командир взвешивал слова, как взвешивают груз на весах. Слишком много – перевесит. Слишком мало – не убедит.

– Протокол требует связаться с Землёй, – сказал он наконец. – Мы свяжемся. Но протокол также требует оценки ситуации. А мы ещё не закончили оценку.

– Что ты предлагаешь? – спросил Дмитрий.

– Я предлагаю голосование. – Маркус обвёл взглядом экипаж. – Вопрос: отвечаем ли мы на сигнал до получения инструкций с Земли?

Тишина. Лена чувствовала её почти физически – давление воздуха, которое усилилось, как будто стены сдвинулись.

– Отвечаем – в каком смысле? – уточнила Наоми. Программист сидела рядом с Юном, и её пальцы нервно постукивали по консоли. – Полноценный контакт? Или просто… подтверждение приёма?

– Любая исходящая передача в направлении источника, – ответил Маркус. – Будь то «привет» или энциклопедия человечества.

– Это разные вещи, – сказал Виктор. Психолог экипажа, обычно молчаливый на совещаниях. – «Привет» – это сигнал присутствия. Энциклопедия – это раскрытие информации. Риски несопоставимы.

– Для первого голосования – любая передача, – повторил Маркус. – Если решим отвечать, обсудим формат отдельно.

Лена смотрела на него и думала о том, как он ведёт совещание. Не навязывает мнение, не давит авторитетом. Задаёт рамки и позволяет экипажу решать. Демократия на краю бездны.

Её мать так не делала. Юко решала сама – и молчала.

– Кто за то, чтобы ответить? – спросил Маркус.

Пять рук поднялись. Хань – первой, быстро и уверенно. Томас – следом, с вызовом во взгляде. Наоми – медленнее, как будто сомневаясь до последнего момента. Михаил – планетолог, который редко говорил, но действовал решительно. И Сара – геофизик, самая молодая после Юна.

Пять.

– Кто против?

Семь рук. Дмитрий. Рашид. Ева. Амара. Виктор. Юн. И…

Лена подняла руку.

Она чувствовала на себе взгляды. Хань – удивлённый. Томас – разочарованный. Юн – нечитаемый. Маркус – выжидающий.

– Лена? – спросил он. Не требование объяснений – приглашение.

Она опустила руку.

– Мы не знаем, что это, – сказала она. Голос ровный, как учили на тренировках по кризисным коммуникациям. – Мы не знаем, кто отправил. Не знаем, зачем. Не знаем, что случится, если мы ответим.

– Мы никогда этого не узнаем, если не ответим, – возразила Хань.

– Возможно. Но мы также не узнаем, если ответим неправильно. – Лена посмотрела на астрофизика. – Хань, ты права: это может быть активный источник, который ждёт ответа. Но что если он ждёт определённого ответа? Что если неправильный ответ – хуже, чем молчание?

– Откуда нам знать, какой ответ правильный?

– Именно. Мы не знаем. – Лена повернулась к Маркусу. – Протокол существует не потому, что кто-то на Земле умнее нас. Он существует, потому что решение такого масштаба не должно приниматься двенадцатью людьми. Оно касается всего человечества.

– Задержка связи… – начал Томас.

– Я знаю про задержку. – Лена не повысила голос, но он стал жёстче. – И я знаю, что неделя – это долго. Но мы ждали двадцать три года. Что такое ещё неделя?

Тишина. Лена видела, как Томас хочет возразить – и не может найти аргумента. Двадцать три года. Они все ждали двадцать три года. И теперь, когда ожидание закончилось, некоторые не могли выдержать ещё семь дней.

Нетерпение. Главный враг осторожности.

– Семь против пяти, – подвёл итог Маркус. – Решение: не отвечать до получения инструкций с Земли.

Хань опустила голову. Томас шумно выдохнул. Наоми посмотрела на Юна – он не ответил на взгляд.

– Однако, – продолжал Маркус, – это не запрещает нам продолжать анализ. Слушать – не отвечать. Юн, Наоми – продолжайте работу над декодированием. Хань – корреляционный анализ. Лена – биологический контекст.

Он помолчал.

– И всем – отдыхать. По расписанию. Мы не знаем, как долго это продлится.

Совещание закончилось, но Лена не пошла в каюту.

Она осталась в коридоре рядом с командным модулем, глядя в обзорное окно на звёзды. Чернота космоса была абсолютной – ни оттенков, ни градаций. Только точки света, рассыпанные по бархату пустоты.

Где-то там был тот, кто отправил сигнал.

– Ты голосовала против.

Голос Хань. Лена не обернулась.

– Да.

– Почему?

Простой вопрос. Лена могла ответить тем, что сказала на совещании – осторожность, масштаб решения, право человечества. Всё это было правдой. Но не всей правдой.

– Потому что моя мать голосовала бы так же, – сказала она.

Хань подошла и встала рядом. Две женщины у окна, смотрящие в бездну.

– Я знала Юко, – сказала Хань. – Не близко. Пересекались на конференциях. Она была… резкой. Не терпела глупости.

– Она была трусихой.

Слово вырвалось раньше, чем Лена успела его остановить. Резкое, несправедливое, честное.

– Трусихой?

– Она нашла что-то. Тридцать лет назад, в данных прекурсора. Нашла – и молчала до самой смерти. – Лена повернулась к Хань. – Ты астрофизик. Ты понимаешь, что значит найти доказательство внеземной жизни и скрыть его?

Хань молчала. Лена видела, как она обрабатывает информацию – не эмоционально, математически. Вероятности, последствия, импликации.

– Ты уверена? – спросила Хань наконец.

– Нет. – Лена отвернулась к окну. – Но я везу её прах пятнадцать миллиардов километров, чтобы получить ответ.

– И ты голосовала против контакта… почему?

– Потому что хочу понять, прежде чем действовать. – Лена сжала руки в кулаки – мелкий жест, который Хань, вероятно, не заметила. – Мать не дала мне этого шанса. Она решила за меня, за всех. Я не хочу быть как она.

– Но ты голосовала за то, чтобы ждать. Разве это не то же самое – решать за других?

Вопрос ударил точно. Лена чувствовала его, как чувствуют удар под дых – резкую нехватку воздуха, потребность согнуться.

– Это разные вещи, – сказала она. Голос прозвучал неубедительно даже для неё самой.

– Может быть. – Хань помолчала. – А может быть, молчание – это тоже выбор. И иногда – тоже неправильный.

Она ушла. Лена осталась у окна, глядя на звёзды, которые не изменились – и не изменятся – от того, что люди на крошечной станции спорят о протоколах.

Каюта встретила её тишиной.

Лена закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Устала. Не физически – она была в хорошей форме, регулярные тренировки, контролируемое питание. Устала иначе. Как устаёшь от вопросов, на которые нет ответов.

Она открыла глаза и посмотрела на стол. Капсула с прахом лежала там, где она её оставила – серый металл в круге искусственного света.

Мама, что ты нашла?

Вопрос, который она задавала тысячу раз. Вопрос, который мать так и не услышала.

Лена подошла к столу и взяла капсулу. Металл был холодным – она не держала его в руках с утра, и он успел остыть до температуры каюты. Она сжала его в ладони, чувствуя грани, выгравированную надпись.

Юко Окава. 2080-2147. Смотрела на звёзды.

Смотрела – и молчала.

Лена положила капсулу обратно. Потом села за консоль и включила терминал.

Сон мог подождать. У неё была работа.

Данные Юна были доступны в общей сети станции – он не закрывал файлы, считая, что прозрачность важнее приоритета. Лена открыла архив и начала просматривать.

2.3 мегабайта. Структура: блоки по 256 байт, заголовки по 16 байт, пять структур по 48 байт в каждом блоке. Семнадцать уникальных типов данных. Золотое сечение в частотном распределении.

Она знала всё это – слышала на совещаниях, видела в отчётах. Но одно дело слышать, другое – смотреть самой.

Лена вывела на экран визуализацию данных – ту, что создала Наоми. Блоки выстроились в столбцы, цветовая кодировка показывала типы. Красный, синий, зелёный, жёлтый… семнадцать цветов, распределённых неравномерно.

Неравномерно.

Она приблизила изображение. Красный цвет – первый тип данных – встречался чаще всего. Почти в каждом блоке, в начале каждой структуры по 48 байт. Как маркер. Как… заголовок внутри заголовка.

Юн и Наоми назвали это «запросом». Символ, который встречался в начале каждого блока внутреннего слоя.

Но Лена видела другое.

Она открыла спектральный анализ – тот, что показывала утром. Два пика на частотах, отличающихся в 1.618 раза. Золотое сечение. Универсальная константа.

А что если дело не в константе? Что если дело в соотношении?

Лена запустила новый анализ. Не частотный – позиционный. Где именно в структуре данных встречаются красные маркеры? В каком порядке? С какой периодичностью?

Результат появился через несколько минут. Лена смотрела на график и чувствовала, как холодеет затылок – то же ощущение, что накрыло её утром, когда она впервые увидела временну́ю метку.

Маркеры располагались не хаотично. Они образовывали паттерн. Повторяющуюся последовательность, которая начиналась в первом блоке и заканчивалась в последнем. Как… спираль. Или как…

Как ДНК.

Лена откинулась на спинку кресла. Сердце билось быстрее, чем следовало – она заставила себя дышать ровно, как учили на тренировках. Вдох на четыре счёта, выдох на четыре счёта. Контроль.

Она была астробиологом. Она знала, как выглядит генетический код – двойная спираль, четыре основания, триплеты, кодирующие аминокислоты. Но это… это было другое. Не ДНК. Не РНК. Что-то похожее по структуре, но построенное на иных принципах.

Информационная спираль.

Лена снова наклонилась к экрану. Открыла редактор и начала писать код – простой скрипт для анализа паттерна. Если красные маркеры – это одно основание, то какие – другие?

Ответ пришёл через час.

Четыре типа маркеров образовывали базовую структуру. Красный, синий, зелёный, жёлтый – первые четыре из семнадцати. Они переплетались в последовательности, которая повторялась с вариациями, как повторяется генетический код с мутациями.

Остальные тринадцать типов – это были… модификаторы? Дополнения? Лена не была уверена. Но базовая структура была очевидной.

Они закодировали информацию в форме, похожей на жизнь.

Она встала и прошлась по каюте – три шага в одну сторону, три в другую. Пространство не позволяло больше, но движение помогало думать.

Зачем? Зачем использовать структуру, похожую на ДНК, для передачи данных? Это неэффективно – линейный код занял бы меньше места. Это избыточно – спиральная структура требует дополнительных маркеров для поддержания целостности. Это… намеренно.

Они хотели, чтобы мы узнали.

Лена остановилась.

Они знали, что мы – биологические существа. Знали, как устроена наша жизнь. И построили сообщение так, чтобы оно напоминало нам о нас самих.

Это было… лестно? Пугающе? Она не могла определить эмоцию. Что-то среднее. Что-то, для чего не было слова.

Она вернулась к консоли и продолжила анализ.

К трём часам ночи – если ночью можно было назвать период пониженного освещения – Лена нашла второй слой.

Внутри спиральной структуры, скрытый среди модификаторов, был ещё один паттерн. Не биологический – математический. Последовательность простых чисел, закодированная в позициях определённых маркеров.

2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29…

Первые десять простых чисел. Универсальный признак разумного отправителя – потому что простые числа не встречаются в природе случайно. Они – продукт абстрактного мышления.

Но это было не всё.

После последовательности простых чисел шла другая последовательность. Не простые числа – что-то иное. Лена смотрела на цифры и не могла понять, что они означают.

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34…

Фибоначчи.

Она знала эту последовательность – каждое число равно сумме двух предыдущих. Ещё одна математическая константа, встречающаяся в природе: раковины моллюсков, спирали галактик, лепестки цветов.

И снова – золотое сечение. Потому что отношение соседних чисел Фибоначчи стремится к 1.618.

Они повторяют.

Лена откинулась на спинку кресла. Устала. Глаза горели – она слишком долго смотрела на экран. Но остановиться не могла.

Они повторяют одну и ту же идею разными способами. Как будто хотят убедиться, что мы поняли.

Но поняли – что? Что они разумны? Это было очевидно с первого взгляда на структуру данных. Что они знают математику? Любая развитая цивилизация знает математику.

Нет. Они хотели сказать что-то другое.

Лена снова посмотрела на экран. Спиральная структура. Простые числа. Фибоначчи. Золотое сечение. Всё это – разные способы сказать одно и то же.

Мы похожи на вас.

Она встала и подошла к обзорному окну – крошечному иллюминатору в стене каюты. Звёзды были те же, что час назад, что год назад, что миллион лет назад. Но теперь они выглядели иначе.

Мы похожи на вас.

Кто-то там, в глубине космоса, хотел сказать человечеству, что они не одиноки. Не просто «мы существуем» – это можно было понять из самого факта сигнала. А именно: «мы похожи на вас». Мы используем ту же математику. Наша информация организована так же, как ваша жизнь.

Это было… утешительно? Или тревожно?

Лена не знала.

Она вернулась к консоли и сохранила результаты анализа. Потом посмотрела на время – 03:47 по бортовому. Через четыре часа начнётся дневной цикл. Через шесть – совещание.

Она должна была показать это остальным.

Но что-то удерживало её. Какое-то ощущение, которое она не могла сформулировать. Как будто найденное было только началом. Как будто за спиральной структурой и математическими последовательностями скрывалось что-то ещё.

Что-то, что она ещё не видела.

Лена не легла спать.

Вместо этого она продолжила анализ, копая глубже в структуру данных. Спираль была очевидной – теперь, когда она знала, что искать. Но что было внутри спирали?

Она выделила участки, которые не принадлежали базовой структуре – тринадцать типов модификаторов, которые не вписывались в четырёхэлементную схему. Они располагались неравномерно, концентрируясь в определённых точках спирали.

Как гены в хромосоме.

Лена знала, что это антропоморфизм – приписывание человеческих паттернов чужеродным данным. Опасная ошибка для учёного. Но она не могла отделаться от ощущения, что видит что-то знакомое. Что-то, что узнаёт на уровне глубже рационального.

Она запустила кластерный анализ модификаторов. Алгоритм работал несколько минут, группируя похожие последовательности, выделяя повторяющиеся паттерны.

Результат появился на экране – и Лена замерла.

Тринадцать групп. Тринадцать кластеров, каждый со своей внутренней структурой. И каждый кластер… повторялся.

Не идентично – с вариациями. Как слова в предложении: одно и то же слово может появляться в разных контекстах, с разными модификациями. Но базовая форма узнаваема.

Это словарь.

Юн и Наоми говорили о словаре – но они имели в виду таблицу соответствий в среднем слое. Это было другое. Это были не определения – это были слова. Готовые, сформированные, повторяющиеся.

Тринадцать слов. Или тринадцать понятий. Или тринадцать… чего?

Лена выделила первый кластер и попыталась его расшифровать. Безуспешно – у неё не было ключа. Но она могла анализировать контекст.

Первый кластер появлялся чаще всего в начале блоков. После красного маркера, после последовательности простых чисел. Как будто…

Как будто это имя.

Лена потёрла глаза. Она устала, и усталость могла искажать восприятие. Но чем дольше она смотрела на данные, тем больше убеждалась: первый кластер – это идентификатор. Подпись. Имя того, кто отправил сообщение.

Они назвали себя.

Она не знала, как это имя звучит. Не знала, можно ли его вообще произнести. Но она видела его – последовательность символов, повторяющуюся снова и снова, как эхо голоса в пустоте.

Мы здесь. Мы похожи на вас. И вот кто мы.

К шести утра Лена составила первичный отчёт.

Три страницы. Спиральная структура. Математические последовательности. Тринадцать кластеров-слов. Гипотеза об идентификаторе отправителя.

Она перечитала отчёт трижды. Правила формулировки, убирала спекуляции, добавляла оговорки. «Вероятно», «возможно», «требует дополнительной проверки». Научный язык – язык осторожности.

Но за осторожными словами скрывалась уверенность. Лена знала, что нашла что-то важное. Что-то, что изменит разговор на совещании.