Протокол сомнения

Остальные – Рашид, Томас, Ева, Наоми, Виктор, Михаил, Сара – заполнили пространство между ними. Двенадцать человек. Двенадцать разных причин оказаться здесь. Двенадцать разных способов реагировать на то, что Юн собирался им показать.

Маркус поднял руку, и разговоры стихли.

– Юн, – сказал он. – С начала.

Юн вывел лог на главный экран. Две строчки. Простые, безобидные, невозможные.

– Четырнадцать двадцать три по бортовому времени, – начал он. – Я проводил финальную калибровку приёмников перед выходом на позицию. Стандартная процедура. Системы в норме, погрешности в допустимых пределах.

Он указал на первую строчку.

– В четырнадцать двадцать три ноль семь и двести восемьдесят четыре тысячных секунды буфер приёмника зафиксировал входящие данные. Размер – два и три десятых мегабайта. Формат сжатия неизвестен, но контрольная сумма валидная.

Пауза. Юн чувствовал, как внимание в комнате сгущается, становится почти осязаемым.

– Проблема в том, что приёмник был активирован в четырнадцать двадцать три ноль семь и девятьсот девяносто одну тысячную. На семьсот семь миллисекунд позже.

Тишина.

Хань первой нарушила её:

– Дрейф часов?

– Проверил. Атомный стандарт, погрешность в наносекундах. За двадцать три года накопленная ошибка не превышает микросекунды.

– Буфер мог…

– Проверил. Запись в реальном времени, без задержки.

– Артефакт логирования?

– Проверил трижды. Разными методами.

Хань замолчала. Сняла очки и потёрла переносицу – жест, который Юн видел у неё раньше, когда она сталкивалась с чем-то, что не укладывалось в уравнения.

– Это невозможно, – сказал Томас. Физик плазмы, пятьдесят два года, голос как гравий в центрифуге. – Данные не могут прийти раньше, чем существует канал для их приёма. Это нарушение причинности.

– Я знаю, – ответил Юн.

– Тогда где ошибка?

– Я не нашёл ошибки.

Дмитрий шагнул вперёд. Не к консоли – к Юну.

– Кто ещё имел доступ к системе связи за последние двенадцать часов?

– Только я.

– Ты уверен?

– Логи доступа… – Юн осёкся. Логи доступа были частью той же системы, которая показывала невозможное. Если система ошибалась в одном, она могла ошибаться и в другом.

Но Дмитрий не стал развивать мысль. Он смотрел на экран, и Юн видел, как за его глазами работает другой тип мышления – не научный, а тактический. Дмитрий не искал объяснение. Он искал угрозу.

– Покажи сами данные, – попросила Лена.

Её голос был ровным, почти бесцветным. Юн переключил экран, и поток двоичного кода заполнил пространство – блоки по 256 байт, выстроенные в столбцы, как солдаты на параде.

Лена подошла ближе. Юн заметил, как она двигается – экономно, будто каждый шаг стоит энергии, которую нужно беречь. Руки она держала скрещёнными на груди, но теперь опустила их, и одна легла на карман комбинезона. Там что-то было – Юн видел очертания, – но не знал что.

Она смотрела на данные. Долго, минуту или больше. Никто не прерывал её.

Потом она сказала:

– Это не шум.

– Я тоже заметил, – кивнул Юн. – Регулярность. Но я не могу…

– Не просто регулярность. – Лена указала на блок в середине экрана. – Смотри. Первые шестнадцать байт каждого блока повторяются с периодичностью. Не идентично – но с узнаваемым паттерном. Как… – она замолчала, подбирая слово, – …как заголовки пакетов. Метаданные.

Хань подошла к ней. Двое учёных стояли плечом к плечу, глядя на экран, и Юн вдруг почувствовал себя лишним – как будто зашёл в комнату, где говорят на языке, которого он не понимает.

– Если это заголовки, – медленно сказала Хань, – то структура сжатия может быть…

– Иерархической. Да. – Лена провела пальцем по экрану, выделяя последовательность. – Вот. И вот. И здесь. Три уровня вложенности. Данные внутри данных внутри данных.

– Это не доказывает происхождение.

– Нет. Но это доказывает, что мы смотрим не на артефакт системы. Артефакты не имеют трёхуровневой иерархии.

Юн переводил взгляд с одной на другую. Он был инженером связи – он знал протоколы, форматы, стандарты сжатия. Но то, о чём говорили Лена и Хань, выходило за пределы его специализации.

– Вы хотите сказать… – начал он.

– Я хочу сказать, что эти данные кто-то создал. – Лена повернулась к нему. Её глаза – тёмные, внимательные, редко моргающие – встретились с его взглядом. – Не наша система. Кто-то другой.

В комнате стало тихо. Та тишина, которая бывает перед грозой – когда воздух сгущается и давит на барабанные перепонки.

– Это спекуляция, – сказал Маркус. Голос командира был ровным, но Юн слышал в нём напряжение – как струна, натянутая чуть сильнее, чем следует.

– Да, – согласилась Лена. – Но спекуляция, основанная на данных. А у нас нет других объяснений.

– Объяснение может быть техническим.

– Каким?

Маркус не ответил. Юн понимал почему – потому что технического объяснения не было. Он перебрал все варианты за те двадцать минут между обнаружением и совещанием. Каждый вариант разбивался о простой факт: данные пришли раньше, чем включился приёмник.

Это было невозможно.

Но это случилось.

Совещание продолжалось три часа.

Юн потерял счёт предложенным гипотезам где-то на втором часу. Томас предположил квантовую флуктуацию – и сам же признал, что вероятность такой флуктуации в масштабе мегабайта данных выражается числом с отрицательным показателем степени в сотни знаков. Михаил – планетолог, редко говоривший на совещаниях – спросил, не могли ли данные отразиться от чего-то и прийти по кружному пути. Хань потратила пятнадцать минут, объясняя, почему это нарушило бы не только временну́ю метку, но и контрольную сумму.

Дмитрий настаивал на версии саботажа. Кто-то на станции, по его словам, мог внедрить данные в буфер заранее и подделать логи. Юн показал ему криптографические подписи системы – каждая запись верифицировалась ключом, хранящимся в изолированном модуле. Чтобы подделать логи, нужно было взломать криптографию, которую не взламывали за полтора века существования.

– Невозможно не означает «не произошло», – сказал Дмитрий.

– В данном случае – означает, – ответил Юн. – Если у нас на борту есть кто-то, способный взломать квантовое шифрование, то у нас проблемы посерьёзнее поддельных логов.

Дмитрий не улыбнулся. Он вообще не улыбался, насколько помнил Юн.

Амара молчала почти всё совещание. Сидела у своей консоли, слушала, наблюдала. Юн ловил на себе её взгляд несколько раз – спокойный, оценивающий, как у врача, который диагностирует болезнь по симптомам, которые пациент ещё не осознал.

К концу третьего часа Маркус поднял руку.

– Достаточно, – сказал он. – Мы ходим по кругу.

Он обвёл взглядом экипаж. Юн видел, как командир оценивает каждое лицо – усталость, напряжение, страх, который никто не называл вслух, но который висел в воздухе, как запах озона перед грозой.

– Факты, – продолжал Маркус. – Первое: в буфере приёмника обнаружены данные неизвестного происхождения. Второе: временна́я метка указывает на поступление данных до активации приёмника. Третье: технического объяснения нет. Четвёртое: данные имеют структуру, которая может указывать на искусственное происхождение.

Он сделал паузу.

– Пятое: мы не знаем, что это значит.

– Предложения? – спросила Хань.

– Анализ. Юн, Наоми – вы работаете с данными. Ищите структуру, паттерны, что угодно. Хань – проверь, есть ли корреляция с нашим положением относительно фокусной линии. Лена – займись биологическим аспектом.

– Биологическим? – переспросила Лена.

– Ты астробиолог. Если это… – Маркус замялся, – …если это то, на что похоже, ты должна быть готова.

Лена кивнула. Её рука снова легла на карман, и Юн заметил, как она сжимает что-то сквозь ткань.

– Связь с Землёй? – спросил Дмитрий.

– Отложена, – ответил Маркус. – До тех пор, пока не поймём, что именно сообщать.

– Протокол требует…

– Я знаю, что требует протокол. – Голос Маркуса стал жёстче. – Протокол также требует верифицировать информацию перед передачей. Мы передадим, когда будет что передавать.

Дмитрий не стал спорить, но Юн видел, как напряглась его челюсть.

– Разойтись, – сказал Маркус. – Юн, останься.

Когда командный модуль опустел, Маркус подошёл к консоли связи и долго смотрел на экран. Юн ждал – он научился ждать за двадцать три года, научился различать молчание, которое требует слов, и молчание, которое требует терпения.

– Ты веришь в это? – спросил Маркус наконец.

Юн знал, что он имеет в виду. Не данные – данные были фактом. Не временну́ю метку – метка была загадкой. Маркус спрашивал о том, о чём никто не сказал вслух, но все думали.

Контакт.

– Я верю в то, что показывают цифры, – ответил Юн. – Цифры показывают невозможное.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который я могу дать. – Юн помолчал. – Командир, я инженер. Я не занимаюсь верой. Я занимаюсь системами, и системы говорят мне, что случилось что-то, чего не должно было случиться.

Маркус повернулся к нему. В искусственном свете его морщины казались глубже, а глаза – старше.

– Шестнадцать лет назад, – сказал он, – автоматическая система на «Ганимеде-3» приняла солнечную вспышку за угрозу. Она следовала протоколу. Эвакуация. Тридцать семь человек погибли в давке, потому что система сделала то, для чего была создана.

Юн знал эту историю. Все знали.

– Моя жена была одной из них, – продолжал Маркус. – Мои дети.

Он не ждал ответа. Не искал сочувствия. Рассказывал, потому что считал нужным.

– Я научился не доверять системам, которые говорят невозможное. Системы ошибаются. Люди, которые создают системы, ошибаются. Единственное, чему можно доверять – это проверке. Перепроверке. И ещё раз перепроверке.

– Я проверил, – сказал Юн.

– Знаю. Проверь ещё раз.

Юн работал до конца смены, потом взял стимуляторы и работал ещё четыре часа. Наоми присоединилась к нему в середине ночного цикла – программист, тридцать один год, тихая и сосредоточенная. Они сидели рядом за соседними консолями, обмениваясь данными и почти не разговаривая. Слова были не нужны – код говорил сам за себя.

К утру – если «утром» можно назвать момент, когда система освещения переключалась на дневной режим – они нашли первый паттерн.

– Смотри, – сказала Наоми, выводя визуализацию на экран. – Если принять первые шестнадцать байт каждого блока за заголовок, то остальные 240 байт распадаются на структуры по 48. Пять структур на блок.

Юн смотрел на схему. Пять структур по 48 байт. 48 – это 16 умножить на 3. Или 12 умножить на 4. Или 8 умножить на 6. Числа, которые имели смысл в системах, построенных на степенях двойки.

– Продолжай.

– Каждая структура по 48 байт начинается с четырёхбайтного маркера. Маркеры повторяются – я насчитала семнадцать уникальных вариантов. Если это типы данных…

– Семнадцать типов данных. – Юн потёр глаза. – Это много для примитивного протокола.

– Это мало для сложного.

Она была права. Семнадцать типов – слишком много для машинного кода, слишком мало для естественного языка. Где-то посередине. Там, где живут протоколы обмена информацией.

Юн открыл рот, чтобы ответить, но дверь командного модуля скользнула в сторону, и вошла Лена.

Она выглядела так, будто не спала – впрочем, Юн, вероятно, выглядел не лучше. Тёмные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок, комбинезон помят. Но двигалась она всё так же – экономно, сосредоточенно.

– Нашли что-нибудь? – спросила она вместо приветствия.

Юн показал ей визуализацию. Лена смотрела молча, и он видел, как за её глазами работает мысль – не такая, как у него или Наоми. Другая. Он искал структуру; она искала смысл.

– Семнадцать типов, – сказала она наконец.

– Да.

– Повтори спектральный анализ заголовков.

Юн переглянулся с Наоми, но выполнил просьбу. На экране появились столбцы – частотный анализ байтов в заголовках, распределение значений, корреляции.

Лена подошла ближе. Её рука снова легла на карман – Юн заметил это движение, автоматическое, как будто она проверяла, на месте ли что-то важное.

– Вот, – сказала она, указывая на пик в распределении. – И вот. Два максимума на частотах, отличающихся в 1.618 раза.

– Золотое сечение? – Наоми нахмурилась. – Это… странное совпадение.

– Если совпадение.

Юн не понимал. Золотое сечение – математическая константа, встречающаяся в природе, в искусстве, в архитектуре. Но что оно делало в потоке двоичных данных?

– Объясни, – попросил он.

Лена помолчала. Когда заговорила, её голос был ровным, но Юн уловил в нём что-то – не волнение, не страх. Что-то похожее на узнавание.

– Золотое сечение – это универсальная константа, – сказала она. – Не зависит от системы счисления, от физических единиц, от чего бы то ни было. Если вы хотите отправить сообщение кому-то, кого никогда не встречали, кто использует другую математику, другую логику – вы начинаете с того, что одинаково для всех.

– Ты думаешь, это… – Юн не смог закончить фразу.

– Я думаю, – медленно сказала Лена, – что кто-то хотел, чтобы мы поняли: это не случайность. Это сообщение.

В этот момент Юн почувствовал, как у Лены дёрнулось плечо. Мелко, почти незаметно. Она подняла руку и коснулась затылка – как будто смахивая что-то.

– Всё в порядке? – спросила Наоми.

Лена не ответила. Она смотрела на экран, на столбцы чисел, на пики золотого сечения – и Юн видел, что она смотрит не на данные. Сквозь них. На что-то, чего он не мог видеть.

– Лена?

Она обернулась. Быстро, резко – как будто ожидала увидеть кого-то за спиной.

Там никого не было.

– Я в порядке, – сказала она. Голос был ровным, но рука всё ещё лежала на затылке. – Просто… показалось.

Юн не стал спрашивать, что именно показалось. Некоторые вопросы лучше не задавать.

К полудню по бортовому времени они вызвали Хань.

Астрофизик пришла с собственными данными – корреляционный анализ, который она проводила всю ночь. Юн смотрел, как она разворачивает графики, и чувствовал странное облегчение: не он один не спал, не он один искал ответы в цифрах, которые не хотели складываться.

– Я проверила все возможные источники в пределах светового часа, – говорила Хань. – Никакого естественного излучения, которое могло бы создать такой сигнал. Никаких артефактов от наших собственных систем. Ничего.

– Значит, источник дальше светового часа? – спросил Юн.

– Или ближе. Или… – она замялась, – …или концепция «расстояния до источника» здесь не применима.

– Что это значит?

Хань сняла очки и потёрла переносицу. Жест усталости. Жест замешательства.

– Это значит, – сказала она, – что я не знаю, откуда пришёл сигнал. Не «не могу определить» – а физически не понимаю механизм. Данные появились в буфере так, как будто были там всегда. Или так, как будто время для них работает иначе.

– Иначе – как?

– Не знаю. – Она надела очки обратно. – Но если бы мне нужно было угадать… я бы сказала, что тот, кто отправил это сообщение, знал, когда мы включим приёмник. Знал заранее. И отправил данные так, чтобы они прибыли точно вовремя – или чуть раньше.

– Это предполагает знание о нашей миссии, – сказал Юн.

– Это предполагает знание о нашем существовании. – Хань посмотрела на него. – Кто-то нас ждал.

Слова повисли в воздухе. Юн хотел возразить – инстинктивно, как возражают очевидно абсурдному. Но возражения не было. Данные не лгали. Цифры не имели мотивов.

Кто-то их ждал.

Маркус созвал второе совещание в шестнадцать часов.

Юн представил анализ структуры – блоки, заголовки, семнадцать типов данных. Наоми показала первичное декодирование – гипотезы о формате, которые ещё предстояло проверить. Лена рассказала о золотом сечении, о том, как оно встроено в частотное распределение, о том, что это может означать.

Хань добавила свои выводы о невозможности определить источник.

Экипаж слушал. Юн следил за лицами – усталость, недоверие, страх. И что-то ещё, что он не сразу узнал. Надежда? Или отчаяние, которое маскируется под надежду?

– Резюме, – сказал Маркус, когда презентации закончились. – Мы получили данные неизвестного происхождения, которые имеют структуру искусственного сообщения и содержат математические константы, универсальные для любой разумной цивилизации.

Он обвёл взглядом собравшихся.

– Другими словами: нас вызывают на контакт.

Тишина. Потом:

– Мы не можем знать этого наверняка, – сказал Томас. – Всё, что мы знаем – это структура. Интерпретация может быть ошибочной.

– Какая альтернативная интерпретация? – спросила Лена.

Томас не ответил. У него не было альтернативы. Ни у кого не было.

– Протокол первого контакта, – сказал Дмитрий. Голос ровный, профессиональный. – Параграф семь: при обнаружении сигнала предположительно искусственного происхождения экипаж обязан прекратить все передачи и ожидать инструкций с Земли.

– Задержка связи – семьдесят шесть часов, – напомнила Хань. – Сто пятьдесят два часа до получения ответа, если Земля ответит немедленно.

– Протокол не оговаривает задержку.

– Протокол писали люди, которые никогда не были дальше Луны, – сказала Лена. Её голос был спокойным, но Юн уловил в нём остроту. – Они не понимали, что значит ждать неделю ответа на вопрос «что делать».

– Протокол – это то, что у нас есть, – возразил Дмитрий.

– Протокол – это бумага. – Лена повернулась к Маркусу. – Командир, мы можем ждать инструкций. Но мы также можем анализировать данные. Слушать – не отвечать. Узнать больше, прежде чем принимать решения.

Маркус молчал. Юн видел, как он взвешивает варианты – осторожность против любопытства, протокол против здравого смысла.

– Голосование, – сказал командир наконец. – Что мы делаем в ближайшие двадцать четыре часа: следуем протоколу буквально – прекращаем анализ и ждём Землю – или продолжаем исследование данных, не отвечая на сигнал?

Руки поднялись. Юн считал: десять за продолжение, двое против. Дмитрий и Рашид.

– Решено, – сказал Маркус. – Продолжаем анализ. Связь с Землёй – как только будет что сообщать. Никаких исходящих передач в направлении сигнала.

Он посмотрел на Юна.

– У тебя сорок восемь часов. Найди, что они пытаются сказать.

Ночью – если «ночью» можно назвать период пониженного освещения – Юн сидел в командном модуле один. Наоми ушла спать; Хань работала в обсерватории; остальные разбрелись по каютам, унося с собой тревогу, которую никто не высказывал вслух.

Данные плясали на экране. Блоки, заголовки, структуры. Золотое сечение, встроенное в частоты, как подпись автора на картине.

Юн смотрел на них и думал о цифрах.

Всю жизнь он верил, что цифры – это правда. Чистая, неопровержимая, не зависящая от интерпретации. Но сейчас цифры говорили ему что-то, во что он не мог поверить. Что-то, что переворачивало всё, что он знал о вселенной, о человечестве, о своём месте в бесконечности.

Кто-то их ждал.

Кто-то знал, что они прилетят. Кто-то отправил сообщение так, чтобы оно пришло на 0.7 секунды раньше, чем включится приёмник – потому что хотел показать: я знаю о вас больше, чем вы думаете. Я знаю ваше расписание. Знаю ваши системы. Знаю вас.

И это было страшно.

Не потому что подразумевало существование чужого разума – к этой возможности Юн был готов теоретически. Страшно, потому что подразумевало асимметрию. Они знали о нас; мы не знали о них. Они отправили сообщение; мы только начинали понимать, что это сообщение. Они выбрали момент контакта; мы просто оказались здесь.

Юн вспомнил, что читал о теории игр первого контакта. Гипотеза «тёмного леса»: вселенная молчит, потому что любая цивилизация, которая обнаруживает себя, становится мишенью. Говорить – опасно. Слушать – безопасно. Поэтому все слушают и никто не говорит.

Но кто-то заговорил с ними.

Почему?

Он потёр глаза. Усталость наваливалась, как физическая тяжесть – недосып, стимуляторы, напряжение. Нужно было идти спать. Нужно было дать мозгу отдых.

Вместо этого он открыл новое окно и начал писать код. Анализатор паттернов, более мощный, чем те, что использовала Наоми. Если в данных была структура – он её найдёт. Если был смысл – он его извлечёт.

Пальцы стучали по клавишам. Цифры складывались в строчки. Строчки – в программу.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: а что если они не хотят, чтобы мы поняли? Что если сообщение – не приглашение, а предупреждение? Что если 0.7 секунды – это не демонстрация знания, а угроза?

Юн отогнал мысль. Цифры не угрожали. Цифры просто были.

Но руки на клавиатуре дрогнули. И он понял, что Лена имела в виду, когда коснулась затылка и сказала «показалось».

Иногда невозможное чувствуется раньше, чем осознаётся.

Утром Лена нашла Юна в командном модуле – он так и не ушёл.

Она стояла в дверях, держа в руках две чашки синтетического кофе. Юн обернулся – красные глаза, щетина, мятый комбинезон – и попытался улыбнуться.

– Ты не спал, – сказала она. Не вопрос.

– Нашёл кое-что.

Она подошла, протянула ему чашку. Кофе был горьким и едва тёплым, но Юн выпил его в три глотка.

– Показывай, – сказала Лена.

Он вывел результаты на экран. Анализатор работал всю ночь, перебирая комбинации, ища закономерности. И нашёл.

– Семнадцать типов данных, – начал Юн. – Но они не равнозначны. Смотри: вот этот тип встречается в каждом блоке. Вот этот – только в первых ста. Вот этот – только в последних.

– Иерархия?

– Больше похоже на… – он помедлил, подбирая слово, – …на слои. Как луковица. Внешний слой, средний, внутренний. И ещё что-то в самом центре, что я пока не могу декодировать.

Лена смотрела на схему. Её глаза двигались по экрану – быстро, сосредоточенно.

– Внешний слой, – сказала она. – Что в нём?

– Метаданные. Размер, контрольные суммы, маркеры синхронизации. Техническая информация для корректной передачи.

– Средний?

– Сложнее. Похоже на… – Юн замялся. Он знал, как это прозвучит. – Похоже на словарь.

Лена повернулась к нему.

– Словарь?

– Я не уверен. Но структура напоминает таблицу соответствий. Символ – значение, символ – значение. Как будто нас учат языку.

Она молчала. Долго, несколько секунд, которые растянулись в минуты.

– А внутренний слой?

– Не знаю. – Юн покачал головой. – Там другое сжатие. Другая структура. Пока не могу разобрать.

Лена отвернулась от экрана. Её рука легла на карман – автоматический жест, который Юн уже видел раньше.

– Юн, – сказала она, не глядя на него, – что ты думаешь обо всём этом?

Он не ожидал вопроса. За одиннадцать месяцев Лена ни разу не спрашивала его мнения о чём-либо, кроме технических вопросов.

– Я думаю… – он запнулся. – Я думаю, что цифры не лгут. И цифры говорят, что кто-то хочет с нами говорить. Кто-то, кто знает о нас. Кто ждал нас.

– Это пугает тебя?

– Да.

Она кивнула – медленно, как будто подтверждая что-то для себя.

– Меня тоже.

Повисла тишина. Не неловкая – другая. Тишина двух людей, которые впервые поняли, что чувствуют одно и то же.

– Моя мать, – сказала Лена вдруг, – работала над проектом SGL-прекурсора. Тридцать лет назад. Она анализировала данные с первых тестовых миссий.

Юн ждал. Он чувствовал, что она говорит что-то важное – не для отчёта, не для протокола. Для себя.

– Она нашла что-то. Я не знаю что – она никогда не рассказывала. Но после того как нашла… она отказалась лететь. Отказалась от всего, ради чего работала всю жизнь. И молчала до самой смерти.

– Почему?

– Не знаю. – Голос Лены был ровным, но Юн слышал в нём что-то – не боль, не гнев. Что-то похожее на голод. – Она умерла четырнадцать лет назад. Я везу её прах, чтобы развеять здесь, в точке, до которой она не добралась.

– Мне жаль.

– Не надо. – Она повернулась к нему. – Я рассказываю не для сочувствия. Я рассказываю, потому что… – она замолчала, и Юн увидел, как она борется со словами, – …потому что боюсь понять её. Боюсь, что найду то же, что нашла она, и сделаю то же, что сделала она.

– Замолчишь?

– Да.

Юн не знал, что ответить. Он не знал Лену достаточно хорошо, чтобы утешать. Не знал её мать, чтобы судить. Знал только цифры на экране – цифры, которые говорили невозможное.

– Мы найдём ответы, – сказал он наконец. Не потому что верил – потому что нужно было что-то сказать. – Вместе.

Лена посмотрела на него. Впервые за всё время он видел в её глазах что-то кроме сдержанности – что-то живое, что-то настоящее.

– Надеюсь, – сказала она. – Надеюсь, что мы найдём. И надеюсь, что нам хватит смелости рассказать.

К вечеру Хань подтвердила: данные продолжали поступать.